«Монархия»

«Монархия»

…Ты видишь длинный ряд

Одежд, блистающих безгрешной белизною,

Ты видишь, как велик наш лучезарный град,

Который славою исполнен неземною,

Ряды его полны, и лишь немногих ждут.

Но ранее, чем ты за пир воссядешь тут,

Вон там, на высоте блистательного трона —

Его украсила имперская корона, —

Мы душу Генриха увидим короля,

Которого не ждет Италии земля,

Но мир внести в нее — была его задача.

Похожи на детей вы в жадности слепой,

Что грудь кормилицы отталкивают, плача,

И гибнут с голоду. Дорогою одной

С монархом не пойдет ни косвенно, ни явно

Тот, кто на форуме Божественном бесславно

Префектом явится. Но воля Божества

Не может допустить, чтоб осквернялось долго

Им исполнение священнейшего долга;

Но тьму, куда низверг Он Симона-волхва,

Его низвергнет Он за гнусное деянье,

А ниже погрузит пришельца из Ананьи…

«Божественная Комедия».

Перевод Ольги Чюминой.

О том, чем Данте занимался в годы изгнания (кроме литературной деятельности, разумеется), до нас дошло довольно мало свидетельств. Но судя по тем немногим документам, которые сохранились, он не просто так ел хлеб сеньоров, дававших ему покровительство, а отрабатывал его тем, что исполнял для них различные дипломатические поручения.

Например, есть текст мирного договора между маркизами Франческино де Мулаццо и его двоюродными братьями Мороэлло и Ксррадино о прекращении вражды с Антонием Камулла, епископом и графом Луни, заключенный при посредстве уполномоченного маркизов Данте Алигьери из Флоренции. И к нему еще один документ, датированный тем же числом, где написано, что в местечке Кастельнуово близ Сарцаны состоялось окончательное примирение, и Данте по обычаю обменялся с епископом поцелуем. Этот договор положил конец многолетним стычкам и убийствам простого народа, населявшего пограничные земли.

Поселение, где находился бывший епископский дворец, расположено недалеко от моря, на вершине холма. За замком гряда возвышенностей, покрытых каштанами и оливами, постепенно переходит в Аппуанские горы, белеющие снежными вершинами. Замки Кастельнуово и Фосдинов, входящие уже во владения Маласпина, расположены по соседству, но скалистые холмы скрывают их один от другого. Внизу простирается белая лента реки Магры, постепенно расширяющаяся, при устье своем синяя, как море, в которое она вливается.

На последней скале над рекой около моря возвышается монастырь Корво. В письме аббата монастыря фра Иларио, известном уже Боккаччо (некоторые скептические дантологи приписывают это письмо самому автору «Декамерона»!), рассказывается о том, как неизвестный путник постучался в ворота обители. «Он пришел сюда, привлеченный, может быть, святынями места, а может быть, и чем-нибудь другим. Так как он еще не был знаком ни мне, ни кому-либо другому из нашей братии, то я спросил его, чего он хочет и чего он ищет. Он не шевельнулся, но стоял неподвижно, устремив глаза на колонны и арки нашего монастыря. Тогда я повторил вопрос, и он, тихо повернувши голову и посмотрев на меня и на братию, ответил: „Мира!“ Тогда, интересуясь все более и более узнать, кто он, я отвел его в сторону и перекинулся с ним еще несколькими словами. Тут я узнал, кто он, ибо хотя я его никогда не видал, но его слава уже долетела до нас».

В настоящее время и от епископского замка, и от монастыря Корво остались лишь развалины. Сохранилась одна из мощных восьмиугольных башен замка в Мулаццо. Народ называет ее до сих пор «башнею Данте», у ее подножия еще в XIX веке находился домик, в котором будто бы жил великий поэт. Так в народном воображении легенда одолевает историю и тень Данте бродит в поисках мира между башней маркиза Франческино и монастырем брата Иларио.

Из замков Маласпина в Луниджане Данте, по-видимому, совершил поездку в горные долины верхнего течения реки Арно. Может быть, из Казентино Данте написал маркизу Мороэлло, своему другу и покровителю, о беспощадной любви, настигшей его:

«Итак, после того как я покинул ваш дом, по которому так тоскую и где (как вы неоднократно с радостью говорили) мне было позволено делать, что я хотел, едва я ступил совершенно уверенно и не соблюдая осторожности на берег Арно, тотчас же, увы, словно упавшая с неба молния, предо мною возникла, не ведаю каким образом, — некая дама, и своим обхождением и внешностью близкая моим чаяниям. О, как поразило меня ее появление! Но грянул гром, и изумление кончилось. Ибо, подобно тому, как блеск молнии среди ясного неба непременно сопровождается громом, страшная и властная сила Амора овладела мною, едва я увидел блеск ее красоты. И этот жестокосердый, словно изгнанный из отечества господин, который после долгого изгнания возвращается в свои владения, все то, что было во мне противно ему, обрек либо смерти, либо изгнанию, либо цепям. Он положил конец похвальным моим намерениям, ради которых я чуждался и дам и песен о них; он безжалостно лишил меня, как чуждых ему, тех постоянных раздумий, которые помогали мне исследовать и небесные и земные предметы; и наконец, дабы душа моя не восстала против него, сковал мою волю и принуждает меня делать не то, что угодно мне, а то, что ему угодно. И во мне царит Амор, и никакие силы не осмеливаются противиться ему; и о том, как он правит мною, вы сможете прочесть ниже, за пределами данного письма».

Вслед за этим посланием или вместе с ним — как можно предполагать — Данте отправил маркизу канцону, названную «Горная» (la montanina), в которой говорится о встрече на берегу Арно с неумолимым Амором.

Итак, Данте снова влюбился, а значит, вернулся к подзабытой за последние неспокойные годы любовной лирике. Горная канцона стала введением в цикл стихов о Каменной Даме, как Данте именовал прекрасную мадонну Пьетру, к которой он неожиданно воспылал чувствами. Кто была эта дама, неизвестно, скорее всего — родственница кого-то из местных феодальных магнатов.

Цикл стихов о Каменной Даме состоит из двух канцон и двух секстин в стиле трубадуров Прованса. Мадонну Пьетру Данте сравнивает с оледеневшим камнем, тогда как о себе говорит, как о пылающем пламенем любви среди льдов и снега. Каждая строфа заканчивается одинаковыми рифмами: камень — камень, мрамор — мрамор.

Тем временем политическая жизнь Италии, как обычно, бурлила, и вот 27 ноября 1308 года произошло событие, которое всколыхнуло в Данте надежду на осуществление его мечты о единой и мирной Италии и даже о возрождении величия Римской империи. Римским императором был избран Генрих, граф Люксембургский. Данте в это время, видимо, находился в Париже, но услышав о намерениях императора направиться в Рим, он тут же решил вернуться в Италию.

В начале своего появления в «саду империи», как именовали в то время Италию, Генрих не обнажал меча. Он протягивал лилию мира, обещал праведный суд и милосердие и объявил, что не делает различий между гвельфами и гибеллинами. Казалось, вот пришел наконец тот идеальный государь, которого создал в своем воображении Данте. Узнав о прибытии Генриха VII, десятки тысяч людей, скитавшихся по стране и лишенных крова, воспылали надеждой. С мольбой простирали они руки к императору, ожидая, что он вернет их в родные города, откуда они были изгнаны. Генрих с радостью пошел навстречу уповавшим на его помощь, но можно с уверенностью сказать, что бывший люксембургский граф не отдавал себе вполне отчета в тех трудностях, которые ожидали его в Италии. Одна возможность возвращения изгнанников по воле императора создавала Генриху VII врагов среди правителей городов-республик, которые вовсе не желали принять в стены своих городов ими изгнанных и вернуть им расхищенное добро. Несостоятельность политики всеобщего примирения и объединения враждующих партий стала ясной уже в Милане, куда в начале следующего года прибыл новый монарх.

В январе 1309 года папа Климент V, поначалу поддерживавший нового императора из собственных эгоистических соображений, короновал Генриха VII в Миланском соборе. Данте присутствовал при этом и радостно преклонил колена перед королем, как того требовал обычай. В то время он искренне верил, что на самом деле можно объединить и примирить итальянские государства.

В дни пребывания Генриха в Милане поэт обратился с письмом к правителям и народам Италии. Данте предвещает появление совершенного государя, который примирит всех враждующих. «Все страждущие от голода и жажды насытятся в свете его лучей; а те, кому люба несправедливость, придут в замешательство перед его сияющим ликом». Этому совершенному кесарю противна мысль о жестокости, и, даже карая, он придерживается справедливых мер. Данте призывает всех итальянцев обратиться к императору и подчиниться ему: «Я призываю вас не только подняться ему навстречу, но и высказать восхищение перед его лицом. О вы, что пьете из его рек и плаваете по его морям; вы, что ступаете по песку побережий и вершинам Альп, принадлежащих ему; вы, что пользуетесь всеобщими благами, каковы бы они ни были, и имеете ваше собственное достояние лишь благодаря его закону; не пытайтесь, словно невежды, обманывать самих себя, теша свое сердце словами: „Над нами нет хозяина!“»

В этом письме Данте еще наивно верит, что двуличный папа Климент V окажет действенную помощь новому императору…

В апреле месяце Генрих VII направился на юг, но далеко не все города открыли ему ворота. Он осадил Кремону, которая сдалась после недолгого сопротивления… Таким образом, лилия мира была отброшена и император появился с мечом в руках. В одном из немногих датированных писем: «В Тоскане близ истоков Арно апреля 1 восемнадцатого дня счастливейшего прихода божественного Генриха в Италию» (то есть 1311 года) Данте заклинал императора оставить ломбардские дела и направиться в Тоскану. Но Ломбардия была усмирена лишь отчасти, не только Кремона, но Лоди, Брешиа, Бергамо, Мантуя, Падуя отказались принять императорских наместников. Если бы Генрих обратил внимание на письмо Данте и воспользовался его советами, весьма возможно, что путь в Рим открылся бы ему гораздо ранее. Несомненно, что если бы Флоренция пала, то испуганные этим поражением города гвельфской лиги северной и центральной Италии открыли бы ворота императорским викариям. Как и первое письмо, это второе послание написано с большой страстностью. У истоков Арно среди своих старых друзей Данте ожидал исхода грозных событий. Как библейский пророк, он не только хвалил, но и в гневе наставлял государя. Император, которому принадлежит весь мир, увяз в ничтожнейшей части мира, и пока он медлит, крепнет тосканская тирания и набирается сил. Только поразив центр сопротивления, можно справиться со всеми мятежниками. Данте поучал Генриха, порицал его медлительность и призывал действовать:

«И весной и зимой ты сидишь в Милане, и ты думаешь так умертвить злую гидру, отрубив ей головы? Но если бы ты призвал на память высокие подвиги славного Алкида, ты понял бы ныне, что обманываешься подобно этому герою; ведь страшное чудовище, роняя одну за другой свои многочисленные головы, черпало силы в собственном уроне, пока наконец благородный герой не поразил его в самые корни жизни. Ибо, чтобы уничтожить дерево, недостаточно обрубить одни только ветви, на месте которых будут появляться новые, более густые и прочные, до тех пор, пока остаются здоровыми и нетронутыми питающие дерево корни. Как ты думаешь, о единственный владыка мира, чего ты добьешься, заставив мятежную Кремону склонить перед тобой голову? Может быть, вслед за этим не вздуется нарыв безрассудства в Брешии или в Павии? И хотя твоя победа сгладила его, новый нарыв появится тотчас в Верчелли, или в Бергамо, или в другом месте, пока не уничтожена коренная причина болезни и пока не вырван корень зла и не зачахли вместе со стволом колючие ветки».

Но император, чтобы устрашить другие коммуны, решил наказать Брешию и ввязался в долгую тяжелую осаду, во время которой в войске вспыхнула эпидемия, а часть союзников, недовольных промедлением, покинули его и уехали на родину. Однако в конце концов Брешия все же сдалась, после чего многие другие города предпочли мудро согласиться признать Генриха королем.

Данте все это время не бездействовал, а изо всех сил поддерживал императора. В частности, императрица Матильда отправляла его с письмами к графине Баттифолле и другим представителям могущественного рода Гвиди, чтобы склонить их на сторону императора. К сожалению, скоро императрица, бывшая своему мужу верной подругой и помощницей, заболела и умерла.

Узнав о том, что Флоренция, Сьена, Перуджа, Болонья и Лукка заключили союз с королем Робертом Неаполитанским против Генриха VII, Данте 31 марта 1311 года обратился к своим соотечественникам с гневным посланием. Данте уже не предвещает мир, но предрекает страшные кары непокорным. Он убеждает флорентийцев, что Римская империя необходима гражданам всех итальянских городов, только при ней смогут они пользоваться гражданскими правами и пребывать в мире, «ибо, если пустует императорский престол, весь мир выходит из равновесия, дремлют в ладье Петра кормчий и гребцы, и жалкую Италию, брошенную на произвол судьбы, подвластную мелким сеньорам, лишенную какой бы то ни было единой власти, сотрясают столь буйные и яростные ветры и волны, что ее состояние не передать словами, и несчастные итальянцы могут с трудом соразмерить его со своими слезами». Граждане Флоренции поднялись против правителя всего мира и вместо покорности предпочли путь мятежа. Неслыханные бедствия постигнут безумную Флоренцию, ее не защитят высокие стены и мощные башни. Город падет и будет уничтожен, а жителей его гнев императора рассеет по всей земле. И Данте кончает свое обличение обращением к флорентийцам: «О тщеславнейшие из тосканцев, безумцы от природы и от дурных привычек! В отличие от людей зрелых вы не видите, глупцы, как неверны во мраке ночи шаги вашего больного сознания. И люди зрелые и незапятнанные, следуя своим путем, взирают на вас, что стоите чуть ли не на пороге темницы и все-таки отталкиваете того, кому случается пожалеть вас, чтобы он ненароком не избавил вас от тюрьмы и от тяжести наручников и колодок. И, будучи слепыми, вы не замечаете, что именно владеющая вами жадность обольщает вас ядовитыми речами и помыкает вами при помощи безумных угроз и насильно втягивает вас в грех и мешает вам руководствоваться священными, основанными на природной справедливости законами, соблюдение которых, когда оно в радость и по доброй воле, не только не имеет ничего общего с рабством, но по здравом рассуждении является проявлением самой совершенной свободы. А что такое свобода, если не свободный переход (который законы облегчают каждому, кто их уважает) от желания к действию? Следовательно, если свободны только те, что охотно подчиняются законам, то какими считаете себя вы, которые, притворясь, будто любите свободу, противитесь всем законам и составляете заговор против главного законодателя?»

Весьма возможно, что Данте выжидал исхода военных экспедиций Генриха VII у истоков Арно, близ Флоренции. Но когда Генрих со своим ближайшим окружением прибыл по морю в Пизу, куда была стянута его армия, Данте направился туда же. Мы знаем об этом из рассказа Петрарки, который в семилетнем возрасте видел великого поэта (всего раз в жизни) в Пизе, когда Данте пришел в гости к его отцу, также флорентийскому изгнаннику.

Пиза, старинный гибеллинский город, пышно и радостно встречала государя. Его пребывание в городе сопровождалось празднествами и турнирами…

Пизанцы надеялись на скорую гибель и поражение своих давних противников Лукки и Флоренции. Однако чаяния пизанцев не совпадали с планами императора, который стремился сперва короноваться в Риме, а затем постепенно стеснить кольцом и уничтожить своих тосканских врагов. Для того чтобы удовлетворить хотя бы в какой-то степени пизанских союзников, Генрих провозгласил в апреле 1312 года осуждение городам Лукке, Сьене, Парме и Реджо, приговорив их к высоким денежным пеням. Правителей этих городов он зачислил в списки изменников империи и вождей мятежа, что грозило им смертной казнью. 23 апреля Генрих покинул Пизу, направляясь в Рим. Вместе со своим войском он шел по берегу моря, избегая стычек с флорентийцами. Первого они были в Витербо, где отдыхали несколько дней. Затем по древней виа Клавдиа армия Генриха VII устремилась в Рим.

Из Рима доходили дурные вести — по-видимому, враги императора не хотели пустить его без боя в Вечный город. Большую часть Рима, Транстевере и Ватикан занимали враждебные императору Орсини. К ним подходили на помощь солдаты короля Роберта Неаполитанского. Несколько позже появились и флорентийские наемные лучники и пехотинцы. В меньшей части Рима чувствовали себя хозяевами Колонна. Эта могущественная семья держала сторону Генриха. Пробраться к Ватикану и очистить хотя бы половину Рима было невозможно без кровавых уличных боев.

Следует представить себе Рим начала XIV века. Он не походил ни на классический Рим эпохи цезарей, ни на современный. Всюду высились феодальные башни; каждая из них представляла крепость. В руинах Древнего Рима гнездились феодалы. В античном театре Марцелла рыцари-разбойники Пьерлеона воздвигли целый укрепленный городок. Другие нобили, Амибальди, владели частью Колоссеума, который тоже перестроили по своим вкусам и надобностям. На всех островах Тибра щетинились башни. Патриции Савелли расположились на высотах Авентина. Узкие извилистые улицы запирались на цепи. Лишь иногда открывались просветы — это были гигантские развалины античной поры.

С тех пор как папа покинул Рим, город пришел в большое запустение и находился в состоянии вечной анархии. Не стало никакой управы на воров и грабителей, нападавших на жителей и на пилигримов. Пробираться к святыням Рима стало делом нелегким. Купцы, ремесленники и мелкий люд, живший разными случайными заработками, приветствовали императора, так как надеялись, что он восстановит порядок, что в Риме оживятся торговля и ремесла и снова прихлынут испуганные вечными беспорядками паломники, которые приносили городу немалый доход.

Седьмого мая Генрих въехал со своим войском в Рим, за ним следовали гибеллинские дворяне, духовенство и бежало много народа. Через старую Порта дель Пополо и через Марсово поле император направился в Латеран, находящийся в юго-западной части города. Рим, который увидел Генрих, был мало похож на столицу мира, несущую примирение всем народам, каким он представлялся его воображению. Транстевере и Ватикан занимали гвельфы Орсини и войска Роберта Неаполитанского. Чтобы как-то закрепиться в левобережной части города, которая далеко не вся была в руках верных Генриху Колонна, отрядам императора пришлось выдержать несколько уличных боев и понести значительные потери. Людовик Савойский со своими рыцарями занял Капитолий…

Сопротивление императорским войскам возрастало. На корабле к устью Тибра прибыли новые силы неаполитанцев. Флоренция прислала еще один отряд лучников. Генриху VII трудно было понять политику папы Климента V. Если бы он действительно желал помочь тому, кого он благословил при избрании, папа мог бы сдержать неаполитанцев, тем более что король Роберт был его вассалом и мог бы оказать также немалое давление на флорентийцев. При создавшемся положении Генрих VII потерял всякую надежду пробиться на правую сторону Тибра, где находились замок Св. Ангела и церковь Св. Петра. Оценив обстановку, кардинал Никколо да Прато уговорил других прелатов и 29 июня 1312 года короновал Генриха VII в Латеране…

Перед отъездом из Рима император произнес речь на древних развалинах Капитолия. Он говорил, что оставляет столицу и направляется усмирять Тоскану. Через врата Сан Лоренцо 21 июля императорские войска покинули Рим и в тот же день были в Тиволи, во владениях союзных Колонна. Пребывание в Риме продолжалось три месяца. Император двинул свои войска на родину Данте.

Кардинал Никколо да Прато в сопровождении нескольких рыцарей отправился вперед, в Ареццо, являвшийся центром белых гвельфов и гибеллинов. Он стремился собрать вспомогательные войска для нападения на Флоренцию, граждане которой горделиво заявляли, что «не согнули своих рогов еще ни перед одним государем»…

При движении Генриха по Италии еще раз наглядно обнаружилась система итальянских городов, которая напоминала шахматную доску, где одни были гвельфами до исступления, а другие упорнейшими гибеллинами. В этой чересполосице царила вечная война, вечная анархия. Лучшие люди Италии, как Данте, Чино да Пистойя и Никколо да Прато, мечтали о том, чтобы Италия была объединена под скипетром императора, чтобы введены были порядок, законность и единовластие. Так верил вначале и сам Генрих VII, считавший объединение Италии своей священной миссией. Однако ненависть, мелочные расчеты, корысть и партикуляризм затемняли глаза граждан итальянских городов. Следует также принять во внимание, что верхушка правителей Италии, как купеческая, так и феодальная, умела извлекать выгоды из бесконечных распрей и использовала их в своих личных целях.

Местные главари не хотели уступить власть чужестранцу и предпочитали итальянский хаос порядку, который ввели бы императорские викарии.

Но попытка осадить Флоренцию закончилась неудачно — город был слишком велик, чтобы окружить его, у императора просто не хватало людей. Он вынужден был отступить и уйти в Пизу, собирать новые войска. Однако 24 августа 1313 года он неожиданно скончался. Отчего? Никто так и не выяснил, но в народе ходили упорные слухи, что Генриха отравили по приказу двуличного папы Климента.

В 1921 году, когда отмечалась 600-я годовщина со дня смерти Данте, итальянское правительство перенесло гробницу и надгробные памятники Генриха VII, изваянные в XIV веке, в Пизанский собор, и новую усыпальницу украсили стихи Данте из тридцатой песни «Рая», посвященные императору, на которого он возлагал столько надежд…

Было бы совершенно неверно рассматривать Генриха VII как «чужеземного завоевателя», а итальянцев, ему сопротивлявшихся во Флоренции, Брешии, Кремоне, как «патриотов, борющихся с захватчиком». На самом деле такого общеитальянского патриотического чувства в начале XIV века еще не было; что же касается Данте, то объединение Италии мыслилось им лишь как начало большего — в те времена невозможного — объединения стран и народов в едином всемирном государстве, которое поэт называл монархией. Для Данте было совершенно все равно, какой национальности будет император — немец, француз, итальянец. Важно, чтобы император стал владыкой всего мира, чьей столицей непременно станет Рим. При всей своей любви к Италии Данте нигде и никогда не говорил, что итальянский народ выше и лучше остальных народов. Не он ли говорил: «Мы, кому отечество — мир, как рыбам море».

В том совершенном едином государстве, которое замыслил Данте, падали городские стены, исчезали границы и воцарялся вечный мир и взаимное согласие. В Генрихе VII, казалось Данте, воплотился его идеал совершенного правителя. Нежданная смерть императора страшным ударом обрушилась на Данте; вместе с Генрихом умерли надежды великого мечтателя на осуществление при его жизни «мирового государства», а также на возвращение в родную Флоренцию.

На фоне этих исторических событий Данте оставил надоевший ему «Пир» незаконченным и начал работу над новым произведением, которому дал название «Монархия». В этом латинском трактате он занялся вопросом, который волновал многих его современников: что необходимо для обретения социального мира и благоденствия?

В «Монархии» ничего не остается от робости начинающего философа, почти любителя, которая чувствуется в начале «Пира». Здесь Данте предстает уже не нищим, который сидит у ног князей мудрости и подбирает крошки с их стола. На этот раз он говорит как творец, сознающий себя таковым: «Я возымел желание… принести полезный плод обществу, открыв ему истины, не исследованные другими».

К чему в очередной раз доказывать теорему Эвклида? Зачем терять время в поисках природы блага, уже раскрытой Аристотелем? Для чего заниматься апологией старости, которую столь убедительно уже защитил Цицерон? Отсюда не может выйти ничего, кроме скуки…

В самом деле, мы видим, что его страстная преданность делу империи питается личными амбициями мыслителя и творца, которые он и не думает скрывать. Среди всех истин — полезных, но пока еще сокрытых, которые только предстоит обнаружить, самая сокрытая и в то же время самая полезная — истина о монархии.

Э. Жильсон. «Данте и философия».

На сей раз Данте гордо решил не следовать проторенными тропами и выбрал такую тему, «чтобы первому стяжать пальму победы в столь великом состязании и явить истины, не исследованные другими».

Начал он с того, что выдвинул три вопроса: необходима ли всемирная монархия для благосостояния мира, по праву ли стяжал римский народ право на первенство в мировой монархии и, наконец, зависит ли авторитет монархии непосредственно от Бога или же от его наместника, то есть папы. Причем для Италии начала XIV века наиболее острым и животрепещущим был именно третий вопрос, потому что как раз он лежал в основе всех раздиравших ее конфликтов. Данте для себя уже ответил на него — он давно стал ярым сторонником светского государства. Теперь надо было обосновать это мнение и убедить в его правильности всех остальных.

Данте отчасти уже поставил эти вопросы и стремился их разрешить в четвертом трактате «Пира». Он самым решительным образом заявляет, что рассматриваемые им проблемы «есть проблемы политические», а все политическое находится во власти человека и предназначено не для созерцания, а для действия. Данте думает, что, кроме цели, которую преследуют отдельные поселения, города, государства, должна существовать общая для всего человечества цель. «Эта общая единая цель — единое всемирное государство, которое обеспечит всем людям на земле справедливость и прекратит войны и междоусобия».

Для осуществления этих политических целей человечество наделено «возможным интеллектом». Каждый человек может охватить и постичь лишь часть бытия, равным образом любая группа людей, как бы велика она ни была, обладает лишь известной долей познания. Полнота познания присуща лишь всему человеческому роду. Таким образом, существует некое универсальное единство интеллекта, имеющее свои специфические функции и свое самостоятельное бытие. Индивидуум, семья, город, государство не могут вместить все разумное в мире, но полнота осуществляется «ежечасно во всем роде человеческом». Это и есть «возможный интеллект», самобытный, бессмертный, как род человеческий…

По мнению Данте, существуют задачи, стоящие перед всем человеческим родом, взятым как целое. «Возможный интеллект» не только расширяет область познания, но стремится также к действию для достижения всеобщего мира. «Всеобщий мир есть наилучшее из того, что предуготовано к нашему блаженству. Вот почему то, что звучало пастырям свыше, было не богатства, не удовольствия, не почести, не долголетие, не здоровье, не сила, не красота, но мир». Только осуществив всеобщий мир в едином мировом государстве, можно ожидать, что дочь Юпитера и богини правосудия Фемиды — Астрея (Справедливость) вернется на землю. Заметим, что мотив Справедливости — Астреи один из основных не только в «Монархии», но и в «Божественной Комедии». Мы найдем его и в аллегорической канцоне Данте «Мое три дамы сердце окружили». В восемнадцатой песне «Рая» на небе Юпитера, где пребывают справедливые, Данте вспоминает слова Библии, обращенные к правителям народов: «Любите справедливость, судящие землю…»

Восхваляя справедливость, Данте повторяет слова Аристотеля: «Ни звезда вечерняя, ни звезда утренняя не бывает столь удивительна». Для восстановления законности в феодальном хаосе современной ему Европы Данте видел лишь одну возможность — единую мировую монархию. Он вспоминал о римском мире, о котором рассказывали античные историки. Эта империя разодрана, подобно разодранной ризе, о которой говорят евангелия, и человеческое общество разрушено алчностью правителей, как светских, так и духовных.

Правитель мирового государства, утверждает Данте, не имеет никаких поводов к алчности. Обладая всем, он не стремится ни к какому приобретению, он не собирает, а раздает, из всех возможных правителей он более всего благоволит людям. Данте снова цитирует Аристотеля: «В извращенном государственном строе хороший человек становится плохим гражданином, а в правильном строе понятия „хороший человек“ и „хороший гражданин“ совпадают». Правильное государственное устройство имеет целью свободу, то есть люди в нем должны существовать ради самих себя, — ведь не граждане существуют ради консулов и не народ ради царя, а, наоборот, консулы ради граждан и царь ради народа. Данте, как ученик Аристотеля, полагает, что монарха следует считать слугою всех, ибо он непрестанно обязан думать о благосостоянии народа.

Законы для всего мира должны проистекать из единого центра, но законодатель обязан учитывать различные местные условия, потребности и особенности. Так, управлять скифами надо иначе, чем жителями тропиков гарамантами. Данте представлял себе мировое государство как федерацию, в которой отдельные народы и местности сохраняли бы известную автономию или самоуправление и были подчинены общему законодательству лишь в самом основном и существенном.

В «Монархии» Данте не раз попирает традиционные догмы, принятые философами и теологами. Так, в частности, начиная с Августина Блаженного считалось правильным осуждать языческие государства, существовавшие до возникновения христианства. Но Данте решительно восстал против этой традиции и заявил, что во всей истории человечества есть только один период, когда повсюду царили мир и спокойствие, и было это при «божественном кесаре Августе». В шестой песне «Рая» Данте говорит, что римский орел «подарил земле такой покой, что храм Януса был заперт повсечасно» (храм Януса в Риме открывался лишь во время войны).

В начале второй книги «Монархии» Данте ставит вопрос, который в течение многих столетий волновал Запад, — достиг ли античный Рим господства в мире силою оружия, или же императорская власть принадлежала ему по праву?..

…Данте часто повторяет образы и примеры из пятой главы четвертого трактата «Пира». Здесь мы встречаем перечень тех же древнеримских героев: Муций Сцевола, Деции, Марк Катон и, наконец, Эней. Данте ставит снова на пьедесталы статуи героев, консулов и императоров языческого Рима, низвергнутых средневековым христианством. Данте-гуманист утверждал, вступая в спор с богословами, что историческое чудо Римской империи не есть наваждение дьявола, ибо в дохристианской Римской империи он видел начало всемирного государства. Идеализируя античный Рим, он говорит о нем как об осуществителе права и всеобщего блага. Подобно гуманистам Возрождения, Данте подкрепляет свои идеи ссылками на авторов античности: «Законы всегда должны быть толкуемы ко благу республики. В противном случае они законы лишь по имени» («Первая риторика» Цицерона); «Закон — это узы человеческого общества» (Сенека). Данте предстает в своем сочинении поборником светского государства и древнеримской империи. С мечом римского права он борется против всех средневековых сил, которые начисто отрицают языческий Рим со всеми его законами и установлениями и едва терпят государство христианское, да и то лишь при условии его полного подчинения церкви…

Как защитник светского государства, Данте восстает против церковных притязаний на власть и авторитет в делах гражданских. Поэтому понятно, что произведение его вызвало живую отповедь и энергический протест в католической среде.

Данте пишет о том, что когда родился основатель христианской религии, вышел указ императора Августа о переписи во всех пределах римского государства. Таким образом, Иисус родился как римский гражданин, подчиненный законам мировой Римской империи. Отсюда Данте довольно смело выводит, что его казнь при императоре Тиберии была с точки зрения божественного, а также римского права вполне «законной». В Христе, утверждает он, казнился ветхий Адам и грех падшего человечества… Конечно, такой образ мыслей не мог не показаться сугубо еретическим папским инквизиторам.

Данте стремился оправдать языческую Римскую империю, которая еще при самом своем основании была предназначена стать во главе мирового развития. Он ополчается на тех, кто называет себя «пастырями и ревнителями христианской веры», ибо главным образом они отрицают главенство Древнего Рима. Это они, прелаты церкви и монастыри, завладели огромными богатствами, но епископы и аббаты забыли, что богатства церкви принадлежат беднякам и что они владеют ими не для того, чтобы ими пользоваться в своих целях, а для помощи нуждающимся. Высший клир погряз в собственнических инстинктах.

Вводную главу третьей книги Данте пишет в пророческом духе, готовясь к решительному наступлению на погрязшую в грехах и преступлениях церковь. «Горя жаром угля», которым серафим коснулся некогда уст пророка Исайи, Данте бесстрашно восклицает: «Кого убоюся?» Читая эти строки, нельзя не вспомнить терцины «Рая» — обличение апостолом Петром своих недостойных преемников — римских первосвященников. Константин, уверяет Данте, совершил тягчайший грех, равный греху Адамову, даровав папе земли империи. Независимость мирового государства от папского престола Данте защищает всеми доводами разума и всей страстностью души…

Сочинение Данте о монархии вызвало негодование папской курии, и, когда гибеллины стали распространять это сочинение уже после смерти Генриха VII, папа Иоанн XXII осудил «Монархию» как еретическое произведение на сожжение. В XVI веке трактат Данте попал на индекс (список запрещенных книг). Запрещение было снято церковью лишь в XIX веке.

В многовековой борьбе со стремлением церкви подчинить себе не только духовную, но и светскую жизнь книга Данте, несомненно, сыграла немалую роль, и каждое поколение свободомыслящих или ищущих правды людей переживало ее по-своему; так, например, протестанты XVI века воспользовались аргументацией Данте в своей борьбе с папским Римом…

Далее Данте развивает свою теорию о светском, независимом от церкви государстве. Земное государство дано человечеству для устроения земных дел, для того, чтобы достигнуть блаженства в этом мире средствами человеческими. Император наделен полнотой власти для того, чтобы не дать возможности вспыхнуть где-либо грабительским войнам и иным беззакониям. Государство сумеет обуздать стяжательство, так как исчезнут со временем питающие его собственнические инстинкты. Философия, науки, искусства во всемирной империи Данте свободны и не связаны ни узами церкви, ни декретами императора. Во всех сложных случаях управления, когда нужно принять решение, сообразное с законами разума, философ дает советы верховному правителю и указывает ему, как поступить. Что же касается церкви, то она должна заботиться только о делах духовных, не вмешиваясь ни в светские дела, ни в дела науки и художеств. Ее благословение может помочь человечеству, но строить свое счастье оно должно само.

Однако в «Монархии» Данте говорит о папской власти довольно осторожно. Из этого можно сделать вывод, что трактат был закончен до 1314 года. Дело в том, что когда Данте писал это произведение, он еще верил в то, что папа Климент V поможет императору Генриху VII. Окончательно это заблуждение развеялось в 1314 году, когда папа открыто выступил против императора.

Данте этого ему не простил никогда. Он ненавидел лицемерного Климента V даже больше, чем Бонифация VIII, которому был обязан своим изгнанием. В «Божественной Комедии» папа Климент упоминается шесть раз, и каждый раз осуждается на адские муки и проклинается.

В XIV веке политический трактат Данте сохранял свою злободневность и оказал большое влияние на публицистов Европы, отстаивавших права складывающихся национальных государств на независимость от Рима. «Монархия» — первая великая утопия, созданная на рубеже Средневековья и Ренессанса, в которой автор с предельной ясностью требует разделения церкви и государства.

Через головы многих поколений Данте видел возможность создания мирового единства, уничтожения государственных границ, ниспровержения тиранов. В век зарождения капиталистических отношений он осудил частную собственность, объявив стяжательство — волчицу «Ада» — смертным грехом человечества. Он проповедовал мировое государство, в то время как республики и тирании Италии (за исключением, быть может, одной Венеции) превращались постепенно в малые монархии. Он был первым, кто сказал, что Италия — единый государственный организм, уже реально существующий, вернее, осуществляемый в общем благородном народном языке, в римском праве, в произведениях поэтов.

Но объединение Италии было лишь частью великого плана Данте, великий поэт жаждал большего — объединения всего человечества.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.