1970

1970

15.2

Читая античных поэтов, поражаешься обилию информации, заключенной в стихах и не имеющей подчас никакого отношения к теме. Здесь и мифология, и история, и современная политическая жизнь, и литература. Имена, географические названия, намеки на известные современникам события и сюжетные коллизии бесчисленных легенд мелькают на каждой странице. Иногда это утомляет.

17.3

Беседа с главным редактором издательства.

Редактор: Я прочел вашу книгу. Поэма хороша, а стихи мне не понятны. По-моему, в них нет никакой художественности. Может быть, у вас есть другие стихи, получше?

Я (ковыряя ногтем уголок папки): Видите ли… некоторые полагают, что, наоборот, стихи лучше, чем поэма. В рецензии-то о поэме ни слова, а стихи рецензенту понравились…

Редактор: Хорошо. Я не хочу решать этот вопрос единолично, возможно, что я ошибаюсь. Привлечем на помощь еще одного рецензента. Для объективности. (Протягивая мне руку.) Рад был с вами познакомиться!

Однажды он уже говорил мне эту фразу. У него плохая память.

2.8

Я угодил в плен. Стараясь вырваться и спастись, я делаю отчаянный рывок и несусь в неизвестность сломя голову. Выдыхаясь, я сбавляю шаг, останавливаюсь и вижу, что стою там, откуда начал свой бег. Я бегаю, описывая круги. Кажется, это и называется муками творчества, будь они прокляты.

Через дорогу ползет навозный жук. Весь черный с синим отливом. Ползет он с большим трудом – в заднюю ногу его вцепились два муравья. Они выбиваются из сил, стараясь остановить жука, но это им не удается – жук слишком велик, он тащит муравьев за собой по дороге. Он не пытается от них освободиться, не пробует отогнать их, а просто тащит их как некий мертвый груз, как тяжкое, но, увы, неизбежное бремя. А муравьи упорствуют и не бросают ногу жука. Их карта бита, но они упорствуют.

Странно, что снующие неподалеку другие муравьи не замечают их героизма и не идут на помощь.

И зачем муравьи напали на жука? Жук неплохой, с виду добрый.

<…>

7.12

История опровергла Достоевского. Его России не было. Была другая, совсем другая Россия, которую он не видел.

Ожесточенное его русофильство – от зависти, от тайной жгучей зависти: там, на Западе, так хорошо, а Россия такая несчастная.

– Несчастная, грязная, убогая, а все равно лучше Запада! Все равно лучше!

Как дети, упрямые и обидчивые.

9.12

Эрмитаж. Картины импрессионистов из французских музеев. Иконы Кипра. Античная керамика.

Тихая пустынная Миллионная. Теребеневские атланты. Ноги атлантов. Пальцы на их ногах.

Зимняя канавка. Красиво до неестественности. Конечно – театральная декорация. И Нева там, в арке, и полоса крепостной стены – все, все нарисовано. Ловко! Хороший художник!

Снова разрыв домов слева, еще один задник с прекрасно написанной Петропавловкой. Теперь она уже во всей красе, со шпилем, с куполами. Запорожский переулок. Почему, собственно, Запорожский? (Екатерина? Конец запорожской вольницы?)

Оттепель. Тепло и солнечно. В декабре это редкость. Лед Мойки грязен и забросан всяким хламом. Около набережной на льду валяется фанерный стенд с фотографиями. На нем надпись: «Область применения плит». Судя по фотографиям, речь идет о железобетонных строительных плитах. Рядом бутылка из-под водки и рваная раскрытая книга с живыми шевелящимися страницами (ветер).

По крыше Конюшенного ведомства ходит человек. За ним виднеются луковицы храма Воскресения.

Над Летним садом луна, желтая, как лимон (солнце и, однако, луна!). Лимон не слишком свежий, на нем пятна.

По аллее Михайловского сада идет женщина с детской коляской. Женщина толкает коляску, и та уезжает далеко вперед. Женщина, не торопясь, догоняет ее и снова толкает. Молоденькая совсем женщина, девчонка еще. Скучно ей гулять с коляской.

Моя дочь живет на свете уже девятый день. Появилось какое-то новое существо, таинственное, небывалое существо, и оно – моя дочь. Я ее еще не видел. Но знаю, что она появилась, возникла в этом мире. И это чревато для меня многими неведомыми последствиями.

<…>

Данный текст является ознакомительным фрагментом.