ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Кунвар Сингх, о котором я писал в книге «Моя Индия», не любил охотиться в джунглях близ Каладхунги, говоря, что там слишком много ползучих растений и поэтому трудно спасаться от ретивых егерей или свирепых тигров. Он предпочитал браконьерствовать в лесу поближе к Гаруппу. Хотя Сингх был редким знатоком леса и превосходным стрелком, чем я восхищался, но он был лишен чрезмерного спортивного азарта, — возможно, оттого, что в местах, где он охотился, дичи было полным-полно. Зная все тропинки, прогалинки и опушки, где можно было повстречать оленя, Кунвар Сингх даже не пытался подкрасться к дичи незаметно, соблюдая тишину. И случись ему спугнуть оленя на какой-либо поляне, он с полным хладнокровием говорил, что на другой наверняка их будет больше. Тем не менее я многому от него научился и остаюсь ему благодарным за то, что Сингх помог мне избавиться от многих моих тогдашних страхов перед неизведанным. Одним из этих страхов была боязнь лесных пожаров. Зная о том, как они опасны, и не раз встречая их последствия в лесу, я подсознательно все время боялся, что когда-нибудь такой пожар застигнет меня и я сгорю заживо. Именно Кунвар Сингх развеял мои опасения.

В деревнях в предгорьях Кумаона каждый интересуется делами и жизнью соседа. Для людей, которые не читают газет и жизнь которых более или менее ограничена лесом, окружающим их деревню или группу деревень, каждая крупинка новостей интересна, обсуждается и добросовестно передается из уст в уста, и при этом не теряются даже мельчайшие подробности. Неудивительно поэтому, что Кунвар Сингх был наслышан о том, как я убил леопарда в Фарм-Ярде, прежде, чем тот успел остыть. Верный своим охотничьим принципам, он пришел меня поздравить. Он знал о винтовке, одолженной мне старшиной, но не думаю, что он верил в мою способность пользоваться ею, до тех пор пока я не убил леопарда. Однако теперь, получив такое конкретное доказательство, он обнаружил ко мне и к ружью живой интерес. Прежде чем он покинул наш дом в тот день, я пообещал встретиться с ним наутро в пять часов на четвертой миле дороги на Гаруппу.

Стояла кромешная тьма, когда я, выпив чашку чая, приготовленного Мэгги, отправился на встречу с Кунвар Сингхом, имея не меньше часа времени в запасе. Мне много раз приходилось ходить этой пустынной лесной дорогой, и темнота меня не пугала. Подойдя к четвертому мильному столбу, я увидел неподалеку, под деревом у костра, самого Кунвар Сингха, который пришел раньше меня. Когда я присел к огню, чтобы согреться, мой спутник заметил: «Смотри-ка, ты так спешил, что позабыл надеть брюки!» Я пытался было убедить его, что дело не в забывчивости, а в том, что я впервые надел на себя новомодное изобретение под названием «шорты», но это не возымело действия. Хотя Кунвар Сингх ограничился лишь краткой репликой о том, что трусы — не самая подходящая одежда для джунглей, весь его вид показывал, что одет я неприлично и что он постеснялся бы появиться со мной на людях. После такого неудачного начала атмосфера оставалась напряженной до тех пор, пока с соседнего дерева не донесся крик петуха кустарниковой курицы, при звуке которого Кунвар Сингх загасил костер и предложил трогаться, так как путь предстоял неблизкий.

Джунгли пробуждались. Мы вышли из-под дерева и зашагали по дороге. Петух, криком возвестивший о наступлении утра, разбудил волну звуков. Каждая птица, большая и малая, пробудясь от дремы, вплетала свой голос в нарастающую мощь лесного оркестра. Хотя наш петух и подал голос раньше, первым слетел на землю не он. Первого червяка в то утро поймал гималайский свистящий бюльбюль, известный больше как «синяя птица». Бесшумно перепархивая на своих крыльях с дерева на дерево в полумраке, он оглашает лес своим дивным пением, которое невозможно забыть, услышав хотя бы раз. Этот певец провожает уходящий день или встречает новый. Утром и ночью он всегда исполняет свою песнь на лету, а днем часами сидит в густой кроне деревьев, высвистывая в минорном ключе своим нежным, сладким голосом нескончаемую мелодию. Следующим встречает рассвет ракетохвостый дронго, а еще через мгновение — павлин. После того как он издал свой пронзительный крик с вершины гигантского симула, в джунглях уже никто не смеет спать. Ночь умерла, настал день, и тысячи пульсирующих глоток лесного оркестра заливают джунгли все нарастающим потоком мелодий.

Задвигались и звери. Небольшое стадо читалов пересекло дорогу прямо перед нами, а в двухстах ярдах впереди прямо у обочины пощипывает короткую траву самка замбара со своим малышом. Вот к востоку от нас подал голос тигр, и все павлины в пределах слышимости завопили ему в унисон. Кунвар Сингх полагал, что тигр был от нас на расстоянии четырех полетов пули, в сухом русле, где его когда-то и повстречал сам Кунвар Сингх, что чуть было не окончилось для него плачевно. Очевидно, на этот раз тигр возвращался после охоты и не собирался скрываться. О его присутствии возвестили каркер, два замбара и, наконец, целое стадо читалов. Мы добрались до Гаруппу, когда солнце уже касалось верхушек деревьев. Перейдя деревянный мост и вспугнув более полусотни кустарниковых курочек, кормившихся на лужайке у разрушенного каретного сарая, мы свернули на тропинку, приведшую нас через полосу невысокого подлеска к сухому руслу, через которое и был переброшен тот мост, по которому мы только что прошли. Русло оставалось сухим почти всегда, кроме сезона муссонных дождей, и поэтому служило дорогой для всех зверей, желавших утолить жажду у кристально чистого источника, бьющего прямо из сухого русла тремя милями ниже. Позднее это сухое русло стало излюбленным местом моей охоты с ружьем или камерой, потому что тянулось оно среди мест, кишащих дичью, где человеческий след на поверхности мог бы стать предметом столь же серьезных раздумий, как след Пятницы на острове Робинзона Крузо.

В течение полумили русло тянулось через джунгли, перемежавшиеся кустарником, а потом проходило через полосу травы шириной в четверть и длиной в многие мили. Местное название этой травы — «нал». Это травянистое растение типа бамбука, достигающее высоты четырнадцати футов и состоящее из полых колен. Если заросли нала оказываются неподалеку от какой-нибудь деревни, то жители часто используют ее при строительстве хижин. Когда жители Гаруппу принимаются выжигать окрестные леса, чтобы дать место пастбищам для скота, вся окрестная дичь обычно укрывается в зарослях нала, потому что трава эта растет на влажных почвах и остается зеленой круглый год. Но в исключительно засушливые годы, случается, высыхает и может вспыхнуть и нал. Заканчивается это ужасающим пожаром, поскольку стволы нала обычно густо оплетены ползучими растениями, а каждое колено нала при нагреве взрывается со звуком, напоминающим пистолетный выстрел. Оглушительный шум от одновременного выстреливания тысячи колен слышен за милю и более в округе.

Когда мы с Кунвар Сингхом в то утро шли по руслу, я увидел черное облако дыма, и вскоре до моего слуха донеслись отдаленный рев и треск большого пожара. В этом месте протока шла прямо на юг, и пожар, бушевавший на восточном, левом берегу русла, быстро приближался к нам, движимый сильным ветром. Кунвар пошел впереди, бросив мне через плечо, что нал загорелся первый раз за последние десять лет. Он шел точно по прямой, и на повороте взору нашему открылась вся картина пожара. Его отделяло от русла не более сотни ярдов. Огромные языки пламени взвивались к небу и закручивались в кольца черного дыма по краям. А на границе этого пожарища сотни скворцов, сизоворонков, дронго, minas вовсю кормились летающими насекомыми, захваченными потоками горячего воздуха. Спасаясь от птиц, многие насекомые пытались найти убежище на песчаном дне русла, но здесь их подстерегали павлины, кустарниковые куры и черные куропатки. И среди всей этой пернатой братии стадо из двадцати читалов невозмутимо поедало красные цветы, сорванные обжигающим ветром с верхушки гигантского симула.

Я впервые наблюдал лесной пожар и сильно испугался, что отношу на счет обычного человеческого страха перед неизвестным. Но, видя, как рядом с бушующим пламенем беззаботно поглощают пищу птицы и звери, я понял, что, кроме меня, никто не боится и что причина страха — в моем невежестве. Следуя за Кунвар Сингхом по руслу, я чувствовал соблазн повернуть обратно и сбежать. Меня останавливало только то, что Кунвар Сингх мог счесть меня трусом. И вот я стою на песчаном дне высохшего ручья шириной около пятидесяти ярдов, прислушиваюсь к нарастающему треску приближающегося огня и смотрю на черные облака дыма, клубящегося над головой. Мы ждем, когда из охваченных пожаром зарослей нала выбежит зверь, которого можно будет подстрелить. Я почувствовал, как страх покидает меня, уходит навсегда… Жар от пожара ощущался все сильнее. Теперь уже олени, павлины, кустарниковые куры и кеклики перебрались на правый берег и скрылись в джунглях. Мы вернулись к своим следам и пошли обратно в Гаруппу.

Травяные пожары доставили мне массу захватывающих впечатлений и в последующие годы. Прежде чем рассказать об одном из них, напомню, что нам, тем, кто живет у подножия Гималаев, правительство разрешает выжигать траву в лесах, не входящих в число заповедных, для того чтобы использовать выжженные пустоши под пастбища. В этих лесах трава бывает нескольких видов, а поскольку каждый из них начинает сохнуть не одновременно, то и выжигают их поэтапно, начиная с февраля и заканчивая в июне. Все это время огонь можно встретить на любой опушке, поскольку каждому дозволено чиркнуть спичкой, проходя мимо высохшего травянистого участка.

Вместе с Уиндхемом мы охотились на черных куропаток в Биндукере близ Тераи. Однажды рано утром Бахадур, мой старый друг, тридцать лет бывший старостой нашей деревни, и я отправились в двадцатипятимильный путь к нашему дому в Каладхунги. Мы преодолели около десяти миль по территории, на которой большая часть травы была уже сожжена, но кое-где встречались иногда отдельные уцелевшие участки зеленого покрова. Когда мы приблизились к одному из них, прямо на дорогу со старой колеей от телег, по которой мы шли, вышел зверь и долго стоял, повернувшись к нам боком. В глаза нам светило яркое утреннее солнце, но по расцветке и размерам мы решили, что это был тигр. Однако, когда зверь пересек дорогу и вошел в заросли, по длине хвоста мы поняли, что это был леопард. «Сахиб, — обратился ко мне Бахадур, — жаль, что сахиб уполномоченный со своими слонами находится в десяти милях отсюда. Ведь это самый крупный леопард в Тераи, и стоило бы его подстрелить».

В том, что на леопарда имело смысл поохотиться, я не сомневался. И несмотря на то что Уиндхем со слонами действительно был далеко, я решил рискнуть. Зверь шел со стороны загона для скота, и, судя по тому, что шел он не скрываясь, охота его была удачной. Когда я изложил свой план — выкурить леопарда из травяных зарослей, — Бахадур выразил готовность мне помочь, хотя он и сомневался в успехе. Для начала следовало определить, насколько велик был участок травы, где скрылся леопард. Сойдя с тропы, мы двинулись по кругу и обнаружили, что участок имел форму конуса площадью около десяти акров. Колея проходила вдоль его основания.

Ветер был благоприятным. Дойдя до самого дальнего края участка, отстоящего от тропы на двести ярдов, я срезал два пучка травы, зажег их и, вручив один Бахадуру, послал его поджечь участок справа. Сам я поджег траву с левой стороны. На участке росла так называемая «слоновья трава», доходившая высотой до двенадцати футов, сухая, как трут. Так что через минуту все вокруг пылало. Бегом вернувшись к колее, я залег в ней и, прижав к плечу свое ружье модели «Риджби-275», стал следить за внешним краем дороги, держа прицел на такой высоте, чтобы пуля попала в тело леопарда, когда он попытается дорогу пересечь. Я лежал в десяти ярдах от границы травы, приблизительно в пятидесяти ярдах от того места, где леопард вошел в ее заросли. Ширина дороги составляла не более десяти футов, и единственным шансом попасть в леопарда было спустить курок в ту же секунду, как он появится. Я был уверен, что зверь решится покинуть траву в самый последний момент и будет стараться сделать это на большой скорости. При этом я никак не должен был задеть Бахадура, так как велел ему залезть на дерево, стоявшее достаточно далеко от дороги, после того, как он подожжет траву на своей стороне.

Выгорела уже половина участка. Огонь грохотал, как экспресс, мчащийся по эстакаде. Вдруг около своего правого плеча я заметил босую человеческую ногу. Подняв голову, я увидел человека, в котором по одежде и внешности узнал Махомедана, пастуха, искавшего, возможно, пропавшего буйвола. Приподнявшись, я повалил его, прошептав на ухо, чтобы он лежал тихо. Для верности я забросил на него свою ногу. Огонь приближался, и когда до него оставалось всего двадцать пять ярдов, леопард ринулся через дорогу. Нажав курок, я только и заметил, как взметнулся хвост зверя. Трава слева от нас была выжжена несколько дней назад, и в лесу обгоревших стеблей я видел уходящего леопарда и по его движению понял, что он ранен. Но по тому, как при выстреле взлетел кверху его хвост, я не мог с уверенностью сказать, что рана зверя была смертельной. Я поднялся с земли и, крепко держа пастуха за руку, побежал вместе с ним по дороге через густые клубы дыма. Языки пламени угрожающе извивались над нашими головами. Мы увидели лежащего на земле леопарда, только подойдя к нему почти вплотную. Не теряя времени, ибо жара была чудовищной, я подбежал и вложил хвост леопарда в руку пастуха, положил сверху свою, и вместе мы поволокли зверя прочь от огня. Вдруг, к моему ужасу, леопард открыл пасть и оскалил клыки. На наше счастье, пуля прошла через шею и парализовала зверя, и к тому моменту, когда ярдов через пятьдесят мы остановились, леопард был уже мертв. Но как только я разжал свою руку, мой невольный помощник отпрыгнул от меня в сторону, как если бы я его ударил, и, сорвав с головы свой бурнус и прижимая его к себе, бросился бежать так, как не бегал до него еще ни один местный пастух.

Жаль, что я не видел, как он добежал до пункта своего назначения. Индийцы — большие умельцы рассказывать байки о своих приключениях, и рассказ моего приятеля о том, как он спасся из лап сумасшедшего англичанина, наверняка мог привлечь немало слушателей. Бахадур видел все со своего «насеста» и, присоединившись ко мне, сказал: «Этому человеку много лет будут рады у всех бивуачных костров. Но никто не поверит в его историю».

Если условия неблагоприятны для того, чтобы подобраться к так называемым опасным зверям на расстояние выстрела, чаще всего их выгоняют из зарослей, пользуясь услугами слонов или загонщиков либо тех и других вместе. Три таких охоты живы в моей памяти. Они стоят того, чтобы их описать хотя бы потому, что первые две были организованы с минимальным числом участников, а третья преподнесла мне урок, при воспоминании о котором у меня и сегодня замирает сердце.

Случай первый

Робин, наш шпрингер-спаниель, и я отправились как-то утром прогуляться по пожарной просеке в полумиле к западу от моста через реку Боар. Робин бежал впереди. У места, где наша малохоженая тропка пробегала между чахлой порослью травы, он вдруг остановился, принюхался и оглянулся на меня через плечо. Подойдя ближе, я не увидел никаких следов и знаком показал, чтобы Робин шел по запаху, который уловил. Он с готовностью повернул налево, добежал до края просеки и снова тщательно обнюхал траву. Затем он снова быстро на меня оглянулся, как бы говоря: «Все точно, я не ошибся». После этого Робин нырнул в траву, доходившую здесь до восемнадцати футов. Шаг за шагом пес шел по запаху, пока ярдов через сто, там, где была небольшая впадина с влажной землей, я увидел, что Робин преследовал тигра. Обследовав траву вдоль утоптанного места, он обнаружил пятно крови. По опыту, который я приобрел, выслеживая подраненных кем-то зверей, знаю, что пятна крови на следе тигра могут быть тревожным знаком. Однако в данном случае опасения могли быть излишними, так как кровь была явно свежей, а выстрелов в этой стороне в то утро слышно не было. Значит, тигр просто волок за собой тушу оленя или большой свиньи. Еще чуть дальше был участок, густо поросший клеродендронами и занимавший площадь около пятидесяти ярдов, дойдя до которого Робин снова остановился, ожидая дальнейших инструкций.

Я опознал тигра по отпечаткам его лап на мокрой земле. Это был крупный зверь, устроивший себе логово в густых зарослях на противоположном берегу реки Боар, тот самый, который доставил мне немало неприятностей с тех пор, как тремя месяцами раньше мы спустились с гор. Две дороги и одна просека, по которым мы с Мэгги имели обыкновение прогуливаться по утрам и вечерам, проходили как раз через эти заросли, и несколько раз, когда я отсутствовал, пути Мэгги с Робином и этого тигра пересекались. И всякий раз зверь обнаруживал все меньшую готовность уступить путь. Дело дошло до того, что Робин уже не мог считать, что Мэгги в безопасности, когда находится на дороге без меня, и категорически отказывался сопровождать ее дальше моста. Опасаясь, что однажды может случиться непоправимое, я решил при первой возможности застрелить тигра, и теперь этот самый зверь залег рядом со своей жертвой в зарослях. Вот она, возможность, которую я ждал. Робин шел за тигром по ветру, а я, сделав широкий полукруг, подобрался к клеродендронам с противоположной стороны. Когда между нами было ярдов тридцать, Робин остановился, поднял морду, понюхал воздух, несколько раз мотнул головой вверх и вниз и снова посмотрел на меня. Отлично. Тигр в логове. Мы вернулись на просеку и зашагали домой.

После завтрака я послал за Бахадуром. Рассказав ему о тигре, я попросил его разыскать двух наших арендаторов — Дханбана и Дхарманада. Оба они были надежные парни в том смысле, что могли точно выполнять указания и умели лазать по деревьям не хуже нас с Бахадуром. К полудню они поели и пришли к нашему коттеджу на совещание. Убедившись, что в карманах у них нет ничего, что могло бы греметь, заставив их снять обувь и вооружившись винтовкой калибра 400/450, я отправился в путь. Индийцы знали лес не хуже меня, и когда я объяснил им, где залег тигр и что они должны делать, они охотно согласились выполнять приказания. Я хотел рассадить всех троих на деревья с трех сторон от зарослей, а сам караулить зверя с четвертой. Бахадур должен сидеть на дереве напротив меня. По моему сигналу — крику леопарда — он начнет постукивать по ветке. Если тигр направится не в мою сторону, ближайший к нему человек должен захлопать в ладоши. Главное, сохранять тишину, потому что между людьми и тигром было около тридцати — сорока ярдов и малейший шум на подходе к выбранным деревьям или во время подъема мог испортить все дело. Усадив Дханбана и Дхарманада на землю там, где Робин впервые учуял запах, я вначале проводил Бахадура и посадил его на дерево, стоящее в двадцати ярдах от зарослей и напротив того места, где решил засесть сам. Затем, по очереди, я отвел обоих мужчин на их места слева и справа от Бахадура. Все трое видели друг друга, и сверху им был хорошо виден участок клеродендронов и они могли следить за любыми перемещениями зверя, но от меня их закрывала полоса деревьев. После того как последний из моих помощников бесшумно разместился на дереве, я вернулся на просеку и прошел по ней сотню ярдов до того места, где она пересекалась с другой, опоясывающей подошву длинного низкого холма. Эта вторая просека и была границей зарослей с четвертой стороны. Напротив дерева, на котором засел Бахадур, по склону холма сбегал мелкий и узкий овраг. В нем водилось много дичи, и я был уверен, что потревоженный тигр направится сюда. На правом краю оврага, ярдов на десять возвышаясь, стояло большое дерево джамун.[16] Планируя охоту, я предполагал, что буду сидеть на нем и выстрелю в тигра, когда он будет подниматься по оврагу. Но, подойдя к дереву, я понял, что не смогу на него взобраться с тяжелым ружьем в руках. Других деревьев поблизости не было, и я решил устроиться на земле. Итак, расчистив корни дерева от сухих листьев, я сел, опершись спиной о его ствол.

Я решил кричать леопардом не случайно. С одной стороны, это был понятный сигнал для Бахадура, а с другой — такой крик не должен был вызвать у тигра подозрений. Удобно устроившись на земле и сняв ружье с предохранителя, я подал сигнал. Через несколько секунд Бахадур начал стучать. Едва только раздался этот шум, как кусты раздвинулись, величественный тигр вышел на просеку и остановился. Десять лет я пытался заснять тигров на пленку, и, хотя я неоднократно видел их вблизи, ни разу мне не удавалось осуществить задуманное. А теперь на открытом месте в двадцати ярдах от меня, не закрываемый ни единым листочком или травинкой во всем сиянии освещаемой ярким солнцем шкуры стоял в своем зимнем наряде изумительный зверь. Случалось, что я выслеживал зверя часами и днями, а подобравшись, вскидывал ружье, прицеливался и вдруг нарочно спугивал его взмахом шляпы, доставляя себе удовольствие видеть, как животное удаляется невредимым. И сейчас я сделал бы то же самое с большим удовольствием, но это вряд ли было бы правильно. Дело было не только в Мэгги. Шер Сингх и другие мальчишки пасли свой скот в этих джунглях, а деревенские женщины и дети собирали там хворост. Этот тигр пока еще не нападал на людей, но его демонстративное поведение внушало страх и настораживало — так было недалеко и до несчастья.

Стоя на просеке, тигр минуту или две то смотрел по сторонам, то оглядывался в сторону Бахадура. Потом он лениво пересек просеку и двинулся вверх по склону вдоль левой стороны оврага. Я сопровождал его, держа на прицеле с того момента, когда голова тигра раздвинула кусты, и нажал на спуск, как только она оказалась на одном со мной уровне. Не думаю, что тигр успел что-то подумать или услышать выстрел. Лапы зверя подогнулись, он осел назад и затих у моих ног.

Случай второй

После смерти его высочества магараджи[17] Джинда, ушедшего в расцвете сил и всеми любимого, Индия лишилась одного из лучших своих охотников. Магараджа управлял территорией в 1299 квадратных миль, на которой проживало 324.700 жителей. Имея огромные доходы от сдачи земель и угодий в аренду, магараджа был одним из самых непритязательных людей, с которыми мне посчастливилось встречаться. Он увлекался выучкой охотничьих собак и охотой на тигров. И в том и в другом деле ему практически не было равных. Когда мы впервые повстречались, на его псарне насчитывалось четыреста собак. Я не уставал восхищаться его терпением и добротой, когда он их обучал, а потом натаскивал в поле. Лишь однажды я слышал, как магараджа повысил голос и ударил собаку арапником. Вечером за обедом магарани[18] спросила магараджу, все ли собаки работали в поле хорошо, на что он ответил: «Нет, Санди не слушался, пришлось задать ему хорошую трепку».

В тот день мы с магараджей охотились на птиц. По длинной полосе джунглей, перемежавшихся кустарником, развернутым строем двигались люди и слоны. Производя максимальный шум, они гнали дичь в нашем направлении. В конце этой полосы был открытый участок шириной около пятидесяти ярдов. Мы с магараджей стояли на его краю неподалеку друг от друга, а позади нас росла невысокая трава. Слева от магараджи в ряд сидели три молодых лабрадора — золотистый Санди и два черных. Загонщики подняли черного кеклика, и магараджа, подстрелив его над открытым пространством, послал за птицей одну из черных собак. Тут низко над нашими головами пролетела кустарниковая курица, и я уложил ее на траву позади себя. Вторая черная собака бросилась за ней. Неожиданно откуда-то вылетели несколько павлинов; услышав выстрелы, они метнулись влево и скрылись из виду. Из своего укрытия выскочил заяц и бросился прямо на магараджу, который в тот момент отвернулся, чтобы что-то приказать слуге. Заяц круто повернул под прямым углом и промчался прямо передо мной. Подождав, когда он отбежит как можно дальше, так как, когда охотишься с молодыми собаками, нежелательно портить дичь, я выстрелил. Заяц развернулся и, проскакав перед нами, упал в тридцати ярдах справа от магараджи. Как только он упал, Санди рванулся вперед. «Санди, Санди», — пытался удержать его магараджа, но пес ничего не слышал. Два его товарища принесли птиц, и теперь он считал, что настал его черед. Ничто не могло его остановить. Пес мигом домчался до зайца и принес его мне. Потом он снова вернулся на место у ног хозяина. Но ему было приказано взять зайца снова с того места, куда я его положил, и отнести магарадже. Магараджа не принял зайца. Он заставлял Санди класть все правее и правее от того места, где стоял, до тех пор, пока заяц не оказался на той же точке, откуда собака взяла его первый раз. Тут Санди было приказано положить добычу на место. С обвисшими ушами Санди снова вернулся к хозяину, и за зайцем послали другую собаку. После этого магараджа отдал свое ружье слуге, взял у него арапник, взял Санди за загривок и «задал ему трепку». Правда, эта трепка была не для Санди, поскольку ни один удар ему не достался, а для травы вокруг него. Когда вечером магараджа рассказывал жене о прегрешениях Санди и наказании, которое тот понес, я взял у интенданта блокнот (магараджа был совершенно глух) и написал: «Хотя Санди сегодня посмел вас ослушаться, это лучшая собака Индии, и он выиграет следующий открытый чемпионат среди охотничьих собак». В конце того же года я получил телеграмму от магараджи, которая гласила: «Вы были правы. Санди выиграл открытый чемпионат».

Дни становились длиннее, а солнце припекало все жарче. Однажды утром, поднявшись очень рано, я прошел десять миль и прибыл в лагерь магараджи в Мохане как раз в тот момент, когда он вместе со всей семьей собирался завтракать. «Вы пришли вовремя, — сказал магараджа, когда я сел за стол, — мы как раз собираемся поохотиться на старого тигра, который водит нас за нос вот уже три года». Я уже слышал об этом тигре и знал, как сильно магараджа желал перехитрить и убить этого зверя. Поэтому, когда он предложил мне самый лучший из трех маханов, сооруженных на этот случай, и винтовку, я отказался, сказав, что предпочту быть зрителем. В десять часов магараджа с магарани, двумя дочерьми и их подругой и я поехали на автомобилях по той же дороге, которой я пришел в то утро, к месту, откуда должна была начаться облава.

Участок, на котором было решено ее устроить, представлял собой долину, глубоко вдававшуюся в предгорья. По ней, извиваясь, протекал небольшой ручей, а с обеих сторон тянулись холмы высотой до трехсот футов. В нижней части, там, где ее пересекала дорога, ширина долины составляла около пятидесяти ярдов, полумилей выше она тоже сужалась до пятидесяти, а между двумя этими точками долина расширялась до трехсот — четырехсот ярдов. На этом густо заросшем участке земли площадью в несколько сотен акров, как предполагалось, и залег тигр с тушей убитого им накануне буйвола. В возвышенной части долины с правого холма спускался небольшой отрог, здесь на дереве был устроен махан, с которого просматривалась вся долина и склоны холмов по обе стороны от нее. Два других находились тоже на деревьях, расположенных в тридцати ярдах друг от друга на противоположном берегу ручья, делавшего в этом месте поворот почти под прямым углом.

Оставив машины на дороге, мы направились к лощине пешком, сопровождаемые главным шикари и егерем, ответственным за организацию охоты. Так мы дошли до места, справа от которого находилось предполагаемое логово тигра. Магараджа с оруженосцем засели в махане на отроге, а четыре дамы и я перешли ручей и расположились на двух других. Шикари и егерь вернулись обратно, чтобы начать облаву.

Махан, в котором я находился с двумя принцессами, был мощным сооружением, устланным коврами и подушками для сидения. Я не привык сидеть на мягком, в такой роскоши. Кроме того, после долгой утренней прогулки меня разморило, и я чуть было не заснул. Меня взбодрил звук далекого рога — травля началась. В ней принимали участие десять слонов, егеря, стражники, слуги магараджи, шикари со своими людьми и еще двести крестьян из окрестных деревень. Сквозь густые заросли в нижней части лощины двигались слоны, на которых восседали егеря и свита, а крестьяне шли справа и слева от них. Часть этих людей должна была идти цепью по гребням холмов, чтобы тигр не мог там проскочить.

Все, что было связано с организацией охоты, было мне интересно, так как я впервые оказался зрителем на спектакле, в котором обычно принимал участие сам. Придраться было не к чему. Правильно было выбрано время суток; мы лежали на маханах абсолютно бесшумно, а то, что лес прочесывают очень тщательно, было ясно по огромному числу птиц, включая фазанов, кустарниковых кур и павлинов, вспугнутых загонщиками. В таких облавах всегда много непредсказуемого, так как уже после первых сигналов рога, например, тигр может сняться со своего места. Глухота, конечно, была сильной помехой для магараджи, но он был окружен надежными людьми, и вскоре я заметил, как один из них указывает своему повелителю направо. Обернувшись в ту сторону, магараджа несколько секунд безмолвствовал, но затем отрицательно покачал головой. И в самом деле, к ручью выбежал замбар-самец, но, учуяв магараджу, вихрем пронесся мимо нас вверх по долине.

Слева на гребне уже показались бредущие цепочкой люди — пора было показаться и тигру. Загонщики приближались, громко крича и хлопая в ладоши, но с каждым их шагом надежды на то, что тигр появится и магараджа сумеет его подстрелить, выполнив свое заветное желание, таяли: ни одна птица, ни один зверь не подавал сигнала тревоги. Мои юные спутницы держали свои ружья на взводе, наготове был и магараджа, так как, появись тигр внезапно, стрелять в него нужно было бы немедленно. Однако все оказалось напрасно: тигра внутри кольца не оказалось.

Слуги принесли лестницы, и все, кто сидел наверху, очень расстроенные, спустились вниз к еще более удрученным загонщикам. Никто из участников тигра не заметил, и никто не мог понять, где же была допущена ошибка. Ясно было только одно: что-то было упущено, ведь пока мы двигались к лощине, мы отчетливо слышали тигриный рев. Я подозревал, что уже понял, в чем дело. Но ведь я был только зрителем и поэтому предпочитал помалкивать. После небольшого пикника мы вернулись в лагерь, и пока все отдыхали, я решил отправиться на берег реки Коси на вечернюю рыбалку, поскольку стоял апрель, а это самое подходящее время для рыбной ловли.

В тот вечер во время обеда, да и после него, обсуждалась неудачная облава того дня, равно как и пять предыдущих попыток выследить этого тигра. В попытках выяснить причину постоянных провалов старались не упустить ни малейшей детали. В первый раз тигр выскочил прямо на сидевшего на махане магараджу, и тот, не вставая с места, выстрелил в него из неудобного положения и промахнулся. В ходе следующих попыток, возобновлявшихся в течение трех лет, тигра вообще не удавалось выгнать, хотя следы ясно показывали, что он находился в долине до начала охоты. Пока все присутствующие писали свои соображения в блокноте и показывали их магарадже, я обдумывал ситуацию. Магараджа был хорошим охотником, почему бы, собственно, мне было и не помочь ему добыть этого тигра, раз уж ему так страстно этого хотелось? В то утро единственная ошибка состояла в том, что магараджу повели к его месту в махане мимо предполагаемого логова тигра. Но дело было, собственно, даже не в этом, потому что тигр ушел из долины именно в то время, когда магараджа начал свой путь к укрытию. Единственный тревожный крик каркера, который я услышал, еще когда мы выходили из автомобиля на дороге, возбудил во мне подозрение, что тигр покидал долину как раз в этот момент. Позднее, когда стало ясно, что облава проходит в пустых джунглях, я решил осмотреть окрестности и проверить, нет ли другого пути, проходящего в стороне от маханов. За маханами, начинаясь на гребне холма, прямо в долину спускалась земляная осыпь. Именно с верха этого оползня и донесся до меня крик каркера. Если бы там оказалась звериная тропа, ведущая к зарослям, можно было допустить, что этим-то путем тигр и уходит всякий раз от облавы.

План, который я составил, пока другие разговаривали, состоял в том, чтобы устроить засаду как раз на гребне, разместить там магараджу и выгнать тигра прямо на него. Повторять облаву на следующий день, по всеобщему мнению, было бессмысленно, так как к старой добыче зверь, конечно, не вернется, а о новой пока не было ничего слышно. Так что, если бы мой план не удался, вреда от него не было бы все равно никакого, ведь к облаве на следующий день все равно готовиться было не нужно. Взяв блокнот у одного из секретарей, я написал: «Если вы сможете быть готовым завтра в пять утра, я осмелюсь предложить вам охоту на этого тигра, организованную силами всего одного человека». Прочитав написанное, магараджа передал записку секретарю, и далее она пошла по рукам всех присутствующих в комнате. Я предвидел, что свита станет возражать, и не ошибся. Но магарадже мой план понравился, и придворным пришлось подчиниться. Было решено, что все условности будут отставлены и магараджа отправится на охоту в сопровождении только двух оруженосцев.

Ровно в пять утра магараджа с двумя слугами и я сели в автомобиль и проехали по дороге три мили до того места, где для нас был приготовлен слон с маленьким маханом на спине. Магараджа и два его телохранителя разместились на слоне, а я пошел пешком впереди через лес, тянувшийся на несколько миль. Раньше в этом лесу мне не приходилось бывать, но, к счастью, у меня хорошо развито чувство направления и, несмотря на темноту, я сумел выбрать более или менее верный курс, и к рассвету мы вышли на гребень, с которого начиналась осыпь. Здесь я с большим удовлетворением обнаружил хорошо нахоженную звериную тропу, ведущую из долины вверх по склону холма. Махан установили на дереве возле тропы, и на нем разместились сам магараджа и один из оруженосцев. Погонщика со слоном отослали обратно. Второму оруженосцу я приказал засесть на дереве у дальнего края гребня. Сам я отправился выгонять тигра.

Спуск в долину был крутым и обрывистым, но ружье я с собой не брал и спустился благополучно. Миновав наши вчерашние засады, я стал осторожно приближаться к лесу. Приблизившись к предполагаемому логову зверя на двести ярдов, я повернул обратно и пошел по своим же следам, тихо разговаривая сам с собой. У того места, где тигр втаскивал тушу убитого им буйвола в заросли, лежало старое поваленное дерево. Я закурил сигарету и присел на него, вслушиваясь в джунгли. Все было тихо. Я кашлянул несколько раз и постучал каблуками по дуплистому стволу. Затем я пошел посмотреть на останки буйвола, чтобы понять, возвращался ли к ним тигр. Туловище буйвола было спрятано между кустами, и я был рад убедиться, что тигр завтракал всего несколько минут назад, так что земля, на которой он лежал, еще не успела остыть. Вернувшись бегом к дуплистому дереву, я заколотил по нему камнем и принялся орать что было сил — таким образом я подавал знак оруженосцам магараджи, что тигр снялся с места. Через пару минут наверху прогремел выстрел, а выйдя к гребню, я увидел магараджу возле распростертого у его ног тигра, с интересом рассматривающего свою добычу.

Во дворце Джинда, где теперь живет его старший сын, висит шкура тигра, на которой написано: «Тигр Джима». А в последней охотничьей книге магараджи есть запись с указанием точной даты, места и обстоятельств, при которых был убит старый тигр.

Случай третий

Эта охота было особенно знаменательной. Не только для нас, тех, кто удостоился чести принять в ней участие, но и для администрации провинции: впервые в истории вице-король Индии[19] свернул со своего обычного охотничьего маршрута, чтобы провести несколько дней в джунглях близ Каладхунги.

Никто другой в Индии не был так привержен традициям, как вице-король. И отклонение от привычного было для него чем-то чрезвычайным, что нельзя было предвидеть и к чему нельзя было подготовиться заранее. Неудивительно, что когда лорд Линлитоу, незадолго до этого удостоенный титула вице-короля, объявил о своем решении изменить маршрут, которым следовали его предшественники, это вызвало переполох по всей стране. По традиции правитель Индии объезжает южные провинции именно в те десять дней, что отделяют закрытие законодательных учреждений в Дели от их открытия в Симле. Но лорд Линлитоу поступил вопреки этому веками освященному правилу, чем вызвал бешеное трепыхание крыл в правительственной голубятне.

Я, человек с улицы, не имевший ни малейшей связи с правительственными сферами, пребывал в счастливом неведении о том, как вращаются колеса административного механизма. Дело было в конце марта. Однажды я вышел из нашей усадьбы в Каладхунги, собираясь порыбачить в надежде поймать что-нибудь к обеду. Тут я увидел Рам Сингха, в чьи обязанности входило забирать нашу ежедневную почту в отделении связи, отстоящем от нашего дома на две мили. Он примчался, держа в руках телеграмму, которая, по словам почтмейстера, была очень срочной. Телеграмма, пересланная из Найни-Тала, была от Хью Стейбла, секретаря вице-короля Индии по военным вопросам. Он сообщал, что визит в южные провинции отменен, и просил порекомендовать место, где вице-король мог бы провести десять дней и поохотиться, прежде чем переберется на летнее время в Симлу. В конце телеграммы выражалась надежда на быстрый ответ, так как дело было важное, а времени оставалось мало. Рам Сингх не говорил по-английски, но, прослужив нам тридцать лет, понимал язык. Пока я читал телеграмму Мэгги, он стоял рядом в ожидании поручений, после чего сказал, что быстро сбегает что-нибудь поесть и через несколько минут будет готов отправиться с моим ответом в Халдвани. Халдвани — ближайший от нас телеграфный пункт и телефонная станция — находился в четырнадцати милях от Каладхунги. Послав ответ с Рам Сингхом, а не с обычным курьером, я выигрывал по крайней мере сутки. В моем ответе Хью Стейблу говорилось: «Позвоните мне, пожалуйста, в Халдвани завтра в одиннадцать утра». Отправив его с Рам Сингхом, я во второй раз взялся за свою удочку. Во время рыбной ловли хорошо думается, а рыба к обеду все равно нужна. Телеграмма Хью Стейбла была сигналом SOS, и мне надо было понять, чем же я могу ему помочь.

Пройдя две мили по дороге на Кота, я повернул на Фарм-Ярд, где маленьким мальчиком убил своего первого леопарда, и пошел к речной заводи, где водились мои старые знакомые — трехфунтовые махсиры. Подойдя к ней, я увидел на мокрой глине четкие отпечатки лап тигра, переходившего реку рано утром. У верхнего края заводи, где было глубже и поток стремительнее, над водой возвышались три больших камня, постоянно мокрые от брызг и скользкие, как лед. Леопарды прыгали по ним, как по ступенькам, перебираясь через реку. Однажды я видел, как то же самое пытался сделать и тигр. В тот день я шел за тигром целую милю так, что тот этого даже не подозревал. Дважды я был от него на расстоянии выстрела, но не решился стрелять, не будучи уверенным, что убью наповал. Кроме того, я видел, что зверь направляется к реке, и предпочел не упускать его из виду, рассчитывая выстрелить, когда тигр будет переходить реку вброд. Но когда зверь подошел к берегу, стало ясно, что лезть в воду он не собирается, а рассчитывает перебраться на противоположный берег по камням. Это было мне на руку, так как спуститься к воде тигр мог только по двадцатифутовой расщелине в обрывистом высоком береге. Когда зверь стал в нее спускаться, я бросился вперед и залег на верхнем краю обрыва у него над головой.

Все три камня располагались таким образом, что только олимпийский чемпион при хорошем разбеге сумел бы совершить тройной прыжок и пересечь реку. Как грациозно проделывали это упражнение леопарды, я видел. Тигр успешно прыгнул первый раз, я в этот момент пригнул голову и спрятался за краем обрыва, но со вторым прыжком ему повезло меньше — поскользнувшись на мокром камне, зверь кувырком полетел в бурные, глубокие воды. Из-за шума воды я не слышал, что он говорил по этому поводу, но думаю, что приблизительно то же самое, что и я, когда немногим ранее пытался перебраться через реку таким же образом. На противоположном берегу стремнины был небольшой песчаный пляж. Выбравшись на него, тигр встряхнулся, лег и начал перекатываться, обсушивая свою роскошную зимнюю шубу о горячий песок. Потом он поднялся на ноги, еще раз отряхнулся и спокойно удалился безо всяких препятствий с моей стороны, потому что в джунглях не принято досаждать зверю, если он тебя развлек. И вот теперь на песке снова были отпечатки лап того же тигра, хотя и было ясно, что на этот раз он сумел благополучно преодолеть каменную переправу, так как следы были сухими.

Напротив трех камней, служивших переправой, с дальнего берега глубоко в воду вдавалась скала, образуя маленький заливчик. Это было излюбленное место моих приятелей, трехфунтовых рыбок. Уже дважды я забрасывал леску у скользкого утеса, и оба раза, недолго поводив, махсиры срывались. Забрасывать приходилось далеко, что было не просто, так как над водой низко нависали ветки деревьев, а удочкой можно было пользоваться только растянувшись на земле: махсир, у которого полно врагов и в воздухе, и в воде, и на суше, очень осторожен. Он внимательно следит за тем, как на воду ложатся тени, и подобраться к нему не просто. Миновав место, где на берегу виднелись отпечатки лап, я прошел немного вверх по реке, положил удочку и присел покурить, пока моя десятифутовая леска, изготовленная в то утро из тщательно отобранных кишок, размокала под камнем. Когда все было готово, я отмотал с барабана достаточно длинный, на мой взгляд, кусок лесы и, крепко зажав его в руке, пополз к тому месту, с которого было удобно забросить ее за скалу сбоку, так как сделать это прямо с берега было нельзя. Моя леска, заброшенная в честь трехфунтовок, упала точно в то место, которое я наметил, и, когда я стал осторожно выводить ее из-за скалы на открытое место, послышались всплески, леску стало вести из стороны в сторону, и вскоре я понял, что третий за последнее время приятель надежно и правильно насажен на мой крючок. Когда пользуешься легкой снастью, нельзя сразу же тянуть, надо сначала вытравить столько лесы, сколько возможно, чтобы не дать рыбине возможности доплыть до какой-нибудь коряги на противоположном берегу. Я ловил у правого берега, а у левого, в тридцати ярдах ниже по течению, с берега в воду выступал кривой корень. В двух предыдущих случаях рыба цеплялась за этот корень и уходила, но на этот раз я сумел провести махсира в нескольких дюймах от корня. Очутившись в заливчике, рыба почувствовала себя в безопасности. Я дал ей немного погулять, а затем вытащил на песчаный берег и прижал рукой, поскольку не захватил с собой подсачника. Мои расчеты на трехфунтовую добычу оказались заниженными на полфунта, так что пунтиуса хватило на обед не только нам, но и больному мальчику, за которым Мэгги ухаживала в деревне и который обожал рыбу.

Следуя данному мне в детстве на стрельбище совету, я послал Хью Стейблу уклончивый ответ, обеспечив тем самым себе время для размышлений. Не знаю, в какой мере на меня подействовали четкие отпечатки лап и удачная рыбалка, но только к тому времени, когда я пришел домой, я уже решил, что единственное место, которое могу предложить для охоты вице-короля, — это Каладхунги. Мэгги приготовила чай на веранде, и мы как раз с ней все это обсуждали, когда пришел Бахадур. Он умел держать язык за зубами, когда было надо, и поэтому я рассказал ему про телеграмму, полученную из Дели. Когда Бахадур бывал взволнован, глаза его буквально плясали на лице, но таких танцев, как в тот вечер, мне видеть еще не приходилось. Возможно ли, сам вице-король пожалует в Каладхунги! Неслыханное дело! Позднее, когда о приезде вице-короля было уже точно известно, обрадованы и польщены были все жители деревни. Они не надеялись извлечь какую-либо выгоду из этого визита. Они просто желали помочь сделать визит успешным.

Было еще темно, когда следующим утром я отправился в свой четырнадцатимильный путь в Халдвани, потому что до разговора с Хью Стейблом мне хотелось повидать Джефа Хопкинса, стоявшего лагерем в Фатехпуре. Первые семь миль дорога шла через джунгли, в это время безраздельно принадлежавшие лишь лесным обитателям и мне. Когда я был в миле от базара в Каладхунги, стало светать и на дорожной пыли я увидел свежие следы леопарда, шедшего в том же направлении, что и я. А на изгибе дороги я увидел и его самого в двухстах ярдах впереди. Похоже, он уже знал о моем присутствии, потому что не успел я выйти из-за поворота, как он оглянулся. Однако с дороги зверь не сошел, а продолжал идти, поглядывая изредка через плечо. Только когда дистанция между нами сократилась до пятидесяти ярдов, он свернул в невысокую траву. Продолжая идти, глядя прямо перед собой, я краем глаза видел, как леопард залег в траве в нескольких футах от дороги, а пройдя еще ярдов сто, я обернулся и увидел, что он снова вернулся на нее и продолжает идти. Для него я был просто путником, которому он уступил путь. Еще через несколько сотен ярдов зверь свернул с дороги и направился в глубокую лощину. Где-то с милю я прошел один, а потом слева на дорогу из леса выбежали пять красных волков. Быстроногие и бесстрашные, они передвигаются по джунглям с легкостью бабочек и кормятся, когда голодны, только лучшей пищей. Из всех известных мне животных никто не живет лучше, чем индийские красные волки.