Тибет

Тибет

Тибет расположен на высоком плоскогорье, между высочайшими горами Старого Света – Гималайскими – на юге и горными хребтами, отделяющими его на севере от Восточного Туркестана и Монголии. С западной стороны его также ограждают горы, соединяющие эти два хребта. Такое положение среди высоких хребтов сделало Тибет малодоступным для соседних народов; несколько более доступны его восточные области, где страна понижается уступами и переходит в китайскую низменность. Сам Тибет не представляет также равнины, он весь изрезан горными хребтами в различных направлениях, хотя несколько меньшими, чем окраинные хребты, но тем не менее настолько значительными, чтобы иметь характер альпийских гор с снежными вершинами и глубокими долинами, в которых получают свое начало бесчисленные реки. Сами низкие долины Тибета находятся настолько высоко над уровнем воды в океане, что у нас, в России, такие места казались бы высокими горами.

От высокого положения страны зависит то, что, несмотря на южное положение Тибета, климат в нем очень суров. Жизнь Тибета представляет очень много особенностей, к тому же мало исследованных европейцами и потому имеющих привлекательность неизвестного, новизны. В последнее время путешественники стали чаще проникать в эту страну. Англичане, проходившие в Тибет с юга и юго-запада из Индии, очень яркими чертами описывают трудности перехода через Гималайские горы. Вершины Гималаев достигают до 25000 футов. Горные проходы, которые доступны людям, лежат несколько ниже; но и они достигают до 19–20 тысяч футов. Вся органическая жизнь, всякая растительность на этих высотах уже исчезает, горячие лучи солнца не везде успевают растаивать лед и снег, выпадающий на горах, и приходится иногда идти по целым неделям по снеговым полям или взбираться и спускаться по ледниковым скатам, зияющим под ногами путников своими трещинами.

Вьючных животных при таких переходах через ледники часто приходится оставлять, так как трудно для них заготовить корму, и весь багаж переносится обыкновенно людьми. Путешественник в Гималаях, находясь в южных широтах, под ослепительно ярким солнцем, тем не менее испытывает сильный холод, ночуя без огня и горячей пищи, нередко рискует замерзнуть. Но, несмотря на все невзгоды, люди, побывавшие на этих неприступных Гималайских вершинах, не могут без восторга говорить о красотах этих снежных, великанов, стоящих в полном безмолвии, при необыкновенной прозрачности воздуха и синеве неба, блистающих своим ослепительно снежным покровом.

Путешественник Пржевальский, проникавший в Тибет с севера через Туркестан и Монголию, описывает посещенный им край очень непривлекательными красками. Горы и здесь протянулись несколькими параллельными хребтами с востока на запад и также преграждают путь, хотя они и значительно ниже Гималайских. Зимою на них очень холодно, а летом свирепствуют туманы и бури; кроме того, бесчисленные горные реки, разливаясь летом, затрудняют путешествие. Вследствие постоянно неблагоприятных условий, здесь тянутся огромные пустыни, почти совершенно лишенные растительности или покрытые бесконечными болотами.

В общем весь Тибет может быть разделен на три, резко между собой различающиеся, части: 1) южную, к которой относятся высокие долины верховьев Инда и Брахмапутры; 2) северную, представляющую столовидное плато с рядом тянущихся по нему хребтов, и 3) восточную, альпийскую горную страну. Здесь, в северных и восточных горах Тибета, получают начало величайшие реки Китая – Желтая, Голубая и Камбоджа.

Благодаря южному положению страны и богатому орошению, Тибет, несмотря на суровость климата горных вершин, обладает богатыми пастбищами в своих северных долинах, а в средней и южной своих частях богат и древесной растительностью; при благоприятных условиях там растут даже фруктовые деревья – яблоки, персики, орех. Северный Тибет по хлебопашеству своему напоминает наши поля. Там сеют пшеницу, овес, гречиху и ячмень, который заменяет нашу рожь. Он сеется там, где уже не могут вызревать другие хлебные растения; в странах южных хлебопашество более походит на китайское: посевы там разнообразнее, более сеется бобовых растений и овощей, и поля дают по две жатвы.

У соседей-монголов северная часть Тибета носит название «страны зверей»; и действительно, здесь, в странах, почти недоступных для жизни человека, пасутся огромные стада антилоп, коз, яков, куланов или диких ослов. В горах много также аргали, особых баранов с огромными, круто свитыми рогами. Кроме этих травоядных, водится здесь также особый тибетский медведь и кярс – зверь, похожий на лису. Медведь питается главным образом пищухами, небольшим зверком, всегда во множестве водящимся в каменных горных россыпях, а также молодыми козами и антилопами. Самое большое из тибетских животных – дикий як, бык, больше нашего домашнего, с длинной пушистой шерстью на боках и хвосте. Цвет шерсти у яка почти всегда черный, рога и копыта сравнительно небольшие; несмотря на свою массивность, як легко прыгает и умеет ходить по самым неприступным горным тропинкам; любит он более всего открытые болотистые равнины, поросшие в изобилии жесткой осокой. Яки держатся большими стадами и отличаются от обыкновенного быка тем, что не мычат, а, скорее, хрюкают, как кабаны.

Жители Тибета приручили яка, и в домашнем состоянии он им очень полезен. На нем ездят, едят его мясо, питаются его молоком и стригут шерсть. Кроме яков, тибетцы держат также обыкновенных коров и большие стада баранов и лошадей. Тибетский баран очень крупен и имеет густую, мягкую шерсть. Лошадь тибетская на севере также велика и очень вынослива, на юге водится мелкая порода лошадей, очень резвых и пригодных в горных странах.

Птиц в Тибете мало; богат он только крупными хищниками и куриными.

Населяют тибетское нагорье тангуты. Они делятся на множество отдельных племен, но не различающихся между собой по наружности и языку. Тангуты почти все среднего роста, крепкого сложения, имеют красновато-коричневый оттенок кожи, черные, прямые волосы и глаза черные, живые, иногда очень большие. Наружностью и сильной впечатлительностью тангуты напоминают цыган или итальянцев.

Тибет разделяется на шесть больших провинций. Часть этих провинций подчиняется китайскому правительству, жители других подчинены своим наследственным князьям, и, кроме того, все тангуты признают над собой власть духовного владыки, так называемого Далай-ламы, живущего близ столичного их города Лхасы, на горе Потала. Китайский император также считает Тибет подвластной себе страной и держит в нем постоянно двух своих сановников и небольшое количество войска. В Лхасе, при Далай-ламе, находится еще постоянно светский правитель, которого называют «царь закона», по-монгольски – номык-хань, а по-тибетски – дезн. Он правит народом вместе с четырьмя выборными из народа правителями; все они, а также и китайский уполномоченный составляют верховный совет; кроме этого высшего правительственного учреждения, есть еще государственное казначейство и суд.

Тибет, впрочем, еще такая первобытная страна, что административное устройство ее несложно. Подати собирают натурой, – известную долю с имеющегося у хозяина стада, известную долю урожая или товара. Сборы эти облегчаются тем, что отдельные владельцы собирают сами с своих подданных и потом уже от себя вносят в центральное управление.

Войска у тибетского народа очень мало, но зато, в случае надобности, весь народ несет военную службу.

Многие тангутские племена так дики или так воинственны, что постоянно живут разбоями; они или грабят соседних китайцев и монголов, или нападают на караваны купцов и поклонников, идущих на поклонение к Далай-ламе и другим религиозным святыням. Особенно прославилось своим разбойничеством племя голыков. Они кочуют в северо-восточном углу Тибетского нагорья. Мы были в Тибете только в самой северной его провинции, в Амдо, и лично нам нападения разбойников не приходилось испытать; но, проходя от китайского пограничного города Синина к богатому тангутскому монастырю Лаврану, нам пришлось переходить горные степи, на которые выезжают обыкновенно голыки пограбить путешественников.

Китайские власти пограничного местечка очень боялись, что разбойники нападут на нас, и распорядились, чтобы двадцать китайских солдат сопровождали нас, и, кроме того, было приказано, чтобы двадцать тангутов, живущих в ближайшей деревне, также ехали с нами через опасные места. Мы нашли, что такой конвой из 40 человек уж слишком велик, притом китайские солдаты так униженно, становясь на колени, упрашивали, чтобы мы не брали их на явную смерть, что мы увидали всю бесполезность таких проводников и отпустили их; зато тангуты оказались настоящими охранителями. Из деревни с нами выехал отряд человек в двадцать под предводительством опытного старика. Все они были вооружены с ног до головы: в руках были пики, за спинами – ружья (кремниевые), за поясом – огромные сабли. В отряде были люди всех возрастов, даже мальчики; все держались известного порядка как в дороге, так и на ночлегах; всю ночь содержался караул, и мы спали спокойно, просыпаясь лишь от протяжных сторожевых окликов наших охранителей.

Рассказывали нам также, что во время дунганского восстания в Китае, бывшего в 60-х годах, многие тангутские деревни превосходно оборонялись от неприятеля. В горах, где были их деревни, были построены укрепленные высокими глиняными стенами дворы, с крепкими воротами; на высоких, удобных для наблюдения, горах были расставлены караулы, которые, при виде неприятеля, зажигали солому, выставленную на шестах. Эти сигнальные огни извещали всю окрестность о нашествии неприятеля. В это время женщины, дети и скот собирались в укрепленные дворы, а мужчины брались за оружие и отбивали неприятеля. Монастыри тангутские также защищали свои стены. Все молодые монахи должны были нести военную службу и содержать караулы. Рассказывали мне также об одном племени тангутов, что у них во время войны за каждым воином на войну должна идти женщина, его сестра или жена; она обязана заряжать во время битвы ружье и держать наготове другое оружие. Так как все почти тангуты хорошие охотники, меткие стрелки, то понятно, что такой народ, и не имея большого войска, может хорошо воевать с племенами, его окружающими.

Жилища у тангутов бывают трех родов. Одни племена, которые кочуют с своими стадами, живут в черных шерстяных палатках, покрытых материей домашнего приготовления, сотканной из шерсти яков. Верх палатки бывает почти совсем плоский, так как она укреплена на нескольких деревянных кольях. Внутри из глины сбит небольшой очаг, где разводят огонь; вокруг стен набрасывают кучи хворосту, прикрывши его кошмами или шкурами, на которых спят; иногда один угол палатки занимает мелкий скот.

Там, где есть лес и возможно хлебопашество, тангуты живут в деревянных домах. Иногда это – огромная, грубо срубленная, почти темная изба, с потолком из накатника. Местами постройки лучше, бывают верхние этажи или, по крайней мере, летние светелочки над одной частью дома. Иногда такие светелочки соединены одна с другой галереями. Чаще всего тангутские деревянные постройки напоминают курные избы наших белорусов. Внутри большой избы, направо или прямо от входа, устроены деревянные нары. Перед ними во всю ширину избы протягивается сбитый из глины очаг с печурками у самого пола и вмазанными сверху котлами; а таких котлов бывает три-четыре пары. Избы часто бывают разделены деревянными перегородками до половины высоты комнаты на несколько отделений. У противоположной стены устроены ясли, и туг же стоит дойный скот. Бывает и так, что на дворе две избы, а между ними укрытый со всех сторон темный скотный двор. Эти дворы, обычай тангутов селиться деревнями, околицы, загороженные пряслами, и кругом деревни поля с нашими сортами хлебов – с овсом и гречихой, очень напоминали нам в Тибете нашу родину.

Там же, где хлебопашество и, следовательно, оседлая жизнь возможны, а лесу нет, тангуты переняли китайский способ постройки – из сырцового кирпича. В городах или, еще чаще, в монастырях (так как городов в Тибете очень мало) дома бывают в два и три этажа. Внизу дома всегда одно большое, не разгороженное помещение, где находится скот, и один угол занимает кухня с очагом. Вверху устраиваются комнаты, с деревянным, гладко оструганным полом и со множеством окон. Комнаты вверху разделены дощатыми перегородками. Иногда здесь стены и потолки покрыты живописью, а полы – коврами. Каждая тибетская постройка несколько шире книзу и уже кверху; кроме того, в большом обычае в одном конце дома подстраивать башенку или светелку. Тангуты любят также устраивать балконы и галереи. Часто они сидят на плоских кровлях своих домов.

Мебели, даже и в богатых домах, бывает мало; спят на нарах, покрытых коврами; сидят прямо на коврах. В комнатах есть только маленькие, пестро раскрашенные столики, а иногда шкафы или полки для книг.

Посуда в богатых домах – металлическая, чаще из красной меди. Она украшена резьбой, и ее выставляют на полках. У бедных посуда деревянная, а у кочевников посудой служит и бараний желудок, и бычачий пузырь, и даже рога быков, – в них наливают масло и молоко. Пищу варят в железных котлах; посуду, по большей части, держат ужасно грязно.

Главную пищу тангутов составляет дзамба; это – поджаренный ячмень, смолотый в муку. Ее едят, обыкновенно, подмешивая к чаю; последний составляет необходимую потребность всякого тангутского семейства. Кочевники питаются больше молочными продуктами; заготовляют впрок сыр – чура, похожий на высушенный творог. Богатые, конечно, едят мясо, вареное и жареное, и в пирогах; впрок мясо заготовляют, провяливая его на ветру. Во время дороги или после длинного голоданья едят мясо сырым, причем его рубят, как для котлет. Тангуты любят также вареный рис, овощи и зелень. Бедняки собирают для еды дикие травы и корни (некоторые виды папоротника, корни травки Potantilia anzerina и корни одного вида Poligonum.).

Одеваются тангуты главным образом в овчинные шубы, шьют также халаты из домашнего сукна; летом носят одежду из бумажных материй, покупая последние у китайцев. Шапки и воротники у шуб предпочитают делать из белой мерлушки; верх шапки обшивают всегда чем-либо черным или красным; подкладку под воротниками тоже делают красную. Богатые кроют свои шубы и халаты яркими шелковыми материями или сукном и любят опушать их рысьими и тигровыми мехами. Халат принято спускать с правого плеча, и часто при этом правая рука, правое плечо и часть груди остаются голыми; так же поступают и женщины. Шубу и халат подпоясывают кушаком, причем халат всегда мешком висит сверх кушака и поддергивается так, что ноги выше колен остаются не покрыты шубой. На ногах носят или сапоги кожаные, или цветные чулки из материи, или же лапти из пеньки.

Волосы амдоские тибетцы заплетают в косу, а жители провинции Кам распускают по плечам, как наши священники. Молодые женщины заплетают волосы во множество мелких косичек или же носят две косы, распущенные по спине, и у всех, как молодых, так и старых, бывает на косах множество всяких украшений. Украшения эти разнообразны до бесконечности; иногда такой убор на косах висит до самых пят и весит несколько футов: тут найдутся и медные бляхи, и морские раковины, и камни, и бисер, и вышивки шелками и шерстью по материи.

Все тангуты вообще очень любят украшения: мужчины носят иногда серьгу в ухе, а женщины бывают увешаны массою различных украшений; серьги их иногда достигают величины браслет, а браслеты и всякие подвески изобилуют даже в костюме бедных тангуток; на поясе у них висят всегда три крюка: один – для ключей, другой – для игольника и всякой мелочи и третий – для поддерживания подойника. Головные уборы знатных тангутов бывают сплошь унизаны жемчугом, кораллами, изумрудами. Костюмы, особенно женские, очень разнообразны у различных племен или даже у одного племени, но в различных деревнях.

В окрестностях Лхасы есть один очень странный обычай или странная мода. Тамошние женщины покрывают свои лица черной краской, которую они приготовляют из сажи и сока какого-то растения. Это, впрочем, по уверению путешественников, не мешает тамошним женщинам нравиться и быть хорошенькими. Женщины тибетские держатся свободно, они полноправные хозяйки в доме и отличаются большою веселостью.

Другой обычай, соблюдаемый тибетцами в Южном Тибете, еще удивительнее для нас. Там все братья в доме имеют одну жену; считается она женой старшего брата.

Делается это, говорят они, для того чтобы имущество братьев не разделялось. В Амдо тангуты имеют по одной жене. Женятся тангуты не рано, в том же возрасте, как у нас; по вспыльчивости нрава, между супругами нередко бывают ссоры; случается, что супруги разводятся.

На свадебных пирах мужчины и женщины участвуют вместе; они хором поют старинную эпопею о царе Гэсэре, причем одни части поэмы поют мужские голоса, другие – женские. Есть, кроме поэмы о Гэсэре, и другие песни. Есть у тангутов также и пляски; последние казались нам неграциозными.

Кроме свадебных пиров, молодежь сходится также на посиделках; иногда в летние ночи собираются где-нибудь на лужайке с веретенами[135]; тут и работают, и болтают, и песни поют.

Детей тангуты очень любят, но берегут их больше от злого глаза, а от грязи нисколько не берегут. Не знаю, моют ли они их когда-нибудь. В виде ласки нежная мать намазывает сына или дочь коровьим маслом; при сухости воздуха и обычае ходить полуголыми, это очень полезный обычай, – смягчает кожу. Несмотря на любовь к своим детям, тангуты при обучении и воспитании бьют их, иногда довольно жестоко.

Покойников своих северные и восточные тангуты, живущие в лесистых местах, сжигают, южные – бросают на съедение зверей и птиц и сжигают только лиц почетных. В столице их, Лхасе, есть особый класс людей, обязанных убирать покойников из города. Если у умершего бедняка нет в Лхасе родственников, которые позаботились бы об его погребении, то эти погребальщики обходятся с трупом без всякого почтения: привяжут его веревкой и тащат через весь город, волоча по земле. За городом есть особо назначенное место, где бросают трупы; здесь грифы и другие хищные птицы уже сидят в ожидании своей добычи. Чтобы труп скорее был уничтожен, погребальщики разрубают его на мелкие части. Тангуты думают, что чем скорее будет уничтожен, убран с лица земли этот, никому более ненужный предмет, тем лучше. Тех покойников, которых сжигают, завертывают предварительно в хлопчатую бумагу и обливают маслом; над остатками костей насыпают земляной холмик.

Об умерших молятся и дни их кончины вспоминают; иногда родные, ради успокоения душ своих усопших родственников, накладывают на себя разные обеты, например, не говорить в течение суток или нескольких дней.

О характере тангутов говорят путешественники очень различно: одни считают их мрачными, недоверчивыми, жадными и скупыми; другие, напротив, считают их веселыми, преданными своим друзьям до самоотвержения, до ревности, а недоверчивыми считают их только с чужими.

Мы, сравнивая тангутов с другими известными нам кочевниками, находили их очень негостеприимными. Киргиз или монгол всегда готов принять путника в свою палатку и разделить с ним свой обед и предложить чаю или молока, даже если это будет их последняя пища; не то с тангутами. Злые, огромные псы всегда стерегут вход в их палатку или привязаны у ворот дома. Даже односельчане не входят на двор соседа без того, чтобы не вызвать хозяйку дома за ворота. Часто пришедший долго кричит у ворот, не смея войти в них, хотя бы они были открыты. Так строго соблюдают тангуты то свое правило, что каждый дом есть замок, неприступный для всех, кроме его обитателя. Паломники, проходя по тангутской земле, никогда не бывают принимаемы под кровлю частного дома; пищу тангуты им выносят на дорогу, но ночевать не пускают.

Говорят, что тангуты склонны к торговле и что они хорошие торгаши и неумолимые кредиторы.

Должно думать, что они также хорошие администраторы; по крайней мере, монастыри, управляемые тангутами, почти всегда процветают, как в материальном отношении, так и в отношении духовной дисциплины и внешнего благочиния.

Музыку и пение тангуты, по-видимому, любят. Играют часто на флейтах; есть и струнные инструменты; струны перебирают зубом лани. В народе множество всяких сказок, басен, песней и рассказов; между ними самая популярная поэма о царе Гэсэре. Книги можно встретить почти в каждом тангутском доме, но они, по большей части, религиозного содержания. Грамотность между тангутами довольно распространена: в знатных семействах грамотны и даже начитанны бывают и женщины.

Образование тангутов носит преимущественно религиозный характер.

Что касается религии, то в старину в Тибете была вера в добрых и злых духов.

Каждая местность, каждая река, каждое озеро, каждое человеческое жилье имело своего духа-покровителя; у всей страны был также общий покровитель. Религия тибетцев состояла в заклинаниях и призываниях духов. Впоследствии, в VII столетии нашей эры, тибетцы приняли новую религию от соседних с ними индийцев – веру в будду Сакиямуни.

Легенды рассказывают, что Сакиямуни был индийский царевич, по имени Сидхдарта, родившийся чудесным образом; при рождении отцу его было предсказано, что Сидхдарте со временем будет принадлежать весь мир. Отец окружил царевича роскошью, выстроил ему великолепный дворец, окруженный садами и рощами, и особенно заботился о том, чтобы сына его не коснулась никакая печаль и забота. Окруженный красавицей-женой, сыном, товарищами и преданными слугами, царевич Сидхдарта жил очень весело, но никогда не оставлял своего дворца. Однажды царевич захотел посмотреть, как живут люди в том городе, который находился вокруг его дворца. Вышедши из южных ворот дворца, он встретил больного калеку; вид его был жалок и неприятен. Царевич возвратился и пошел в другие ворота; там встретил он дряхлого старика, и эта встреча была ему неприятна он пошел в третьи ворота, но здесь ему встретились похороны.

Вид мертвого человека поразил царевича еще более. Тут только он в первый раз задумался о том, что земные радости непрочны, что всех людей постигает старость и смерть, а многих, кроме того, – болезни и нищета. Это так опечалило царевича, что он оставил дворец и стал вести жизнь пустынника, стараясь придумать средство помочь людям в их бедствиях. В Индии в то время религия была браминская: это было язычество с обширным пантеоном богов, с очень разработанным религиозным учением, с богатой литературой и сильным жреческим сословием. Люди разделялись на касты, и высшая из них была каста браминов; простой народ находился в презрении, угнетении и бедности.

Браминисты верили в переселение душ, т. е., что по смерти душа человеческая должна продолжать жизнь, переселяясь в другое существо, в человека или в животное в том случае, если она, во время своей земной жизни, не возвысилась, а, напротив, упала в нравственном отношении. Чтобы достигнуть жизни блаженной, по мнению браминов, надо было вести суровую, аскетическую жизнь, и они проповедовали умерщвление плоти, пост, истязания тела. Царевич Сидхдарта также изучал сначала браминскую религию и предавался самому строгому аскетизму, но в этом он не нашел утешения. Однажды ему пришла мысль, что человек для того чтобы не испытывать никаких горестей, не должен быть привязан к радостям жизни и даже к самой жизни, что если он будет равнодушен к жизни и к ее радостям, то ему и утрата этих радостей и жизни не будет мучительна. После этого он стал учить, что для спасения людей нужна только чистая, мирная жизнь, незлобие, нестяжательность, любовь ко всему живущему и полное отречение от всех человеческих страстей.

Человек, отказавшись от страстей и от любви к жизни, достигнет тем самым вечного покоя, т. е. не будет больше рождаться в этом мире, а погрузится в нирвану, т. е. в состояние полного бесчувствия, небытия. Ученикам своим он заповедал не жениться, чтобы не иметь привязанностей и, кроме самой необходимой пищи и одежды, не иметь никакого имущества. Так и было: его последователи образовали монашеские общины и жили, переходя из селения в селение, питаясь подаянием. Однако, вскоре после смерти будды Сакиямуни, его учение, такое простое и ясное, затемнилось, – многое вошло в него из учения браминского: у первых же буддистов появилось учение, что будда Сакиямуни был собственно не первый будда, т. е. не первый святой, посланный в мир для спасения людей, что он был пятый, и после него будут еще новые будды, что есть один верховный или первоначальный будда, так называемый Ади-Будда, который всегда был, есть и будет.

Буддисты веруют, что Сакиямуни, будучи человеком, достиг божественной славы и по смерти погрузился в нирвану, а следовательно, и сочувствовать людям не может, но что он, как и другие четыре будды, бывшие до него, чтобы не оставить человечество без божественной помощи, при отходе в нирвану, оставили после себя какие-то божественные существа: это – бодхисаттвы. По мнению буддистов, бодхисаттвы, пребывая постоянно в мире духов, иногда воплощаются на земле, входя в тело какого-нибудь новорожденного ребенка. Таким образом у буддистов появилось несколько божеств и множество перерожденцев, т. е. людей, в которых воплощаются боги. Таких лиц буддисты-тибетцы называют тсораб-лама, а монголы – хубилганами, кутухтами и гэгэнами.

Особенно почитаемое буддистами божество называется Амитава. Буддисты думают, что он правит миром душ умерших блаженных, но еще не достигших святости; мир этот – нечто вроде нашего рая, но чисто материальный; земля, вода и деревья там необыкновенно красивы, а люди или души умерших, не нуждаясь ни в чем материальном, живут, совершенствуясь духовно и готовясь вступить в нирвану. Мир этот буддисты называют Суккавади.

Бодхисаттва Манджушри дает земную мудрость и покровительствует знанию. Третий – Авалокитеешвара, Хонциим, или Арья-Бало, как зовут его монголы, – представитель милосердия. Про него рассказывают, что, находясь в царстве Суккавади, видя бедствия людей на земле и что ад наполняется каждую минуту грешниками, он пришел в отчаяние и пожелал, что лучше бы ему было не существовать, и, вследствие этого желания, голова его разлетелась на тысячу кусков; Амитава собрал эти куски, составил из них одиннадцать голов и обещал, что со временем настанет такое время, когда бедствия людей прекратятся. С тех пор изображения Арья-Бало стали делать с одиннадцатью головами и с тысячью руками.

Буддисты считают это божество самым милостивым и обращаются к нему с молитвой во время бедствий. Тибетцы называют его Ченрези и считают особенным покровителем своей страны.

Будущего будду, который должен прийти, тибетцы называют Шянба, а монголы – Майдари; изображения его иногда делают в виде огромного белого слона, а иногда – в виде юноши с добрым цветущим лицом. Вообще всех своих добрых богов буддисты изображают вечноюными, сидящими в покойной позе, с поджатыми ногами и с улыбающимися лицами. Кроме этих спокойных, мирных божеств, буддисты признают, что бодхисаттвы принимают вид божеств грозных, и их изображают в самых отвратительных видах, с злыми лицами, увешанных человеческими черепами и топчущих ногами людей.

У тибетцев эти злые божества носят название докшитов, и призывания их особенно часты, благодаря, вероятно, тому, что прежняя их религия, добуддийская, признавала много злых духов. Вообще в первое время религия буддийская в Тибете, по-видимому, мало походила на чистое учение, проповедуемое Сакиямуни. Тибетские монахи вели жизнь самую невоздержную, их молитвы состояли в том, что они производили заклинания злых духов и занимались волшебством. Все они были женаты и к монастырям, храмам и статуям богов никакого уважения не имели.

В XIV столетии в Северном Тибете, в провинции Амдо, появился ученый монах или лама Цзонкава, который проповедовал, что надо исправить религию, что монахам следует жить по-монашески, в монастырях, а не семейной жизнью, что следует учиться, изучать священное писание, изучать науки, чтобы духовным лицам возможно было помогать людям, обремененным житейскими заботами. Весь Тибет тогда разделился: одни признавали Цзонкаву за святого и последовали его учению, другие остались приверженцами старой веры. Цзонкависты стали носить желтую одежду как это было принято индийскими буддистами, а староверы остались в красных одеждах, и духовенству своему дозволяют семейную жизнь. Эта старая вера называется в Тибете Бон, и поныне в Тибете есть места, где ее придерживаются, и есть монастыри красношапочников[136].

По смерти Цзонкавы, последователи признали его святым. Вскоре после этого очищения веры, совершенного Цзонкавой, тибетцы признали, что их божественный покровитель Ченрези для поддержания чистоты веры решил воплощаться на земле в виде земного правителя Тибета и всего буддийского мира. С тех пор в Тибете появился Великий Лама, или Чжамцо Ринбоче, что в переводе значит: «океан драгоценности». Нам он известен под монгольским именем Далай-ламы (далай – «море» по-монгольски).

Первый Далай-лама родился в царском семействе, и первое время все его преемники рождались в той же семье.

В то же время в юго-западной части Тибета появляется воплотившийся бодхисаттва Амитавы. Его хубилган делает постоянным настоятелем большого монастыря Таши-хлумбо и правителем области, принадлежащей этому монастырю. Его называют Бончен-Ринбоче – «сокровище мудрости», или по-монгольски – Бончен-Эрдени.

Кроме этих очень уважаемых хубилганов, у буддистов существует много других. Есть хубилган Цзонкавы, Джаян-Джанасын; памяти этих хубилганов посвящены огромные монастыри в Тибете. Есть также хубилганы-женщины. В Тибете такая воплощенная богиня живет в настоящее время в монастыре на острове озера Палт. Она считается покровительницей всей окрестной страны, и стрелять дичь в ее владениях строго запрещено, так же как и ловить рыбу в озере, на котором она живет. Есть даже благочестивый обычай покупать рыбу, пойманную в окрестностях, и пускать ее в священное озеро, где она уже не может погибнуть. Женщина эта считается как бы настоятельницей монастыря, братия в котором – монахи.

Есть еще две женщины – хубилганы; они называются: одна – Цаган-Дара-Экэ, другая – Ногон-Дара-Экэ что значит: Белая и Зеленая Дара-Экэ. В настоящее время Дара-Экэ рождаются в Монголии, но некогда, в одно из своих ранних перерождений, они были женами тибетского царя Срон-Тзан-Гамбы, и они-то и просветили царя, а за ним и весь народ светом буддийской веры.

Чтобы познакомиться с тем, как находятся хубилганы, мы расскажем, как это делается с Далай-ламой, – со всеми другими хубилганами поступают точно так же, только, сообразно их важности, обстановка их бывает различна: одни воспитываются боле тщательно, другие – проще.

После смерти Далай-ламы, тибетское духовенство, ламы, занимающие главные должности в государстве, удаляются в один из храмов, и, после многих молитв, поста и чтения священных книг, они получают откровение, что дух божественного Ченрези должен возродиться в младенце с такими-то и такими приметами. Принеся благодарственные молитвы за божественное откровение, ламы расходятся и оповещают по всем городам и местечкам о приметах будущего Далай-ламы. Когда в народе разойдется весть об этом, многие родители, имеющие у себя детей подходящего возраста, представляют их на осмотр лам или извещают об этом лам, и они едут в дом родителей ребенка убедиться, точно ли приметы ребенка совпадают с указанными свыше. Наконец, в одном мальчике все приметы найдены, его берут во дворец вместе с его родителями или, по крайней мере, вместе с его матерью, которая кормит грудью новорожденного. Часто выбор падает на ребенка незнатных и даже бедных родителей.

Отец и мать обрадованы: их сын – святой мальчик и будет в то же время земным владыкой Тибета.

Мать новорожденного окружают ламы; они беспрестанно останавливают ее, следят за каждым ее шагом, особенно строго наблюдают они за тем, что касается кормления и ухода за ребенком. Ламы ни на минуту не выпускают с глаз ребенка, – им хочется убедиться, действительно ли в него переселился дух покойного Далай-ламы; с этой целью ребенку часто показывают вещи покойного ламы: если ребенок тянется к ним, если называет их своими, когда ему показывают их, монахи убеждаются, что это действительно тот ребенок, которого они ищут.

Когда ребенок начинает понимать и говорить, его прежде всего учат произносить молитвы, и приставленные к нему ламы начинают его знакомить с тем славным прошлым, в котором душа этого ребенка принимала участие, живя в своих прежних воплощениях.

Лет трех-пяти ребенка уже берут от матери, – его пора серьезно учить; мать же удаляют из дворца, дарят ей дом, где она и продолжает вести свой прежний образ жизни.

Изредка ей позволяют посещать сына, но это уже не ее ребенок, а монах, готовящийся принять посвящение. Семи лет, если ребенок здоров и понятлив, успел заучить несколько молитв и выучить священную грамоту, на которой написано священное писание, и тибетскую, – его посвящают в монахи, прямо в большой чин, и делают тогда же настоятелем главного монастыря в Тибете. Мальчик ведет суровую жизнь: он обязан поститься по своему званию монаха, должен участвовать в богослужении и в известные дни принимать поклонников и давать им свое благословение. Во время приемов и во время богослужения этого семилетнего настоятеля, в богатых желтых ризах, с огромной, украшенной драгоценностями шапкой на голове, садят на престоле, поддерживаемом золотыми львами; сидит он, обращенный лицом к народу, ему кадят из золотой кадильницы курения. Длинный ряд его служителей, важных лам, становится по обе стороны его кресла.

После молитвы, обращенной к Ченрези, один из священнослужителей подает ему чаю, наливая из золотого чайника, другой подносит ему на блюде рису; после того как священная особа возьмет щепотку рису и выпьет чай, все оставшееся в чайнике и на блюде разделяется между присутствующими. Чай выпивается тут же с величайшим благоговением, а рис многие благочестивые люди завязывают в платок, чтобы отнести своим домашним эту освященную пищу. После раздачи рису поклонники, один по одному, подходят к престолу, делают земной поклон перед Далай-ламой, а он притрагивается к голове подходящего особым жезлом или чем-то вроде колокольчика, сшитого из шелковой материи, затем поклонники удаляются. Лицам, наиболее почетным из среды поклонников, Далай-лама жалует иногда шелковый платок (платки бывают различных достоинств и ценности).

Дворец Далай-ламы представляет замечательное зрелище. Построен он на холме; входят туда по дороге, обсаженной с обеих сторон деревьями. В первом этаже большая неразгороженная зала; в ней, кроме молитвенных мельниц по бокам, ничего нет; из нее выход на двор и со двора вход во второй этаж; здесь стоит огромная статуя белого слона, такая большая, что занимает все три этажа здания: в первой зале желающие поклониться этому изображению бога Майдари обходят вокруг статуи, потом поднимаются на галерею, которая идет вокруг туловища слона и, наконец, по галерее третьего этажа обходят вокруг головы изображения. Выйдя из здания со слоном, входят во дворец, где Далай-лама принимает поклонников. На дворе этого дворца находятся пять намогильных памятников, поставленных над телами прежде живших Далай-лам. Между ними один богато украшен золотом.

С этого двора открывается великолепный вид на окрестности и город Лхасу, лежащий у подножия холма. Все описываемые здания построены по уступам холма Поталы, связаны между собой общими кровлями, лестницами, галереями, и если смотреть на них снизу, от подножия холма, то они представляют вид как бы одного цельного здания (они известны под именем Красного дворца). Вокруг по горе теснятся другие здания храмов и монастырей.

Город, лежащий в долине на берегу небольшой речки, тоже наполовину наполнен храмами и монастырями; в нем находится только небольшое число частных домов, принадлежащих знатным лицам.

Жилища купцов, бесчисленные гостиницы, назначенные для приема поклонников, посещающих Лхасу со всех концов мира, и лавки находятся в предместьях города. Кроме тангутов, в городе живет много индийцев – ремесленников и торгующих кашмирцев; последние – мусульмане, для них есть на окраине предместья мечеть. Главное оживление придают городу толпы богомольцев: здесь можно встретить и китайца, и жителя России – бурята и монгола, и жителя жаркой Индии, – все они в своих разнообразных национальных костюмах составляют толпу на улицах и наполняют храмы. Особенно много народу стекается в Лхасу ко дню религиозных праздников; процессии праздничные здесь бывают очень великолепны и многолюдны.

В окрестностях города есть много очень больших монастырей; в ближайшем из них к городу находятся хорошо устроенные школы, в которых монахи изучают науки (монахов и учеников насчитывают здесь до семи тысяч). В нескольких верстах от Лхасы есть монастырь Capa с 5000 монахов. Самым замечательным монастырем считается Галдан, основанный Цзонкавой, в нем до 3000 монахов.

В каждом монастыре есть гэгэн или хубилган какого-нибудь буддийского святого. Монахи в тибетских монастырях, кроме молитвы, занимаются также науками и искусствами.

Они разделяются обыкновенно на четыре группы: одни из них церковнослужители, другие изучают медицину, третьи – науку или живопись и ваяние, необходимое для религиозных целей, четвертый, наиболее почтенный и наиболее строгий по обряду, класс монахов изучает высшую буддийскую мудрость.

Монастыри управляются выборными властями. В монашество поступают иногда дети; сначала они произносят малые обеты, затем, лет 13, выучивши молитвы и некоторые правила, они могут принять второе посвящение, а вскоре за тем и третье.

Одежду монахи носят старинную индийскую, – не халат или шубу, как миряне-тангуты, а юбку и плащ или просто кусок материи аршин в пять длиной; этот кусок они обертывают вокруг верхней части тела, оставляя часто правую руку и плечо голыми; голову не принято покрывать шапкой, прикрывают ее, в случае надобности, тем же плащом; в храм монахи должны входить босые. У некоторых монахов в руках большая черная чаша; это в воспоминание той чаши, которую носил Будда для сбора подаяний, живя на земле.

Мы лично видели два больших тибетских монастыря: один в северо-восточном углу Тибета – монастырь Лавран с гэгэном Джаяни-Джапасын. Стоит он в горах, высоко, где уже и хлеб не родится, и деревья не растут, но горы вокруг пологие, поросшие хорошей травой; жителей, деревень кругом не было видно далеко. И вот в таком-то пустынном и неприветном месте нашли мы монастырь, точно городок какой-нибудь, чистый, красивый, с двухэтажными каменными зданиями, с высокими храмами, на кровлях которых блестят золотые вазы с молитвами, по буддийскому обычаю, и над входами – изображения ланей и колеса: эти изображения тоже всегда золотят, и они далеко виднеются над плоскими кровлями храмов. Самые храмы выбелены, а нижние их этажи окрашены в красный и черный цвет. Улицы монастыря местами мощены плитами или просто чисто выметены.

Жили мы в этом монастыре недолго. Некоторые из нас ходили на поклонение гэгэну. Зала, в которой он принимал, была сверху донизу разрисована – и потолок и стены, и убрана всякими вазами, фонарями и этажерками. Гэгэн сидел на троне на семи атласных желтых подушках; на нем была желтая атласная мантия и шапка в роде короны, расширяющаяся сильно кверху. После земного поклона, который делали перед ним, он благословлял пришедших, прикасаясь к голове молитвенником, некоторым повязал на шею маленькие кусочки белой материи.

Кругом монастыря ограды никакой не было, только во всю длину его тянулся навес, и под этой кровлей стоял длинный ряд молитвенных мельниц. Это были огромные, чуть не саженной вышины, барабаны, вертящиеся на своей оси; снаружи они раскрашены и на них написаны молитвы; внутри барабанов тоже были свитки с молитвами. Богомольцы, идущие в монастырь, идут вдоль всего навеса и руками толкают каждый барабан; он вертится, и буддисты думают, что это заменяет чтение молитв, что в воздухе как будто проносятся те сотни молитв, которые заключены в барабанах. Во всем Тибете везде устраиваются такие молитвенные столбы, как в монастырях, так и в частных домах. Часто мельницы эти ставятся над ручьями, чтобы их водой вертело, или над воротами домов, где ветер их вертит; наконец, маленькие мельницы устраивают над очагом, где сильная тяга воздуха.

В руках тибетских стариков и старух также часто видишь маленькие ручные мельницы, которые они стараются вертеть безостановочно, даже и тогда, когда заняты чем-нибудь по хозяйству. Если мельницы нет в руках, тогда набожный тибетец старается читать молитву, но последнее, конечно, несколько труднее, чем вертеть ручную меленку, и потому все под старость обзаводятся ими.

Другой тибетский монастырь, который мы видели, был Гумбум. Он находится в провинции Амдо, в той ее части, которая подчинена китайцам. Монастырь лежит на север от большого озера Кукунор и в 25 верстах от китайского города Синин, где сосредоточено управление тангутами. Местность, где расположен монастырь, высокая, холмистая; вокруг монастыря ни деревьев, ни пашен нет, но в домиках по рекам тангуты сеют скороспелый ячмень. Когда подъезжаешь к монастырю, издали он похож на наши южные уездные города: ни ограды вокруг, ни колоколен, как в наших монастырях, здесь нет; по склонам холмов рассыпана сотня-другая мазанок, сложенных из кирпича и выбеленных, кругом домов такие же глиняные выбеленные ограды. Постройки разделяются оврагом с крутыми красными обрывами; в глубине оврага течет речка; через нее перекинуты плохенькие мостики.

Когда же мы въехали в самый монастырь, то увидали, что в Гумбуме есть не одни только мазанки. Прежде всего, при въезде стоит восемь субурганов, т. е. восемь небольших, особой постройки, башенок которые буддисты ставят в память своих святых или над какой-нибудь своей святыней; они бывают весьма различны: одни небольшие, как наши надгробные памятники, другие – как наши церкви; в больших субурганах внутри устраиваются помещения для статуй богов, а маленькие стоят пустые. Дальше по сторонам дороги мы увидали несколько больших храмов; одни из них были тибетской архитектуры: расширенные книзу, окрашенные в белую, красную и черную краску (низ здания – черный, затем – красная полоса и, наконец, главная часть постройки – белая), с плоской кровлей, обнесенной кругом решеткой.

Спереди, над входом в храмы, выставлены золоченые изображения колеса и двух ланей, а по углам – золоченые вазы, наполненные молитвами. Другие храмы, напротив, были с выгнутыми китайскими кровлями, поднимавшимися одна над другой кверху и блиставшими сплошной позолотой. Вокруг храмов тянулись длинные казенные здания в два этажа; окон в некоторых было до двадцати. Остальные дома лам были в один этаж и построены отдельными двориками. С улицы во двор ведет обыкновенно калитка, внутри – небольшой двор, со всех сторон обставленный жильем, кругом – галерея на деревянных столбах, на галерею выходят двери и окна комнат. На таком дворике помещаются обыкновенно несколько лам, занимая отдельные кельи, но богатые занимают иногда весь дом, имея около себя только прислугу.

Внутри некоторые кельи обиты по глиняным стенкам досками и по дереву разрисованы. Окна разделаны решетками и заклеены, по китайскому обычаю, бумагой. Печей, как у нас в домах, нет, а лишь с заднего двора наделаны печурки под полом, – их подтапливают конским навозом, который огнем не горит, а лишь тлеет и нагревает глиняную лежанку, на которой в таких домах сидят обыкновенно с ногами и которая занимает большую половину комнаты; но тепла в комнате от такого отопления мало, и потому ламы предпочитают сидеть на галереях и на кровлях своих домов, где их пригревает солнышко. Для стряпни в одной из келий устраивается очаг.

В Гумбуме лам насчитывается до четырех тысяч. Они так же разделяются на четыре разряда, как и в других тибетских монастырях. Одни занимаются церковными службами и, по просьбе приходящих мирян, гадают о счастливых или несчастных днях, из них же набираются различные монастырские работники; другой разряд составляют ламы, изучающие священное писание; третий разряд – медики; ламы четвертого, высшего, разряда изучают особые, недоступные для изучения других, книги; они обязаны соблюдать более строгие обеты, молиться известное время днем и вставать на молитву ночью; одеяние их несколько иное, чем у других монахов, – это нечто вроде наших схимников.

Из разряда изучающих писание обыкновенно выбираются все монастырские власти; этот разряд – самый многочисленный в Гумбуме и самый влиятельный.

Делами монастыря заведует совет из выборных монахов; они через особых, назначенных для того лиц собирают пожертвования с окрестных жителей, отдают в аренду монастырские земли, заводят иногда особые монастырские лавки, где монахи могут покупать необходимые для них товары, вообще заведуют монастырским хозяйством, и, надо отдать честь тангутам, – вести хозяйство они умеют.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.