ВЕСТИ О РЕВОЛЮЦИИ. ДОМОЙ, В ИТАЛИЮ!

ВЕСТИ О РЕВОЛЮЦИИ. ДОМОЙ, В ИТАЛИЮ!

До далекого Уругвая доходили лишь отрывочные сведения о начавшемся в Италии новом революционном подъеме. Одним из первых событий, ставших известными Гарибальди, были «реформы», проведенные летом 1846 года папой Пием IX под давлением революционного брожения в массах. 16 июля папа объявил амнистию политическим заключенным, и в тот же день заключенные замка св. Ангела были выпущены на волю. Пий IX разрешил также организовать национальную гвардию и провозгласил свободу печати, разумеется в очень узких рамках.

Этот либеральный жест папы, вызванный главным образом боязнью революции и стремлением обмануть массы, произвел сильное впечатление на католические слои итальянской буржуазии, усмотревшей в этом «начало новой освободительной эры». Энгельс иронически пишет об этом поступке Пия IX, «первого буржуа Италии»: «Италия показала нам необычайное зрелище того, как человек, занимающий самый реакционный пост во всей Европе, представляющий собою окаменевшую идеологию средневековья, — как римский папа стал во главе либерального движения»[15].

«Трудно, — пишет Кунео, — описать впечатление, которое производили на Гарибальди эти известия из Италии. На лице его появилось новое выражение. Он был очень возбужден, часто задумывался, а на устах его появлялась легкая улыбка, словно у человека, которого ждет большая радость… Уругвайское правительство никак не могло примириться с потерей такого человека. Оно пыталось удержать его, бесконечно откладывая день его отъезда в Европу. Все эти проволочки и препятствия причиняли Гарибальди глубокое огорчение: он говорил, что «каждый лишний день, проведенный в чужом краю, украден у родины».

«Подобно прочим, — говорит Гарибальди в «Мемуарах», — и я поверил, что Италия вступает в новую эру свободы. Я тотчас решил поддержать папу в его великодушных намерениях, предложив ему помощь мою и моих товарищей по оружию». 12 октября 1847 года Анцани и Гарибальди написали письма папе, выражая восхищение его реформами. Они рассказывали об успехах Итальянского легиона в Америке и предлагали «реформатору» свои услуги. Увы! Их наивный энтузиазм не встретил в Ватикане никакого отклика. Тем не менее Гарибальди и часть легионеров твердо решили уехать в Италию. (Уже после их отъезда, в Монтевидео был получен ответ от папского нунция Бедини — человека, впоследствии терроризовавшего всю Романью и превзошедшего жестокостью даже австрийских оккупантов. В письме выражалось удовлетворение «патриотизмом и набожностью» Гарибальди, но Бедини лицемерно «сожалел», что «дальность расстояния, равного половине земного шара, мешает воспользоваться его великодушным предложением».)

Расстояние в целое полушарие не могло остановить такого человека, как Гарибальди, когда речь шла об освобождении родного итальянского народа. Полный новых сил и радостного возбуждения, он стал готовиться к поездке на родину. «Я намерен был, — писал он, — оказать поддержку революции всюду, где она вспыхнула, и разжигать ее там, где она еще не дала себя знать, например в Абруццах.

А пока… ни у кого из нас не было ни гроша на поездку…»

Что же происходило в это время в Италии?

Вплоть до 1848 года в итальянских государствах непрерывно росло возмущение против иноземного гнета и всего феодально-деспотического строя. Большую роль сыграла и революционная пропаганда «Молодой Италии», которая непрерывно продолжалась, несмотря на провал мадзинистских заговоров. Писатели и ораторы помещали свои пламенные сочинения в подпольных листках и журналах, передававшихся из рук в руки, из одного конца Италии в другой. Сочинения эти распространялись в огромном количестве. Время от времени вспыхивали заговоры, кончавшиеся для их участников трагически. Так, болонский заговор мадзинистов 1843 года закончился преданием его участников военному суду. После подавления восстания на морском берегу у Роданины в мае 1844 года было казнено двадцать человек. 23 сентября 1844 года вспыхнуло восстание в Римини, также окончившееся неудачей.

Особенно памятны были события 1844 года в Калабрии: восстание, стоившее жизни многим участникам и вождям повстанцев — Доменико Моро и двум братьям Бандиера. Неаполитанский король Фердинанд, искавший предлога для расправы с калабрийскими и сицилийскими революционерами, подослал к сыновьям адмирала Бандиера, Аттилио и Эмилио, шпиона корсиканца Боккечиампе. Этот негодяи, выдававший себя за революционера, вкрался в доверие братьев Бандиера и уверил их, что в «Италии все готово», что национальное восстание нуждается в таких вождях, как они, что их появления там ждут с огромным нетерпением. Напрасно Мадзини (находившийся в это время в лондонской эмиграции) пытался в письмах отговорить энтузиастов Бандиера от их намерения, советуя быть осторожными. Как выяснилось впоследствии, переписка Мадзини с братьями Бандиера вскрывалась английским правительством и пересылалась неаполитанскому королю.

12 июня 1844 года восемнадцать человек во главе с Аттилио и Эмилио Бандиера высадились на берегу Калабрии, чтобы освободить из козенцской тюрьмы политических заключенных, а затем соединиться с партизанами гор. В числе этих восемнадцати был и шпион Боккечиампе. По прибытии в Сан Северино он поспешил донести обо всем властям. В Спинелло революционеров встретил полицейский отряд в семьдесят человек. Первая стычка окончилась не в пользу полиции: начальник отряда и один солдат были убиты, остальные обратились в бегство. Но из Неаполя и Козенцы уже двигались новые правительственные отряды. Вскоре семнадцати храбрецам пришлось иметь дело с тысячным войском. Сопротивление было бесцельным. Военный суд приговорил братьев Бандиера и их товарищей к расстрелу. Казнь состоялась 25 июля. Неустрашимые революционеры до последней минуты пели:

«Кто умирает за отечество, тот жил уже достаточно!»

Но репрессии и казни не могли остановить национально-освободительного движения, которое нарастало по мере того, как капитализм пробивал себе дорогу сквозь рогатки феодально-деспотического строя.

В сороковых годах XIX века машинное производство, до того сосредоточенное только в Ломбардо-Венецианской области, начинает распространяться и по другим государствам полуострова. Развивается машинная текстильная индустрия. Постепенно механизируется добывание серы на сицилийских рудниках, обработка оливкового масла в Центральной Италии. К тому же времени относится и постройка первых железных дорог (линии Неаполь — Портичи, Милан — Венеция и Ливорно — Пиза). Этим создавалась основа для широкого торгового оборота на пространстве всего полуострова.

Однако в своей промышленной деятельности буржуазия продолжает встречать сопротивление отдельных монархов. Феодально-абсолютистский строй ощущался теперь особенно остро как препятствие для развития капитализма, для создания внутреннего итальянского рынка. Добиться этого можно было только одним путем — объединением Италии в единое государство. Вот почему итальянская буржуазия проявляет в конце сороковых годов особенную активность в борьбе с пережитками феодализма и остается основной движущей силой национально-освободительного движения.

Широкие массы народа страдали от феодального гнета еще больше, чем буржуазия. Бедственное положение итальянских ремесленников, рабочих и крестьян принимало грозные размеры. Так, например, доход многих крестьянских семей в Апулии не превышал 0,75 лиры в день. Чтобы представить себе, что это значит, достаточно сказать, что килограмм хлеба стоил 1 лиру 20 чентезими, то есть на заработанные деньги крестьянская семья могла купить всего 625 граммов хлеба! В городах рабочий день был равен 12–15 часам. В Ломбардии рабочие хлопчатобумажной промышленности зарабатывали от 0,87 до 1,35 лиры в день, ткачи — от 0,82 до 1,45 лиры. Особенно тяжело было положение крестьянских масс в Сицилии. Там «условия аренды по большей части настолько тяжелы, что огромное большинство земледельцев работает исключительно на сборщика податей и на барона, почти ничего не производя сверх того, что необходимо для уплаты налогов и рент. Сами они живут или в полной нищете, или, по меньшей мере, в сравнительной бедности. Хотя они культивируют знаменитую сицилийскую пшеницу и выводят прекрасные фрукты, сами они круглый год питаются исключительно бобами»[16]. Недовольство существующим строем нарастало повсюду: «В настоящее время политический, административный и фискальный гнет тяготеет над всеми классами народа»[17], — писал Маркс.

Неслыханные бедствия и нужда итальянского народа усугублялись жестокой тиранией иноземных угнетателей — австрийцев. Покончить с этим гнетом, объединить разрозненные и порабощенные мелкими деспотами части Италии стало первой и главной задачей не только либеральной буржуазии, но и мелкобуржуазных революционеров — мадзинистов. Назревала широкая национально-освободительная революция.

Но, по примеру прошлых лет, либеральная буржуазия начала e того, что снова возложила свои надежды на «бывшего карбонария» Карла Альберта, сардинского короля. Она готова была теперь простить ему его неоднократное предательство, лишь бы он согласился возглавить борьбу с Австрией. Поэт-эмигрант Берше, тот самый Берше, который недавно бросил Карлу Альберту в стихах гневное проклятие «Esecrato, Carignano!» (Будь проклято, о кариньянец, имя твое!), теперь распинался в восхвалениях этого короля. Повсюду распространялась только что отчеканенная медаль с надписью: «Лев савойского герба разрывает на куски австрийского орла». Ярые альбертисты раздавали населению листки с текстом королевского письма графу Кастаньето: «Если провидение повелит мне возглавить войну за итальянскую независимость, я стану во главе войск и поступлю так, как Шамиль в России».

Король Карл Альберт одним из первых начал под давлением крупной буржуазии проводить в Пьемонте некоторые реформы. Итальянские либералы мечтали, что «король-освободитель» Карл Альберт возглавит национально-освободительное движение и освободит страну от иностранного гнета. Но Карл Альберт меньше всего желал народного восстания. Он настолько боялся «республиканской заразы» из Франции, где революция уже вступала в свои права, что послал даже особый отряд в Савойю для образования вдоль французской границы «санитарного кордона».

Умеренные элементы итальянской буржуазии и либерального дворянства объединились в партии «Возрождение», куда перешло немало буржуазных патриотов и из рядов «Молодой Италии».

Но представители революционной мелкой буржуазии были захвачены в этот период идеей использования «либеральных» государей для возглавления национальной революции. Так, римский ремесленник Чичеруаккио, популярнейший из народных вождей, прямо призывал папу стать во главе освобождения Италии.

Энгельс дал блестящий анализ движущих сил национально-освободительного движения в Италии накануне революции 1848 года: «Сейчас в Италии… оно [движение. — А. Л.] имеет две цели: внешнюю независимость и внутренние реформы. Пока не требуют конституции, а добиваются лишь административных реформ; пока что избегают серьезных конфликтов с правительством для того, чтобы сохранить наибольшее единство перед лицом иноземного засилия. Но каково свойство требуемых реформ и кому они должны пойти на пользу? Прежде всего буржуазии…

Движение в Италии является, таким образом, совершенно определенным буржуазным движением. Все сочувствующие реформам классы, начиная от князей и дворянства и кончая пифферари и лаццарони, выступают сейчас как буржуа… Но все эти классы испытают жесточайшее разочарование, как только удастся свергнуть австрийское иго. Как только буржуазия справится с внешним врагом, она произведет у себя дома отделение овец от козлищ. И тогда князьям и графам снова придется обращаться с воплями о помощи к Австрии, но уже будет поздно; рабочие же Милана, Флоренции и Неаполя увидят, что их работа еще только начинается»[18].

Эти предсказания Энгельса блестяще оправдались в ходе итальянской революции 1848–1849 годов. Они дают также ключ к пониманию поведения и ошибок мелкобуржуазной демократии и ряда промахов, допущенных в этот период вернувшимся в Италию Гарибальди.

Первые признаки близкой революционной бури обнаружились в оккупированных областях, где озлобление против австрийских угнетателей достигло предела. Поведение австрийцев было беспримерно наглым. В сентябре 1847 года на празднествах в Милане по случаю приезда нового архиепископа австрийские войска без всякого повода стреляли в толпу. Итальянские патриоты, возмущенные этой жестокостью, решили в отместку объявить бойкот австрийскому табаку. Этим они надеялись чувствительно задеть материальные интересы правительства, получившего в прошлом году большой доход от налога на табак — 7 миллионов лир. 1 января 1848 года миланцы впервые стали осуществлять решение тайного комитета — не курить на улицах и в публичных местах. Полиция ответила на это провокацией: уже на следующий день какие-то субъекты «с наглой физиономией висельников и уголовных преступников» с сигарами в зубах разгуливали по улицам Милана под охраной вооруженных агентов. Курили также австрийские офицеры. Этот невинный, по-видимому, конфликт вскоре принял более серьезные формы. 3 января миланские улицы заполнились гуляющими солдатами, которые задевали прохожих и пускали им в лицо сигарный дым. Раздражение итальянцев росло, но они все еще старались сдерживаться. Вскоре появились патрули, угрожающе забряцало оружие, заблестели штыки и сабли. Для большей храбрости австрийцы основательно перепились. Еще немного, и они стали истреблять мирное население. В результате этой гнусной расправы на улицах Милана оказалось двадцать убитых и шестьдесят раненых. Среди убитых были старики, женщины и дети…

Начальник миланского гарнизона австрийский фельдмаршал Радецкий похвалялся в приказе войскам, что еще крепко держит шпагу, которой владеет шестьдесят пять лет, и не преминет пустить ее в ход для установления порядка и пресечения «авантюр безумцев».

Одновременно был опубликован рескрипт австрийского императора об учреждении чрезвычайного военного трибунала.

Карательные мероприятия Австрии обрушились и на Венецию. Видных венецианских патриотов адвоката Манина и поэта Томмазео заключили в тюрьму. Впрочем, недолго пришлось им сидеть за решеткой: скоро по Европе прокатилась новая могучая волна революции, открывшая двери и австрийских казематов…

Но еще до того, как Париж и Вена открыли эпоху революционных взрывов 1848 года, началось народное восстание в Сицилии.

В первых числах января 1848 года на стенах Палермо был расклеен следующий ультиматум: «Если правительство до 12 января не даст Сицилии тех учреждений, на которые она имеет все права, то народ добьется их силой оружия!»

В назначенный срок толпа палермских женщин, одетых в глубокий траур, отправилась к дворцу сицилийского короля узнать, согласен ли он дать конституцию. Король ответил отказом. Тогда улицы Палермо огласились звуками набата, палермский народ дружно выступил против бурбонских солдат. С 13 по 15 января в Палермо гремела артиллерия и раздавалась непрерывная стрельба. Народ вооружился, чем мог, и одержал полную победу. Бурбонские войска были изгнаны с острова и укрылись в Мессинской крепости. Буржуа, мелкие дворяне, ремесленники, рыбаки, крестьяне — все объединились в борьбе против гнета Бурбонов. В эти дни Сицилия оглашалась восторженными криками: «Да здравствует Италия! Да здравствует конституция! Да здравствует независимость Сицилии!»

Народное восстание заставило короля неаполитанского Фердинанда II согласиться на конституцию и на изгнание иезуитов, которым пришлось уехать на остров Мальту. Немедленно после этого Рим, Турин и Флоренция стали требовать таких же реформ.

Победа народа над королевскими войсками в Сицилии, неаполитанская конституция вызвали необычайный подъем в ломбардо-венецианских владениях Австрии. В Милане, в знаменитом театре Ла-Скала, происходили многолюдные митинги. На богослужении «в честь павших за свободу в Палермо» в соборе и на площади присутствовало тридцать тысяч человек. В феврале начались массовые народные собрания в Венеции.

24 февраля грянула революция в Париже. 13 марта революция совершилась в Вене, этом центре европейской реакции. Имперские войска были изгнаны из столицы восставшим народом. Сам император Фердинанд, о силе оружия которого с таким пафосом говорил в Милане Радецкий, вынужден был сменить министерство и обещать конституцию. Недавно еще всесильный Меттерних бежал из Вены. Революция в Вене вызвала немедленный взрыв в Ломбардии. 17 марта из Милана бежал австрийский вице-король Райнер. Под конвоем гусар он наспех увез все свои пожитки, а вечером восставший народ уже разгонял полицейские пикеты.

На заре 18 марта известный миланский философ и ученый Карло Каттанео сидел над корректурой теоретической работы «Об оружии и свободе для всех наций». К нему ворвалась возбужденная толпа миланской молодежи и заявила:

— Учитель, час пробил! Ведите нас, и мы выгоним из Милана австрийцев!

— Но у вас ведь нет оружия! — колеблясь, возразил Каттанео.

— Это неважно! — ответили они. — Ваши советы помогут нам победить, но знайте, что ваш отказ помочь тоже нас не остановит!

Каттанео встал из-за письменного стола, задумался и, решительным жестом швырнув корректуру в корзину, последовал за своими учениками, шумной гурьбой устремившимися на улицу. Совместно с Терцаги, Клеричи и Чернуски он образовал военный совет. В спешном порядке были написаны и размножены воззвания и инструкции о постройке баррикад. В полдень толпа миланских граждан захватила губернаторский дворец.

Собравшиеся на площади тысячи миланцев требовали политических свобод, амнистии, создания городской гвардии и народного представительства, прекращения надругательства со стороны австрийских войск.

Ни о каких уступках старому строю и австрийскому гнету народ теперь не желал и слышать. Полицейский архив был уничтожен. Граждане самых различных профессий сооружали на улицах Милана баррикады, начались уличные бои. Напор масс был так силен, что Радецкому с трудом удалось бежать. Он укрылся в замке, оставив в городе свой гардероб и… ту самую шпагу, которой еще недавно грозил миланцам.

Но армия Радецкого окружала город. Численность ее достигала четырнадцати тысяч человек, у нее имелась сильная артиллерия. В распоряжении же восставших имелось всего сотни три-четыре ружей, а пороху и пуль почти не было.

19 марта на рассвете раздались набат и крики: «К оружию!» Загремели пушки, сражение возобновилось. Миланские граждане проявили огромный энтузиазм, решимость и находчивость. Они собирали в музеях старинное оружие, ломали на куски металлические решетки и оттачивали острия железных прутьев. Женщины кипятили масло и растопляли свинец. Мебель, черепица, булыжник — все пошло в ход в качестве метательных снарядов. Аптекари готовили порох. Число баррикад возрастало с каждым днем. 20 и 21 марта защитники баррикад не отступили ни на шаг. Бои продолжались с большим упорством. Австрийцев атаковали с такой энергией, что они вынуждены были оставить свои последние позиции внутри города, и Радецкий предложил подесте (городскому голове) двухнедельное перемирие.

— Ни за что! — резко заявил Каттанео. — Если бы мы даже и согласились на этот позорный компромисс, вам не удастся уговорить народ покинуть баррикады…

21 марта Радецкий вторично предложил перемирие, и Каттанео вторично категорически отказался. Представитель либерального дворянства граф Дурини попытался убедить Каттанео, что перемирие крайне необходимо, так как за это время Милан успеет запастись продовольствием.

— У нас хватит пропитания всего на двадцать четыре часа! — заявил он.

— Отлично, — сказал Каттанео. — Двадцать четыре часа мы будем сыты и двадцать четыре часа будем поститься. А после этого мы тоже не сдадимся: лучше умереть от голода, чем на виселице.

22 марта, в последний из «пяти героических дней», несколько часов подряд шел ожесточенный бой у ворот Тоза. Группа смельчаков во главе с Лучианом Манара произвела удачную вылазку, установила связь со спешившими на помощь Милану провинциальными отрядами и обратила в бегство две тысячи австрийцев. Пораженный Радецкий писал Фикельмону: «В Милане теперь не сотни, а тысячи баррикад! В осуществлении своих планов неприятель обнаружил столько знания, осторожности и вместе с тем отваги, что я уверен, что во главе горожан стоят иностранные военные специалисты».

Эти «иностранные специалисты» были на самом деле те же Каттанео, Терцаги, Клеричи, Чернуски. Ни один из них не был на военной службе и не знал военного дела! При помощи аэростатов они распространяли в окрестностях воззвания о помощи, и в ответ на их призыв отовсюду являлись добровольцы, вооруженные вилами, заступами и кирками.

После захвата миланцами Комских ворот положение австрийцев пошатнулось. Видя, что повсюду в окрестностях пылает восстание, Радецкий решил отступить, но предварительно разрушил город ужасающей бомбардировкой из шестидесяти орудий. Так закончились вошедшие в историю знаменитые «миланские пять дней» — изумительный образец победы восставшего народа над целой армией.

Энгельс с величайшим вниманием следил за героической борьбой миланских народных масс и называл события «пяти дней Милана» «самой славной революцией из всех революций 1848 года»[19].

Примеру Милана последовала Венеция. Уже 17 марта, после получения известий о революции в Вене, толпы народа направились к тюрьме и силой освободили заключенных в ней Манина и Томазео. Вместе с ними были освобождены и другие видные республиканцы. 22 марта предводительствуемые Манином массы захватили арсенал, убив австрийского коменданта Мариновича. Вооруженные рабочие арсенала под предводительством Манина вышли на площадь, провозглашая Венецианскую республику. В это время австрийские войска, узнав об отступлении Радецкого от Милана, покинули Венецию. 23 марта Венеция сделалась республикой во главе с Манином, избранным президентом. Отступая, австрийцы творили невероятные жестокости. Вот что пишет очевидец: «Было найдено восемь детей, из которых одни были убиты ударом о стену, другие брошены на землю и раздавлены ногами. Двоих нашли пригвожденными к ящику; двое были облиты скипидаром и сожжены; один ребенок, проткнутый штыком, был пригвожден к дереву и корчился в агонии на глазах своей матери… Несколько человек было сожжено в извести, заживо погребено в водосточных трубах и колодцах. Других сжигали, предварительно обмазав смолою…»

Крестьяне, раньше избегавшие принимать участие в событиях, теперь в некоторых местах становились на сторону восстания. Жители города Комо 18 марта провозгласили республику, овладели хлебом, предназначенным для австрийских войск, захватили пороховой склад в Сено, а 20 марта атаковали австрийцев в их казармах. Город Лекко последовал примеру Комо, и его отряды присоединились к отрядам повстанцев.

Известие о миланской победе воспламенило всю Италию. Повсюду звучал клич: «К Милану, к Милану! На помощь нашим братьям!»

Пламя итальянского национально-освободительного движения разгоралось. Две тысячи человек болонской гражданской гвардии, тысяча триста волонтеров Ливорно, студенты и гражданские гвардейцы Пизы, Генуи и Флоренции и десять тысяч римлян выступили на север, предварительно уничтожив герб на здании австрийского посольства. Семь тысяч тосканцев подошли к По, а неаполитанцы прислали «депутатов со штыками», сообщивших, что ими завоевана конституция, что в скором времени на север будет послан сильный отряд.

Колебавшийся до самой последней минуты Карл Альберт сообразил, наконец, что к нему повернулось «колесо фортуны»: роль «освободителя Италии» можно использовать с выгодой. Он принял делегацию миланцев и из королевской лоджии показался народу. Подогреваемая «альбертистами» толпа приветствовала его как «освободителя Италии». 24 марта 1848 года на стенах Турина было расклеено воззвание Карла Альберта к «народам Ломбардии и Венеции». В торжественной форме он обещал им «помощь, которую брат вправе ожидать от брата, друг от своего друга». Карл Альберт извещал, что его войска движутся из Пьемонта в Ломбардию и Венецию с «гербом Савойи на трехцветном знамени Италии».

Через три дня после изгнания австрийцев из Милана Карл Альберт перешел с войском Тичино. Спустя шестнадцать дней произошло первое сражение между пьемонтцами и австрийцами.

Всего этого Гарибальди, находившийся в Монтевидео, еще не знал, но известия о январских событиях 1848 года уже дошли до него. Он метался, как лев, запертый в клетке, и с беспокойством повторял: «Боюсь, что мы прибудем в Италию последними, когда все уже будет кончено!»

Он прилагал все усилия, чтобы достать денег на организацию экспедиции на родину.

Отправив еще в декабре 1847 года Аниту с детьми в Италию, он продолжал энергично готовиться к отъезду. Среди итальянцев, живущих в Южной Америке, был открыт сбор денег на экспедицию в Италию под командой Гарибальди. Один из эмигрантов, Стефано Антонини, подписался на тридцать тысяч лир. Была зафрахтована и снабжена всем необходимым бригантина «Бифронте», получившая название «Сперанца» («Надежда»). Уругвайскому правительству пришлось примириться с потерей таких ценных людей, как Гарибальди и его легионеры. Правительство оказало экспедиции необходимую помощь: бригантину снабдили пушками, оружием и боеприпасами. Первым выехал в Европу, по поручению Гарибальди, Джакомо Медичи — молодой энергичный революционер, горячо веривший в успех освободительного движения в Италии. С невольной завистью глядели собравшиеся на пристани товарищи на стройную фигуру улыбавшегося Джакомо, который стоял на палубе отплывающего иностранного корабля. «Счастливец, — думали они, — он первым увидит Италию, первым ступит на ее благодатную почву и услышит итальянскую речь!»

Медичи должен был в Лондоне увидеться с Мадзини; затем, добравшись до Италии, объехать Пьемонт и Тоскану, распространяя революционные идеи и призывая народ к восстанию. Дальнейшей задачей Медичи являлась подготовка тайных складов оружия и боеприпасов. Выполнив все это, он должен был терпеливо дожидаться прибытия бригантины «Сперанца» в одном из пунктов тосканского побережья между Пиомбино и Виареджио.

Гарибальди не имел ни малейшего представления о том, какая встреча ожидает его в Италии.

— Помни, — предупреждал он Медичи в своих инструкциях, — что название нашего судна «Сперанца». На ней будет развеваться флаг Уругвая! Для того чтобы ты мог легко узнать ее издали, мы поднимем на носу белый флаг, пересеченный во всю длину горизонтальной черной полосой.

Час отъезда экспедиции приближался. Полный радости, что увидит Италию, Гарибальди в то же время с сожалением расставался со своей «второй родиной» — страной, давшей ему приют и убежище. «Мы покидали народ, — пишет он в «Мемуарах», — который успели сильно полюбить, — славный уругвайский народ! Нам ведь столько времени приходилось делить с ним немногие его радости и бесчисленные горести… Мы расставались с нашими братьями по оружию… Да, это было очень печально!»

В назначенный срок — 15 апреля 1848 года — «Сперанца», на борту которой находились Гарибальди и шестьдесят три легионера, снялась с якоря. В числе пассажиров были тяжело больной Анцани и раненный в колено Сакки.

Рейс судна через Атлантический океан оказался на редкость удачным. Погода была отличная, океан спокоен. Время проходило незаметно в гимнастических упражнениях и учебных занятиях (грамотные обучали неграмотных). По вечерам океанский простор оглашался национальным итальянским гимном, сочиненным и положенным на музыку одним из легионеров (Кочелли). Хор из шестидесяти голосов с энтузиазмом распевал новый гарибальдийский гимн.

Гимн гарибальдийцев

Разверзлись могилы, и мертвые встали,

И наши страдальцы пред нами предстали,

Венчанные лавром, как некогда в жизни,

С любовью к отчизне в горячей груди.

Восстань же! Восстань же, о юность народа!

Несет наше знамя под ветром свобода.

Восстань же с оружьем и мощным припевом,

С любовью и гневом в горячей груди!

Долой, уходи из Италии нашей,

Ступай, чужестранец, откуда пришел!

Отчизна цветенья, и песен, и смеха

Оденется в сталь боевого доспеха.

Пусть руки в оковах — мы свергнем тирана,

И слава Леньяно вернется в наш век!

Австрийскую палку на части ломая,

На битву за родину Рим поднимая,

Ярмо наше скинем, австрийцев прогоним,

Колен не преклоним пред ними вовек.

Долой, уходи из Италии нашей,

Ступай, чужестранец, откуда пришел!

Наш дом — вся Италия наша родная.

Ступай, чужестранец, живи на Дунае;

Не трогай ни хлеба, ни нив наших спелых,

Сынов наших смелых не смей отнимать.

Два моря и Альп вековые отроги —

Вот наша граница. Пускай же дороги

Пробьют Апеннины, и встанет за нами,

И встанет под знамя вся родина-мать.

Долой, уходи из Италии нашей,

Ступай, чужестранец, откуда пришел!

Уста наши немы, сплетемся руками,

Не дрогнем и встретимся грудью с врагами,

На горных отрогах ударим оружьем,

Всей жизнью послужим, отчизна, тебе.

Довольно грабители нас угнетали.

Все люди Италии дружно восстали.

Как сто городов итальянских едины,

Мы будем едины в священной борьбе.

Долой, уходи из Италии нашей,

Ступай, чужестранец, откуда пришел!

С трогательной заботливостью ухаживал Гарибальди за своими больными друзьями. Раненого Сакки он каждое утро на руках выносил на палубу, чтобы избавить его от духоты каюты.

«Операнда» благополучно миновала Гибралтарский пролив. Скалы Гибралтара и Сеуты, выделявшиеся своей белизной на голубом фоне моря, остались позади. Средиземное море встретило гарибальдийцев безоблачной погодой и штилем.

«Вдруг, — рассказывает Сакки, — моряки, стоявшие на носу бригантины, заметили на горизонте корабль с новым, никогда не виданным флагом. Все взоры, все подзорные трубы устремились на маленькую, колышущуюся полоску.

— Странно, — заметил Гарибальди, глядя в трубу, — красный и белый цвета, внизу, кажется, синий… Трудно разобрать, как будто трехцветный французский флаг, и все же не похож. Интересно, какой же он национальности?

По мере приближения неизвестного судна нижняя полоса флага, казавшаяся синей, приобретала другой оттенок: теперь было уже отчетливо видно, что она зеленая!

— Красный, белый, зеленый. Это наш, наш, итальянский флаг! — крикнул вне себя от восторга капитан Пегорини.

— Наш флаг! — откликнулись голоса остальных легионеров.

Гарибальди, взволнованный не менее их, приказал держать курс на этот корабль и, приложив к губам рупор, крикнул:

— Что означает этот флаг и что нового в Италии? Голос с мостика итальянского корабля ответил:

— Милан восстал! Австрийцы бегут! Вся Италия охвачена революцией! Да здравствует свобода!

Трудно представить себе эффект, произведенный этими известиями на эмигрантов, возвращавшихся за родину. Моряки и легионеры обнимались с капитаном и друг с другом, целовались, кричали, плакали и смеялись одновременно. Сотни возгласов, восторженные речи, революционные песни…

Гарибальди велел спустить флаг Монтевидео и, наскоро смастерив итальянский из белого полотенца, куска красного сукна и зеленых обшлагов легионерской куртки, поднял его на грот-мачту. Вокруг мачты начались пляски под звуки музыки и песен.

Но первые восторги прошли, и снова возникло сомнение. Известие о революции нуждалось в проверке. Решили причалить к берегам Испании недалеко от Картены — к мысу Сан Пола. Капитан «Сперанцы» побывал на берегу у французского вице-консула: тот подтвердил все, что они узнали от встреченного в море итальянского судна.

«Эти известия, — пишет Гарибальди в «Мемуарах», — могли свести с ума даже более трезвых, чем мы, людей. Палермо, Милан, Венеция и все «сто городов-сестер» совершили чудесную революцию! Пьемонтское войско преследует обратившихся в бегство австрийцев. Вся Италия, как один человек, откликнулась на призыв «К оружию!».

— Поднять паруса! Поднять паруса! — потребовал весь экипаж, и требование это было исполнено: мы тотчас снялись с якоря. Ветер, казалось, сочувствовал нам и, понимая наше нетерпение, быстро гнал бригантину вперед, к берегам обетованной земли — Италии».

Нетерпение эмигрантов было так велико, что, забыв свой уговор с Медичи, Гарибальди решил плыть не к тосканскому побережью, а в ближайший итальянский порт — Ниццу. Приблизившись к Ницце, он «на всякий случай» снова переменил флаг на уругвайский.

«Сперанца» бросила якорь в Ницце 21 июня 1848 года в одиннадцать часов утра.