Без творчества нет жизни

Без творчества нет жизни

Жалеть прошедшее и надеяться на будущее, никогда не удовлетворяясь настоящим, — вот в чем проходит вся моя жизнь.

П. Чайковский

Итак, с начала 1866 года Петр Ильич Чайковский стал преподавателем Московской консерватории. Местом его постоянного жительства сделалась Москва. А в Петербурге тем временем происходили события, после которых еще больше сгустились тучи над Россией, еще тягостнее начал ощущаться деспотический гнет царизма.

На царя Александра II, когда он после прогулки выходил из Летнего сада, было совершено покушение. Стрелял студент Д. В. Каракозов, но промахнулся, был схвачен, заключен в крепость и через четыре месяца казнен в конце тихого зеленого Большого проспекта Васильевского острова — на Смоленском поле, там, где сейчас находится Дворец культуры имени С. М. Кирова.

Началось страшное время. Царское правительство после покушения Каракозова усилило реакционную политику, создало для расследования этого дела верховную комиссию во главе с Муравьевым–вешателем, как прозвал его народ. Арестовали многих людей радикального направления.

Все это было и в Петербурге, и в Москве, и во всей России.

Чайковский не оставался в стороне от событий, Так же, как в Петербурге, он следил за газетами и журналами. Он делал это, по словам Кашкина, в трактире Барсова, где выписывалось много периодической литературы и где можно было читать часами.

Нельзя было ждать от Петра Ильича каких?либо высказываний по поводу происходящего: в то время все были крайне осторожны. Но проговариваться ему приходилось. Однажды он писал о московских своих знакомых: «Они… меня ужасно бесят своею… чисто московскою привязанностью ко всему отсталому, старому, к муравьевщине…»

В первое время жизни в Москве мысли Чайковского были полны главным образом воспоминаниями о Петербурге, о близких людях, оставшихся там.

Он пишет сестре:

«…Москва мне нравится, но я сомневаюсь, чтобы мог когда?нибудь привыкнуть к ней: я слишком прирос корнями к Петербургу и, как он в последнее время ни был мне противен, все?таки он мой родной город… Бывают грустные минуты, но где их не бывает?!»

И снова: «…Москва все еще для меня чужой город, и много еще пройдет времени, пока я начну без ужаса думать о том, что придется в ней остаться или надолго, или навсегда».

«…На письма из Петербурга я не успеваю отвечать, так много их получаю, и это меня несказанно утешает».

И к братьям 6 марта:

«…На Страстной я буду в Петербурге, и все мои помыслы исключительно заняты этой поездкой…»

П. И. Чайковский. 1877 г.

В конце марта Чайковскому удалось наконец вырваться в столицу, и он был бесконечно рад этому. Петр Ильич писал сестре:

«…Ездил я в Петербург и провел там две недели очень приятно… свидание со всеми близкими было мне несказанно приятно». Илья Петрович жил в это время на Кирочной улице (теперь улица Салтыкова–Щедрина), д. 7, кв. 6. Здесь и останавливался, по–видимому, Чайковский.

Больше до лета Петру Ильичу из?за недостатка денег в Петербург попасть не удалось, несмотря на то, что 1 апреля на концерте в Михайловском манеже под управлением А. Рубинштейна исполнялась его увертюра, написанная им еще в консерватории.

Впрочем, исполнение ее прошло совершенно незамеченным, и ни одна газета не упомянула о ней ни словом.

Но Апухтин в своем несколько ироническом письме Чайковскому сказал о ней так:

«…Был я на общедоступном концерте (и сделал эту жертву исключительно для твоей увертюры, так как самое название «общедоступный» преисполнило меня гневом). Аплодировал вашей увертюре с увлечением и остался очень доволен».

В начале мая Чайковский приехал в Петербург, чтобы решить с братьями вопрос о летнем отдыхе и, может быть, достать для всех троих денег на поездку в Каменку.

Прямо с поезда он проехал к тете Лизе (Е. А. Шоберт) на Пантелеймоновскую. Квартира ее была переполнена, ночевать там было негде. В городе, конечно, можно было найти много друзей, которые с удовольствием приютили бы его на ночь. Но Петр Ильич был так рад свиданию с братьями, так много им надо было сказать друг другу, что о ночлеге забыли и думать. Когда же наконец он вечером вышел на улицу, ему показалось, что слишком поздно тревожить кого?либо (всегда он боялся обеспокоить, стеснить людей).

На гостиницу денег не было, и вот пришлось ему провести ночь до утра, то шагая по светлым петербургским улицам, то сидя на скамейке Адмиралтейского бульвара.

Поехать всем троим (т. е, Петру Ильичу с братьями) в Каменку не пришлось, денег достать не смогли. Отправили туда одного Анатолия, а Петр Ильич с Модестом устроились у родственников Льва Васильевича Давыдова на даче под Петергофом. Тут же недалеко жили и Илья Петрович с Елизаветой Михайловной.

Начатую в Москве Первую симфонию «Зимние грезы» Чайковскому удалось окончить летом 1866 года.

Он писал 7 июня сестре:

«Мы живем на Мятлевской даче совсем недурно… погода порядочная. Папашу вижу беспрестанно». И в приписке к Анатолию: «…я уже начал оркестровать; здоровье в вожделенном состоянии, только на днях не спал целую ночь, ибо долго занимался…» Именно после этого лета Петр Ильич навсегда отказался от работы по ночам: понял, что это совершенно расшатывает нервы.

«Зимние грезы» — так назвал свою Первую симфонию молодой композитор, — единственное после окончания консерватории произведение, частично написанное и оркестрованное под Петербургом. Ни одной вещи после нес не написал Чайковский в нашем городе. Однако большинство его творений получили здесь свое «первое звучание». Именно здесь, на петербургских театральных сценах, в петербургских концертных залах.

Неизгладимое впечатление от поездки на остров Валаам, которую совершил Петр Ильич этим же летом 1866 года, вся поэзия русской природы, так любимой им, особенно в пору медленной северной весны, — все это воплотилось в симфонии с необычайной прелестью.

Полное высокого романтизма, произведение это насыщено пленительной распевностью, звучащей как стихи.

Через несколько лет после смерти Чайковского его друг Кашкин писал о «Зимних грезах»: «…теперь русская симфоническая литература, по крайней мере, вдесятеро богаче, нежели тогда, но если бы появилось вновь подобное сочинение молодого начинающего композитора, то оно сразу составило бы ему имя».

А между тем, когда в сентябре Чайковский показал симфонию Антону Рубинштейну и Зарембе, оба они отозвались о ней с уничтожающей критикой и отказались принять ее для исполнения в концерте Русского музыкального общества. Расстроенный Петр Ильич увез партитуру симфонии в Москву, значительно ее переработал и в ноябре снова представил на суд суровых своих учителей. Отзыв был тот же.

Несомненно, это было предубеждение против новаторства Чайковского. По меткому выражению В. В. Стасова, это было «известное прибежище людей близоруких и ограниченных в своих стародавних привычках…».

Несмотря на то что Петр Ильич был исключительно мягок и снисходителен к людям, он оказывался злопамятным, когда дело касалось его музыки. А такие «обиды» очень часто приходилось ему испытывать от петербургских музыкантов — от А. Рубинштейна и директоров петербургского Русского музыкального общества. Мнения петербургских критиков часто казались ему несправедливыми, и, может быть, из?за этого (по мнению Модеста Ильича) началось временное охлаждение Чайковского к родному городу. В декабре 1867 года его попросили прислать в Петербург для исполнения в очередном концерте Русского музыкального общества его «Характерные танцы», к этому времени переработанные композитором и включенные в оперу «Воевода» под названием «Танцы сенных девушек». Чайковский довольно сухо ответил, что даст их только в том случае, если ему пришлют официальное письмо за подписью всех директоров общества.

Братьям своим он комментировал это письмо в таких выражениях, которые вообще непривычно было слышать от деликатного Петра Ильича. Впрочем, в дальнейшем Чайковский убедился, что в Петербурге группа молодых музыкантов во главе с М. А. Балакиревым к нему относится с интересом и уважением. Н. А. Римский–Корсаков в своих воспоминаниях так писал о первом знакомстве кружка с Петром Ильичом:

«…K Чайковскому в кружке нашем относились, если не свысока, то несколько небрежно, как к детищу Консерватории, и, за отсутствием его в Петербурге, не могло состояться и личное знакомство с ним. Не знаю, как это случилось, но в один из приездов своих в Петербург Чайковский появился на вечере у Балакирева (тот жил тогда на Невском проспекте, д. 86, кв. 63. — Л. К.), и знакомство завязалось. Он оказался милым собеседником и симпатичным человеком, умевшим держать себя просто и говорить как бы всегда искренне и задушевно. В первый вечер знакомства, по настоянию Балакирева, он сыграл нам 1–ю часть своей симфонии g?moll, весьма понравившуюся нам, и прежнее мнение наше о нем переменилось и заменилось более симпатизирующим, хотя консерваторское образование Чайковского представляло все?таки значительную грань между ним и нами. Пребывание Чайковского в Петербурге было кратко, но в следующие за сим годы Чайковский, заезжая в Петербург, обыкновенно появлялся у Балакирева, и мы видались с ним».

Впоследствии Петр Ильич сблизился с композиторами молодой русской школы, которую В. В. Стасов назвал «Могучей кучкой», причем все же со свойственным ему большим тактом поставил себя в отношения, совершенно независимые от них. Ни могучий темперамент Владимира Васильевича Стасова, который любил диктовать своим друзьям программу их действий, ни сильная воля Балакирева (о котором Петр Ильич писал как?то Юргенсону: «Балакирева я боюсь едва ли не более всех людей на свете»)— ничто не заставляло его отказаться от своих планов и убеждений, свернуть со своего пути.

Интерес Чайковского к композиторам «Могучей кучки» со временем не охладевал, а, пожалуй, увеличивался.

Что же касается композиторов балакиревского кружка, то из них больше всех увлекся Чайковским сам Балакирев.

Ярко и сочно, как всегда, об этом писал 19 мая 1870 года Стасов. Это было письмо к сестрам Пургольд, талантливым музыкантшам — певице и пианистке, дружившим с композиторами «Могучей кучки». Он писал о том, как был один раз расстроен Балакирев, узнав об отмене в Москве своего концерта, так, что «он просто чуть не болен», и продолжал:

«По счастью, подвернулся тут как раз Чайковский, который только что утром приехал из Москвы…

Балакирев притащил вчера Чайковского с собой к Людмиле Ивановне (Шестаковой — сестре Глинки. — Л. К.), весь вечер шла музыка, и Милий (Балакирев. — Л. К.) был блестящее, чем когда?нибудь.

Вообще вечер вчерашний был просто чудесный… мы сегодня вечер проводим все у Милия. Надо же ведь Чайковскому узнать все новое, а надо также и нам слышать, что у него есть хорошего за последнее время.

Братья П. И. Чайковского — Ипполит, Анатолий и Модест. (Публикуется впервые.)

Но вы не можете себе вообразить, что за странность: вы, кажется, уже знаете, какая прелесть его увертюра к «Ромео и Джульетте», — Милий всю зиму играет нам ее наизусть, и не проходит ни одного нашего собрания, чтоб мы ее не потребовали —представьте же себе, что эту страстную, бесконечно тонкую и элегантную вещь сам автор играет какими?то жестокими, деревянными пальцами, так что почти узнать нельзя. Мы хохотали над ним, а он уверяет, что был беспокоен и трусил (!) компании, перед которою находился. Разумеется, хохот и насмешки удвоились».

Скованность и сухость в исполнении Чайковским своих произведений отмечали многие его друзья–музыканты. Больше всего боялся Петр Ильич сентиментальности в исполнении, и поэтому невольно «засушивал» свои вещи, исполняя их при посторонних.

Пишет сестрам Пургольд и Балакирев. Он так же, как Стасов, просит их: «Нельзя ли собраться всей нашей музыкальной компанией… в среду», для П. И. Чайковского, находящегося в Петербурге проездом за границу и специально задержавшегося до четверга «только для того, чтобы познакомиться с Вами и послушать Вас…»

Этот приезд, о котором пишут Стасов и Балакирев, длился очень недолго.

В этот раз Петр Ильич узнал, что оперный комитет всех капельмейстеров Мариинского театра рассмотрел его оперу «Ундина», которую Чайковский написал в Москве и представил в театр. ОпеРУ собрание капельмейстеров признало негодной к постановке.

Впоследствии Петр Ильич сжег ее партитуру, так же как партитуру другой своей, написанной тоже в Москве, в 1868 году, оперы «Воевода», которую считал неудачной.

Надо, однако, сказать, что кроме «Танцев сенных девушек», которые были изданы в 1873 году Юргенсоном и уже жили своей жизнью, избежали гибели и живут до наших дней еще два номера из «Воеводы»: это вступление к третьему акту оперы—оно вошло без изменения в «Лебединое озеро» как антракт к четвертому действию балета; кроме того, для появления принца в финальной сцене четвертого действия балета музыка тоже взята из третьего действия оперы «Воевода».

Визиты Чайковского в Петербург бывали в эти годы очень короткими. Поэтому иногда трудно проследить, где он останавливался, где бывал.

В 1867 году Чайковский был в Петербурге пять дней проездом в Гапсаль (Хаапсалу). Конец марта и начало апреля 1868 года он снова прожил в Петербурге, и мы знаем только, что «время провел очень приятно».

А в 1869 году он приехал в Петербург всего на два дня. Это мы видим из его записки к брату Модесту, написанной в начале сентября:

«Модест! Я приехал сюда на два дня с Володей (Шиловским. — Л. К.). Приходи в 5 часов к нам, пойдем обедать вместе.

Приходи к Володе: близ Аничкина моста в доме М. В. Бегичевой около Английского клуба в квартиру управляющего».

Только два дня гостил Чайковский в доме Бегичевой на Фонтанке, 25. Интересна история этого дома, построенного в конце XVIII века. Он сохранился (надстроенный) до наших дней и носит тот же номер.

Перелистаем некоторые страницы истории старого петербургского дома, каких еще немало сохранилось в нашем городе.

В 1841 году его приобрела мать декабриста Никиты Муравьева — Екатерина Федоровна Муравьева. С тех пор в этом доме бывали многие люди, навсегда вошедшие в историю русской культуры.

Тут жили писатель и историк Карамзин, художник Кипренский, поэт Батюшков. Последний упомянул этот дом в стихах, говоря о своем волнении, когда он

…Увидел, наконец, Адмиралтейства шпиц,

Фонтанку, этот дом и столько милых лиц…

Здесь, в этом доме, собирались друзья декабриста Никиты Муравьева.

От сожженной Пушкиным десятой главы «Евгения Онегина» сохранились строки, говорящие об этих людях, об этом доме:

Витийством резким знамениты

Сбирались члены сей семьи

У беспокойного Никиты…

Это он, «беспокойный Никита» Муравьев, страстно провозглашал здесь «О прекрасных достоинствах человека», здесь бывали его друзья Вяземский, Жуковский, Гнедич, Пушкин.

Здесь ослепла от слез Екатерина Федоровна Муравьева, оплакивая двух сыновей — Никиту и Александра, томившихся в далекой сибирской ссылке.

Мария Васильевна Шиловская (по второму браку Бегичева)— владелица дома, знакомая Петра Ильича и мать двух его приятелей Владимира и Константина — сама была интересным человеком.

Ученица Даргомыжского, певица–любительница, она долго пленяла многих петербуржцев своим пением. Среди ее поклонников был Мусоргский, посвятивший ей романс «Что вам слова любви». С ее сыном Владимиром и приехал Чайковский в Петербург.

Об этой поездке уже из Москвы Петр Ильич писал Анатолию Чайковскому 10 сентября:

«…Представьте себе, что я неожиданным образом побывал в Питере. Володя так просил проводить его, что я не мог отказать. Мне очень хотелось быть там инкогнито, так как я ехал всего на два дня. Но судьба воспротивилась этому. На Невском я встретил Дитлову (родственницу Е. А. Алексеевой. — Л. К.), и хотя дал тягу от нее, но она меня заметила, и через нее все узнали о моем пре–бывании в Петербурге. Тем не менее я ни у кого, кроме Балакирева, Апухтина и Адамова (товарища Чайковского. — Л. К.), не был.

…С Модестом виделся там каждый день».

В 1870 и 1871 годах приезды Чайковского в Петербург носили все тот же случайный и мимолетный характер.

В апреле 1872 года композитор представил в дирекцию императорских театров на имя главного дирижера театра Направника только что оконченную им оперу «Опричник».

Чайковский долго искал подходящий сюжет для оперы. После Первой симфонии он написал свою замечательную увертюру–фантазию «Ромео и Джульетта», теперь же ему хотелось найти для оперы непременно русскую тему.

В шестидесятые годы в России особенно возрос интерес к истории, к прошлому своей Родины, своего народа. Этому уделяли большое внимание писатели. Исторические сюжеты звучали в литературе, и в театре, и в музыке. Римский–Корсаков писал «Псковитянку», Мусоргский — «Бориса Годунова».

Поэтому неудивительно, что Чайковский, увидя в начале 1870 года в театре историческую трагедию Лажечникова «Опричник», нашел ее сюжет подходящим для оперы.

Он значительно переработал его, либретто получилось насыщенным острыми драматическими сценами. Однако сочинение шло вяло, казалось, композитор уже несколько разочаровался в нем.

Он даже писал как?то брату Анатолию Ильичу: «…сюжет… очень хорош, но как?то мне не по душе».

Позже мы увидим, что Чайковского больше всего привлекала передача в музыке чувств людей простых, близких ему по переживанию. Здесь же многие персонажи были слишком театральны и напыщенны.

Может быть, поэтому и получился у него в «Опричнике» самым ярким образ Наташи — простой русской девушки, любящей и страдающей.

Писал он оперу немного больше двух лет, до апреля 1872 года.

Итак, опера была представлена в театр, и началась обычная бесконечная волокита. Чайковский переживал ее с волнением и беспокойством. Влиятельных знакомств в петербургском театральном мире у него нет никаких, сам он живет в Москве и не знает, увидит ли сцену его новое произведение. Поэтому он поручил заботы о своей опере Василию Васильевичу Бесселю, известному в Петербурге музыкальному деятелю и издателю, в свое время окончившему вместе с Чайковским консерваторию.

Бессель вспоминал: «Не имея никаких связей с дирекцией императорских театров в С. — Петербурге… Петр Ильич вложил в мои руки все дело постановки „Опричника”».

В начале мая Чайковский писал начальнику репертуара императорских театров П. С. Федорову — одному из реакционнейших членов дирекции: «Милостивый государь Павел Степанович! На сих днях через посредство музыкального торговца г. Бесселя к Вашему превосходительству будет доставлена полная партитура только что оконченной мною четырехактной оперы «Опричник».

Представляя мой труд на благоусмотрение Дирекции, я осмеливаюсь покорнейше просить Ваше превосходительство отнестись благосклонно к произведению, которое есть во всяком случае плод упорного и добросовестного труда. Ничем не заслужив до сих пор особенного внимания Вашего превосходительства, я возлагаю все мои надежды лишь на просвещенное сочувствие Ваше к русскому искусству, которое в лице моем имеет одного из преданнейших поборников».

Несмотря на хлопоты Бесселя и обращение к «просвещенному вниманию его превосходительства», волокита, которая всегда сопутствовала появлению на сцене театра русских опер, продолжалась.

В сентябре Петр Ильич снова писал Бесселю: «Пожалуйста, голубчик, похлопочи об „Опричнике”».

Может быть, действительно, Бессель энергично хлопотал о постановке оперы своего консерваторского товарища, но хлопоты эти были корыстными: Чайковский продал Бесселю оперу «Опричник» в полную собственность за 1000 рублей. Впоследствии за каждое представление издатель получал, как собственник оперы, около 200 рублей. Всего «Опричник» прошел в Петербурге четырнадцать раз, да еще раз десять в Москве, шла эта опера и в провинции, так что Бессель с лихвой вернул затраченные деньги.

Характерная деталь: когда уже после смерти Чайковского, в 1896 году, возник вопрос о возобновлении оперы в Мариинском театре, Бессель энергично воспротивился этому, не желая отдавать «Опричника» театру бесплатно.

Распри Бесселя с дирекцией императорских театров вызвали тогда много разговоров и статей в печати. В конце концов, чтобы внести ясность в этот вопрос, в октябре 1896 года в газете «Новое время» было помещено «Положение вопроса об авторском гонораре в дирекции императорских театров», причем в примечании было сказано, что статья эта напечатана «ввиду недоразумения относительно авторских прав, возникшего по поводу «Опричника» Чайковского между дирекцией театров и собственником этой оперы».

Тогда же, в 1872 году, Петр Ильич хлопотал только о том, чтобы увидеть свое произведение на сцене.

В конце декабря Чайковский наконец получил вызов в дирекцию для переговоров. Волнуясь и уже не веря ни во что хорошее, он едет в Петербург.

Предоставим слово ему самому.

«…Я на праздники совершенно неожиданно попал в Питер, — писал 9 января 1873 года Петр Ильич сестре, — куда меня вызвали для присутствия в комитете, решавшем судьбу моей оперы. Я так был убежден, что меня забракуют, и вследствие этого до того был расстроен, что даже не решился прямо отправиться к папаше, боясь его обеспокоить своим отчаянным видом. На другой день после злополучного комитета, стоившего мне многих терзаний и, однако же, окончившегося к моему полному удовольствию, я поехал к папаше и прожил у него около недели. (И. П. и Е. М. Чайковские жили в то время на углу Канонерской и Могилевской улиц, теперь Лермонтовский пр., в д. 7. — Л. К.). Не скажу, чтобы эти дни были проведены мною приятно, ибо я был разрываем на куски; что ни день, то музыкальные вечера и обеды, так что я даже с нетерпением ожидал возможности улизнуть от всех этих удовольствий».

Надо отметить, что состав комитета, рассматривавшего оперу «Опричник», был довольно оригинальный: из дирижеров русской оперы в нем был один Направник. Затем были дирижеры от итальянской оперы, от русской, французской и немецкой драмы и от балета.

Именно этот состав комитета в феврале 1871 года забраковал оперу Мусоргского «Борис Годунов».

В ту же зиму 1873 года Чайковский часто встречался с композиторами «Могучей кучки». Он играл им финал своей только что оконченной Второй симфонии. Это было у Римского–Корсакова, который жил тогда на Фурштадтской улице (ныне улица Петра Лаврова, д. 25, кв. 9). Петербургским композиторам особенно понравился финал симфонии с темой народной украинской песни «Журавель». Как известно, Вторая симфония была написана в имении Давыдовых Каменке, где гостил у сестры Чайковский, и изобиловала народными украинскими мелодиями.

Петр Ильич писал: «Вся компания меня чуть не разорвала на части от восторга…»

Еще об одном посещении Чайковским этой же квартиры, но уже значительно позже вспоминал и сын Римского–Корсакова— Михаил Николаевич:

«…Я помню его у нас на квартире на Фурштадтской улице, когда играли, очевидно, по просьбе Николая Андреевича его квинтет для фортепьяно с духовыми инструментами. Я с любопытством осматривал инструменты… Вероятно, Николай Андреевич пригласил Петра Ильича послушать его произведение… Петр Ильич очень мило и ласково говорил что?то со мной и что?то объяснял мне по части какого?то инструмента.

…Как я уже сказал, Петр Ильич умел чрезвычайно ласково говорить с детьми и вот значительно позже… бывая у Николая Андреевича, …шутил с моей сестрой — Надеждой Николаевной (в замужестве Штейнберг), которой тогда было лет 8—9. Маленькая Надя была в восторге от Петра Ильича, называла его «душка Чайковский» и говорила, что выйдет за него замуж».

Итак, опера «Опричник» была единогласно одобрена и принята к постановке, но волокита продолжалась.

Петру Ильичу приходилось не один раз приезжать в Петербург, то для переговоров с дирижером оперы Направником, то для присутствия на репетициях. Он пробыл здесь четыре дня, с 22 по 25 января 1874 года, сокращая оперу и внося в нее изменения.

Он писал об этом брату Анатолию:

«…B Питере я остановился в отвратительном отеле «Виктория» (Казанская улица, ныне улица Плеханова, Д. 29. — Л. К.). Отправился прямо к Направнику, которому перед тем я назначил свидание письменно. Я решил очаровать его полным согласием со всеми требованиями его и ласково–почтительным обращением. Цель эту я достиг самым блестящим образом, и мы расстались с ним по–дружески. Все четыре дня я проработал над сокращениями и изменениями в партитуре. Большею частью обедал у папаши и занимался у него же. Как я ни убегал от всех, но меня?таки нашли и атаковали в моем номере».

Для присутствия на репетициях и премьере Чайковский приехал в Петербург в двадцатых числах марта 1874 года и остановился у отца.

Первая же встреча с Направником была неприятной. Дирижер сделал много сокращений в партитуре, что очень обидело композитора.

Первыми репетициями Чайковский также был недоволен. Не нравились ему и своя музыка, и исполнение, и сценическое оформление оперы.

На постановку «Опричника» дирекция не истратила почти ни копейки. Декорации и костюмы были старые. Трудно сказать, откуда их подобрали. Очевидно, из каких?нибудь давно снятых с репертуара опер.

Зная, что его московские друзья собираются специально приехать на премьеру оперы, Чайковский 25 марта 1874 года писал своему другу профессору Московской консерватории К. К. Альбрехту:

«Карлуша!

…Объяви всем нашим, что моя опера пойдет в пятницу на святой, и если состоится предполагаемая поездка, то предупреди, чтобы я мог достать билеты. Но, по правде сказать, я бы лучше желал, чтобы никто не приехал. Ничего особенно хорошего в опере нет. А впрочем — как знаете. Еще у меня к тебе просьба. Если имеются на мое имя письма, то пришли мне сюда (на углу Канонерской и Могилевской, дом Львова, № 7, кв. № 24)».

И в тот же день С. И. Танееву:

«Сережа! Если вы имеете серьезное намерение приехать в Питер для слушания моей оперы, то я очень прошу Вас не приводить сего намерения в исполнение. По правде сказать, ничего нет особенно хорошего в этой опера, и мне бы не хотелось, чтобы Вы из?за нее прикатили в Петербург».

В этом же году, еще до постановки оперы «Опричник» (23 февраля), в Петербурге была исполнена в первый раз Вторая симфония. Дирижировал Направник. Успех был большой. Петербургским композиторам она очень понравилась. (Кроме Кюи, который, как и о других произведениях Чайковского, дал о ней плохой отзыв в «Петербургских ведомостях».)

Все время перед премьерой оперы настроение Чайковского было отвратительным.

Модест Ильич вспоминал, что в те дни его брат был очень раздражителен и один раз даже (чего раньше никогда не бывало) накричал на него за его критические замечания по поводу сценария первого действия.

Он писал в своих воспоминаниях:

«В день, когда должна была появиться в первый раз афиша «Опричника», мы с Петром Ильичом завтракали в «Пассаже» и после я предложил ему пройтись до Александринского театра, чтобы посмотреть на афишу. Он согласился, но последовало разочарование—-афиша оказалась прикрепленной вверх ногами».

Премьера «Опричника» состоялась 12 апреля 1874 года. На спектакль приехали все профессора Московской консерватории во главе с Н. Г. Рубинштейном.

В своих воспоминаниях Бессель писал: «Это первое представление было настоящим триумфом Чайковского».

Успех оперы действительно был большой. Композитора стали вызывать уже после второго акта и очень единодушно. Публика была настроена празднично и доброжелательно.

Вот еще несколько строк из воспоминаний Модеста Ильича о том вечере: «В ложе второго яруса сидел Илья Петрович с семьею. Старичок сиял от счастья. Тем не менее на мой вопрос: „Что лучше, по его мнению, для Пети — переживать этот успех или, будучи чиновником, получить орден Анны первой степени?" —отвечал: „Все-таки Анненская звезда лучше!“».

После спектакля члены дирекции Русского музыкального общества дали в честь Петра Ильича ужин в ресторане Бореля. На ужине тогдашний директор Петербургской консерватории Азанчевский прочел адрес, где перечислялись заслуги Чайковского и назначалась премия композитору в размере трехсот рублей.

Если можно было бы сказать, что в Петербурге Чайковского преследовал какой?то «злой дух», то «духом» этим, несомненно, был музыкальный критик и композитор Цезарь Кюи.

Первый раз он писал о Чайковском в отчете о консерваторском выпускном концерте на страницах «Петербургских ведомостей» (1866, 24 марта, № 82). Читатель помнит высказывание Кюи о молодом выпускнике консерватории, — оно помещено в предыдущей главе этой книги.

Далее на страницах этой же газеты время от времени стали появляться подписанные вместо фамилии тремя звездочками (а нам известно, что три звездочки, справа под статьей, был псевдоним Ц. Кюи) статьи, полные такого яда, такой злобы, что трудно было поверить — неужели так может писать один музыкант о другом!

В 1869 году Кюи писал о симфонии Чайковского «Фатум», созданной композитором в 1868 году: «…все это угловато, сурово… музыка невысокого полета». Далее Кюи удивлялся тому, что «Фатум» создал ученик Зарембы. «…Значит, — продолжал он, — гармонический разврат и отрицание классических форм проникло и в ту священную обитель музыкального консерватизма… надеюсь, что Петербургская консерватория воспылает благородным гневом на «Фатум» и на его автора; уповаю, что его партитура будет публично сожжена в присутствии всех учеников Консерватории; смею думать, что его автор будет осужден и безжалостно брошен на жертву неразрешенных диссонансов; но все это будет напрасно, никакими репрессивными мерами не остановить современного музыкального движения…»

Анатолий Ильич Чайковский. (Публикуется впервые.)

Затем наступила очередь Второй симфонии, исполнявшейся 23 февраля 1874 года в Петербурге. Она имела, как мы говорили, большой успех и у публики, и у композиторов «Могучей кучки», но не у Кюи. В статье «Новая симфония», помещенной в № 59 «Петербургских ведомостей» от 20 марта 1874 года, Кюи писал: «…нам известно, что г. Чайковский композитор талантливый, но что вследствие неразборчивого композиторства большинство его произведений неудовлетворительно». Далее шел издевательский анализ интродукции (т. е. вступления), который заключался словами: «Я нарочно о ней рассказал, чтобы показать всю ничтожность композиторства г. Чайковского».

Теперь дело дошло до «Опричника». Это была одна из самых издевательских рецензий недоброжелательного Кюи.

Он объяснял создание этого произведения тем, что Чайковский, видя, как другие композиторы пишут оперы, «затеял тоже писать оперу, тешась мыслью, что вот и он оперный композитор».

Кюи считал, что во всей музыке «Опричника» видна крайняя незрелость, даже детскость, что неразвитость своих взглядов на вокальную музыку «г. Чайковский вынес, вероятно, в зародыше еще из нашей Консерватории».

Браня Чайковского, Кюи никогда не упускал случая пустить «шпильку» в адрес консерватории, которую он ненавидел.

Затем он высказывал опасение, что «при баснословной плодовитости г. Чайковского» он подарит нас «несметным количеством опер».

Современному читателю трудно разобраться во всей сложности этих взаимоотношений.

С одной стороны, «Могучая кучка» признает талант Чайковского. С другой стороны, Кюи — член этого содружества и, казалось бы, выразитель его взглядов в печати — порой в совершенно непозволительном тоне высказывается о произведениях Чайковского.

Несомненно одно: Кюи испытывал резкую неприязнь к творчеству Петра Ильича.

Что же касается «Опричника», то сам автор ценил это свое произведение не очень высоко:

«Меня терзает «Опричник». Эта опера до того плоха, что на всех репетициях (особенно 3–го акта и 4–го) я убегал, чтобы и не слышать ни одного звука, а на представ–лении готов был провалиться. Не, странно ли, что когда я писал ее, то мне первое время казалось, что это прелесть? Но какое разочарование с первой репетиции!!! Нет движения, нет стиля, нет вдохновения… я знаю, что опера не выдержит и шести представлений, и это просто убивает меня».

Много лет спустя Чайковский вспоминает еще раз о своей нелюбимой опере в письме, к Танееву, — по просьбе последнего Петр Ильич указывал ему, как достать либретто «Воеводы» для Аренского, который собирался писать оперу на этот сюжет, и добавляет:

«Как я рад, что отныне я окончательно перестаю быть автором «Воеводы»! Воспоминание об этой опере и еще об «Опричнике» — точно воспоминания о каких?то уголовных преступлениях, мной совершенных».

Несмотря на опасения композитора, опера «Опричник» в первой своей постановке выдержала только в течение апреля с неизменным успехом шесть представлений, а всего она прошла четырнадцать раз, что по тому времени было совсем неплохо. Впоследствии же эта опера вошла и репертуар многих театров в провинции и неоднократно возобновлялась и на столичной сцене — например, в 1896 году в Петербурге, о чем было сказано выше. Слишком строг был на этот раз к себе композитор.

Чтобы не прерывать рассказ о следующей работе Чайковского над новой оперой, надо упомянуть еще об одном его произведении, которое любителям музыки в Петербурге удалось услышать снова раньше всех.

Это его Первый фортепианный концерт, исполненный 1 ноября 1875 года в симфоническом собрании Русского музыкального общества. Играл его профессор Кросс, дирижировал Направник.

Этот концерт, написанный в конце 1874 года, Чайковский хотел посвятить своему другу директору Московской консерватории Николаю Григорьевичу Рубинштейну. Однако когда композитор сыграл ему свое новое произведение, Николай Григорьевич отозвался о нем очень резко. По его словам выходило, что концерт никуда не годится, играть его невозможно, словом, что оставить можно только две–три страницы, остальное же надо или совершенно переделать или выбросить.

Все это было сказано оскорбительным тоном. Похоже было, что учитель отчитывает мальчишку–ученика. Мудрый музыкант до странности не понял этого бессмертного произведения!

«…От волнения и злобы я не мог ничего сказать», — вспоминал позже Чайковский.

Несколько успокоившись, он заявил, что не переделает ни одной ноты и напечатает концерт «в том виде, в каком он находится теперь». Так было и сделано. Только теперь на партитуре стояло посвящение знаменитому немецкому пианисту Гансу фон Бюлову. Последний с восторгом принял его и в благодарственном письме назвал концерт «совершеннейшим» из всех известных ему произведений Петра Ильича.

Только через четыре с лишним года Н. Г. Рубинштейн сыграл этот концерт. Успех был очень велик.

Теперь же Модест Ильич называл успех и автора концерта, и его исполнителя «посредственным, несмотря на вызовы».

Петр Ильич, считал, что «концерт был отчаянно изувечен».

Что же писали в петербургских газетах об этом концерте?

В «Музыкальном листке» (№ 7) его называли «блестящим, благодарным, хотя и трудным для виртуоза».

Рецензент «Голоса» считал, что концерт «неблагодарен для пианиста» и «будущности не имеет» («Голос», № 306).

В № 305 «Биржевых ведомостей» некто, подписавшийся инициалами К. Г., утверждал: «…все, что я могу сказать, что г. Кросс исполнил свое дело добросовестно, не знаю только, что заставило его преподнести это произведение публике».

А рецензент из «Нового времени» считал, что этот концерт, как первый блин, вышел «комом»!

Даже друг композитора Ларош, казалось бы так высоко ставивший музыку Чайковского, писал: «Ни одна из частей не держится на уровне прекрасной интродукции, ни один из мотивов (кроме первой темы той же интродукции) не представляет той мелодичной красоты, которую мы привыкли ждать от творца «Ромео» и «Опричника». В разработке нередко видна поспешность работы, заставляющая композитора прибегать к рутине и общему месту».

Сейчас мы читаем эти отзывы как курьезы: улыбаемся, пожимаем плечами. Вряд ли найдется в нашей стране хоть один более или менее культурный человек, который бы не узнавал этот концерт с первых же мощных и властных его аккордов. А в программах любимых произведений радиослушателей он занимает одно из самых первых мест. Кроме того, на международных конкурсах имени Чайковского в Москве этот концерт является обязательным произведением для каждого пианиста, и его знают теперь во всех странах мира.

Но в те ноябрьские дни 1875 года Петру Ильичу, наверное, было очень горько читать петербургские газеты, и раздражение его все увеличивалось.

Впрочем, был еще один отзыв, совсем непохожий на другие, и, пожалуй, самый правильный: восемнадцатилетний ученик Московской консерватории Сергей Танеев писал в письме к своим знакомым: «Вас всех поздравляю с первым русским фортепианным концертом, написал его Петр Ильич».

Еще в сезоне 1873/74 года дирекция Русского музыкального общества объявила конкурс на сочинение оперы «Кузнец Вакула» на либретто Полонского по рассказу Гоголя «Ночь перед рождеством». Это либретто было заказано великой княгиней Еленой Павловной для Серова, к которому она в то время благоволила. Но когда Серов умер, не написав оперы, великая княгиня решила в память о нем назначить конкурс на оперу по этому либретто и пожертвовала 1500 рублей на две премии: первая 1000 рублей, вторая 500 рублей. Кроме того, опера, отмеченная первой премией, получала право постановки в Мариинском театре.

Петру Ильичу либретто очень понравилось. Его брат Модест писал: «Новизна колорита, оригинальность и разнообразие музыкальных задач, прекрасные стихи и глубокая поэзия гоголевской сказки пленили воображение Петра Ильича настолько, что его неудержимо потянуло написать музыку этой оперы».

Ошибочно он считал, что срок подачи партитуры оперы— осень 1874 года, и поэтому написал музыку к ней меньше чем за три месяца. Однако оказалось, что срок конкурса—1 января 1875 года. Петр Ильич был этим очень огорчен: опера его была уже готова. Еще задолго до присуждения премии в комиссии, да и в музыкальном мире Петербурга стало известно, что опера, представленная под девизом: «Ars longa, vita brevis» («Искусство долговечно, жизнь коротка»), принадлежит Чайковскому: узнали почерк композитора, которым был написан девиз, а главное потому, что по стилю и манере письма угадывалось, что оперу написал именно Чайковский.

Римский–Корсаков, который был членом жюри, вспоминал: «Представленные оперы раздали для просмотра нам на руки. Из них две оказались имеющими преимущества. Когда, однако, комиссия собралась во дворце великого князя, то говорилось открыто, что одна из этих опер принадлежит Чайковскому. Как стало это известно до вскрытия пакетов — я не помню; но премия единодушно была присуждена ему. Его опера и была несомненно лучшая из представленных, так что из неправильного ведения дела беды не вышло никакой, но все же это было не по законному порядку».

Несмотря на то что Римский–Корсаков, казалось бы, осуждал нарушение правил конкурса, он еще в октябре так писал Петру Ильичу:

«Опера ваша, я не сомневаюсь ни на минуту, возьмет премию. Скажу два слова о других: это вам будет небезынтересно. По–моему, эти оперы представляют доказательство печального положения музыки у нас. Осмелился бы кто?нибудь в Германии представить подобное безграмотное маранье, вроде оперы под девизом «Попытка не пытка», а также оперы с девизом «Господи, вывези только!» Черт знает какая дрянь!

…Не будь вашей оперы, ни одна не достойна была бы даже понюхать премии или постановки на сцене, по мнению моему».

Когда были просмотрены все оперы, представленные на конкурс, комиссия присудила все 1500 рублей опере Чайковского. Что же касается постановки, то готовить ее начали еще не скоро.

В январе 1876 года, когда Петр Ильич приехал в Петербург из?за границы, куда он отправился после получения премии, об опере еще ничего не было слышно.

Другие дела задерживали его на этот раз в столице. Он писал брату:

«Милый Модя! Я приехал в Питер на прошлой неделе в среду и до сих пор сижу на Канонерской. Это произошло оттого, что на текущей неделе будет исполняться моя симфония, и я считаю необходимым присутствовать на репетициях». Речь шла о Третьей симфонии, которую композитор написал летом — в июне и июле 1875 года.

Третья симфония Чайковского была исполнена 25 января 1876 года в симфоническом собрании Музыкального общества в Петербурге под управлением Направника.

Петр Ильич в письме к брату Модесту (от 28 января) говорил о концерте довольно скупо: «Симфония моя прошла очень хорошо, и меня дружно вызывали и рукоплескали».

Самый же восторженный отзыв принадлежал на этот раз Ларошу:

«По силе и значительности содержания, по разнообразному богатству стиля… и по редкому совершенству техники симфония Чайковского составляет одно из капитальнейших явлений музыки за последние десять лет не только у нас, конечно, но и во всей Европе» (газета «Голос», 1876, № 28).

В апреле Петр Ильич снова в Петербурге. 21–го он приглашен на заседание музыкального комитета при дирекции императорских театров. На этом заседании обсуждалась постановка оперы «Кузнец Вакула».

Однако репетиции начались только осенью.

В конце октября Чайковский приехал в Петербург, чтобы присутствовать на них.

На этот раз все было хорошо. Репетиции вполне удовлетворяли композитора, исполнители были довольны своими партиями и восторженно относились к автору. Дирекция не жалела средств на постановку. Все предвещало большой успех.

Первое представление было назначено на конец ноября. Задолго до него все билеты были проданы. Публика ждала чего?то необыкновенного.

В выходившей на французском языке «Санкт–Петербургской газете» (1876, № 317) так было написано о премьере:

«Зала была переполнена и публика очень оживлена. Все знаменитости музыкального искусства были налицо. Среди всех выделялся Антон Рубинштейн. Присутствие Николая Рубинштейна, приехавшего для этого вечера из Москвы, тоже очень было замечено. Вообще чувствовалось что?то торжественное в этом первом представлении, и настроение публики даже в начале спектакля ясно показало, что она сочувственно относится к новой опере».

Итак, первое представление «Кузнеца Вакулы» состоялось 24 ноября 1876 года. Оперу поставили гораздо тщательнее, чем «Опричника». Декорации оказались превосходными. Однако после премьеры Чайковский писал Танееву: «Опера торжественно провалилась». И он был прав. Отчего же это случилось?

Критики видели причину неуспеха в том, что в опере преобладала меланхолическая музыка, сюжет же оперы — веселый.

Чайковский, хорошо сознавая недостатки своей музыки, писал Танееву:

«Опера слишком загружена подробностями, слишком густо инструментована, слишком бедна голосовыми эффектами.

…Стиль «Вакулы» совсем не оперный, нет ширины и размаха».

Впрочем, Петр Ильич обвинял в Неуспехе не только себя. Позже он писал:

«Сколько мне пришлось выдержать при постановке моих опер, особенно «Вакулы». Между тем, что я воображал, и тем, что вышло на сцене Мариинского театра, нет ничего общего. Что за Оксана, что за Вакула!..

«Вакула» был разучен очень усердно, и постановка не нищенская, но сколько бессмыслиц, сколько анахронизмов, какая пошлая рутина…»

И все?таки как?то странно было видеть этот резкий переход от праздничного доброжелательного настроения к явному неодобрению публикой оперы.

После увертюры аплодировали. После сцены Солохи и беса — тоже. Много смеялись во время сцены Головы и особенно Дьяка. Потом вдруг стало ясно, что опера не понравилась. Модест Ильич вспоминал, что он с ужасом почувствовал это тогда, когда входил в ложи к знакомым и замечал, что они, с оживлением обсуждавшие что?то, с его приходом сразу замолкали или меняли тему разговора.

А один его приятель, видимо не обладавший чувством такта, встретив его в коридоре, сказал: «А ведь Петр Ильич меня обманул, ей–богу обманул: я думал веселиться буду, а вместо того невыносимо скучаю!»

«…После окончания спектакля, — вспоминала одна из знакомых Петра Ильича, — довольно много народу поехало к Давыдову (тогдашнему директору Петербургской консерватории. — Л. К.). Был и А. Рубинштейн, который, как всегда, составлял центр общества.

Чайковский сидел в углу мрачный, несчастный и буквально глотал слезы. Видя его состояние, я села так, чтобы заслонить его и защитить от разговоров, расспросов, за ужином он еле досидел.

Впрочем, все были заняты Антоном Григорьевичем и мало обращали внимания на подавленное состояние композитора.

Через несколько дней Петр Ильич оправился и новые мысли, новые музыкальные образы завладели им и заглушили разочарование».

Однако, несмотря на такой, казалось бы, явный неуспех первой постановки оперы, интерес к ней рос с каждым спектаклем. Она продержалась несколько сезонов и давала хорошие сборы. 9 декабря 1876 года в «Петербургской газете» появилась такая заметка: «Несмотря на более или менее враждебное отношение всей музыкальной критики к опере «Кузнец Вакула» Чайковского, несмотря также на видимое равнодушие публики во время спектакля, произведение это возбуждает сильный интерес и продолжает делать полнейшие сборы по возвышенным ценам. В четыре представления опера Чайковского по сборам перещеголяла семь или восемь представлений «Анджело» — оперы Кюи…» Возможно, что неуспех премьеры «Вакулы» зависел от публики, — на первых представлениях она, как правило, была аристократическая, холодная, скупая на похвалы.

Через несколько лет композитор переработал оперу, и она, под названием «Черевички», до наших дней сохранилась в репертуаре. Удивительна судьба некоторых музыкальных произведений!