Глава I ЛЕТНЫЕ БУДНИ

Глава I

ЛЕТНЫЕ БУДНИ

Птухин возвращался в свою же эскадрилью. Это было приятно и в то же время тревожно. Здесь знали и уважали его как хорошего механика. Верят ли они, что он будет хорошим военлетом?

В штабе у дежурного, которым оказался знакомый военлет, Птухин хотел узнать новости, происшедшие за время его учебы. Но вдруг его кто-то тронул за плечо. Птухин обернулся и узнал начальника штаба, «академика», как называл его Спатарель, Константина Васильевича Маслова [К. В. Маслов — основатель Монинского авиационного гарнизона].

— С прибытием, — улыбнулся Маслов, — в новом качестве. Знаем, знаем о вашем назначении. Уже есть приказ, зайдите ознакомьтесь.

Идя за Масловым, Женя почувствовал какое-то тепло от дружеского тона, который прозвучал в обращении начальника штаба.

В кабинете Маслова Женя прочитал приказ:

«2.12.1924. Поселок им. Михельсона.

Прибывшего из Высшей авиационной школы воздушной стрельбы и бомбометания военлета РККА т. Птухина Евгения зачислить в списки отдельной истребительной эскадрильи на должность военлета во 2-й неотдельный отряд и на все виды положенного довольствия с 1-го декабря с. г. Справка. Предписание тов. Птухина от начальника вышеназванной школы от 29.11. с. г. за № 493, аттестат за № 52 и 127. Список № 3/846. Командир эскадрильи в/л Спатарель, военком Пошеманский, нач. штаба Маслов».

Евгений вышел на крыльцо и не успел сделать и двух десятков шагов, как почувствовал себя словно в медвежьих объятиях.

— Военлет Воробей! — воскликнул наседавший с акцентом.

Женя сразу сообразил, что так звать его могли только немногие друзья из первого тверского авиаотряда. «Неужели старый дружище Петька Пумпур?»

Петр на радостях так сжимал Птухина, что тот слова не мог вымолвить.

— Ну, ну, товарищ Пумпур, — заступился Маслов, — военлета РККА раздавите, нанесете ущерб всей Красной Армии.

— Петька! Вот это да!.. Никак не думал! Вот так встреча! — Обнявшись, хлопали они друг друга по спине.

— Ребята, приглашаю в гости, друг мой приехал. Вместе Врангеля били! — Пумпур радостно обвел взглядом лица окруживших их летчиков.

В хате на краю деревни, где теперь поселился Женя вместе с Пумпуром, нельзя было продохнуть от табачного дыма. Пламя керосиновой лампы, словно вытянутый на берег пескарь, конвульсивно вздрагивало, хватая порции кислорода, с каждым часом уменьшая яркость. За маленьким дощатым столом, приткнутым к кособокому подслеповатому окну, с трудом разместились восемь здоровенных парней. Сразу же после первой, «за встречу», как обычно, сам собой завязался разговор о полетах. Помянули «старые гробы» — «спады» и «мартинсайды», уносившие ежегодно из авиаотряда три-четыре жизни. Потом как-то без перехода и паузы были подвергнуты аналитической оценке с разложением на положительные и отрицательные элементы командир и комиссар. И теперь, разбившись на группы, гости вели разговор на различные темы, почти не мешая друг другу. Женя с Петром уточняли моменты, когда судьбе неугодно было, чтобы они встретились. Выяснилось, что оба учились в егорьевской «терке». Только один входил в нее тогда, когда второй закрывал за собой противоположную дверь. Бывает же такое!

Духота усиливала опьянение. Голоса раздавались громче.

— Кто это? — спросил Женя у Петра, указав на военлета, сидевшего напротив Виктора Юнгмейстера [В. А. Юнгмейстер — герой гражданской войны].

— Уваров, военлет третьего отряда.

Женю, заинтересовало содержание разговора. Широкой ладонью рассекая воздух перед носом Юнгмейстера, Уваров наступал:

— А я тебе говорю, что нельзя так сразу отметать старые традиции авиации. Мы ведь не пехота… Мы ведь даже не красноармейцы, да? Ты скажи, кто мы по строевой категории?

— Ну комбаты, ну и что, так ведь… — Виктор хотел взять инициативу разговора, но Уваров не дал ему договорить.

— Во, комбаты, значит, и дисциплину нам вводить нечего. Мы ее переросли! Ну ладно, в воздухе я еще согласен, летная дисциплина. А на земле нам пехотная муштра ни к чему. Не было ее раньше, не нужно и сейчас. В этом, брат, особенность, привилегия авиации. Мы ведь как? Сегодня есть, завтра нет…

Жене уже казались дикими такие разговоры, особенно после Серпуховской школы, где начальник ее «каленым железом» выжигал все, что разъедало дисциплину и на земле и в воздухе. Но так было не везде. В Липецкой школе многие инструкторы и командиры умышленно одевались в гражданскую одежду, тем самым начисто отвергая дисциплину не только по содержанию, но и по форме.

И вот теперь он снова слышал подобные рассуждения.

Хотелось вмешаться, помочь Юнгмейстеру, но в это время кто-то уже предложил расходиться.

* * *

Нельзя сказать, что Женя и Петр избегали полетов на воздушный бой в качестве противников. Но и не напрашивались на них у командира. Каждый понимал: дружба дружбой, но бой есть бой.

Прочитав акт о приемке прибывшего с завода «Авиаработник» самолета «мартинсайд», подписанный председателем комиссии Птухиным, Селицкий, оставшийся вместо Спатареля командиром эскадрильи, предложил Жене облетать его. Птухин обрадовался. Ему все равно было, куда, зачем, даже на чем лететь, лишь бы подняться в воздух. Он уже направился к самолету, когда Селицкий добавил:

— Чтобы не утюжить воздух зря, проведи воздушный бой с Пумпуром. Вы ведь друзья, наверное, интересно будет помериться силами?

Женя замер от неожиданности. Отказываться было неудобно. Не торопясь он пошел искать Пумпура.

«Интересно, как воспримет это Петр? Не подумает ли, что я сам напросился на бой, чувствуя себя сильнее? А если я сделаю упор на приказ Селицкого, он может подумать, что я боюсь полета. Вот черт, обстановочка!»

Пумпура он застал безмятежно сидящим на бочке из-под масла с большой самокруткой в зубах. Петя с увлечением читал.

— А, военлет Воробей! Вот, гляди, пояснения к «Временному строевому уставу авиации» дает какой-то авиационный кавалерист, их теперь много у нас… Почитай. Ну, например, что такое карусельная езда, знаешь? Нет? Слушай: «Если подойти к фигурам высшего пилотажа как к определенному виду тренинга, то их значение уподобится значению «карусельной езды» в кавалерии».

— Про карусельную езду в кавалерии понятно, про пилотаж нет.

— А «езду врозь» тоже не знаешь? Слушай: «Если для выработки сноровки в верховой езде и для развития глазомера часто практикуют «езду врозь», то при выработке сноровки у летчика при движении в порядке эскадрильи необходимо чаще практиковать расхождение «поотрядно врозь», «по звеньям врозь» и в звене «посамолетно врозь»… На, почитай для расширения кругозора!

— Потом. Селицкий приказал слетать нам на воздушный бой сейчас. У тебя есть желание? — как мог равнодушнее спросил Птухин. Он пристально вглядывался в лицо Пумпура, но не замечал никаких признаков волнения: «А почему я так всполошился?»

До самого момента, когда они устремились друг другу навстречу, Женя чувствовал какую-то скованность, напряженность и в мышцах и в мыслях… «С чего начать маневр?» Подобно шахматисту, он перебирал в памяти все удачные дебюты воздушных боев, проведенных в школе. «…Конечно, лучше всего сделать ранверсман [Ранверсман — фигура высшего пилотажа. Сейчас называется «поворот на горке»] в сторону солнца, но это было бы нечестно по отношению к Петру, ведь он наверняка, ослепленный, потеряет меня. А если он первый начнет этот разворот?.. Пожалуй, эффективнее ринуться на вертикальный вираж [Так в то время назывался маневр типа косой петли], по крайней мере, все время буду видеть его».

На большом удалении, метров 500–600 от самолета Птухина, Пумпур стремительно перевел машину в набор высоты с плавным разворотом. Маневр простой, никакой хитрости. Стало обидно за друга.

Женя сделал то же самое, но навстречу другу. Теперь они оказались в вираже в диаметрально противоположных точках. Увеличивать крен было бесполезно — не хватало мощности, и самолет «сыпался». Это было известно обоим.

Бой выходил на скучный вариант.

«Нет, такой бой не по мне!» Довернув самолет на спину, Женя энергично потянул ручку и вошел в крутое пикирование. На выводе он оглянулся и увидел, что в таком же положении, но выше находится Петр. «Если я сейчас начну вывод, он прицепится к «хвосту», и потом уж никакими силами от него не оторваться. Хватит, Петя, я и так дал тебе преимущество».

Не доводя самолет до горизонта, Женя вторично лег на спину, демонстрируя переворот. Однако сам увеличил крен больше чем на 1-80 градусов и, находясь в глубокой нисходящей спирали, стал выводить самолет из пикирования. Скорость возросла до 180 километров в час. Свист встречного потока заглушал рев мотора. Самолет напрягся до предела. Казалось, еще немного, и сорвется обшивка с поверхности крыла. Женя подался вперед, ему казалось, что он сросся с самолетом мускулами, нервной системой. В таком состоянии он измерял возможности самолета своими возможностями и был уверен: все, что выдержит он, выдержит и самолет.

Энергично вытягивая самолет из пикирования, Женя ощутил тяжесть во всем теле. Казалось, руки, да что руки, щеки и веки наполнились свинцом. Перед глазами появилась сероватая пульсирующая пелена, хотя сознание работало хорошо. Он прикинул, где, в каком месте находится Пумпур. Как только уменьшилась перегрузка, Женя повернул голову и, по навыку управляя самолетом, стал искать «противника».

Там, где, по расчетам, должен был быть самолет Пумпура, Женя не увидел ничего. Оказаться близко в «хвосте» тот не мог. Став в вираж, Женя стал осматриваться. Тренированным глазом он быстро отыскал далеко внизу на фоне снега точку самолета, выходящего из пикирования. Радостное чувство превосходства охватило грудь. Преимущество в высоте давало надежду на победу. Женя начал увеличивать газ, чтобы быстрее приблизиться к Пумпуру. Однако самолет Петра, находясь в наборе, вдруг резко повалился на крыло и перешел в штопор. Для Жени это было неожиданным. Он ввел машину в пикирование и стал на большой скорости приближаться к «противнику». Скорость росла, мелодия винта переходила на самые высокие ноты, высота резко падала. Женя забеспокоился, что Пумпур не выйдет из штопора, хотя ему и самому уже пора было тянуть ручку на себя. «Все! Дальше ждать нельзя». Достаточно хорошо стали просматриваться мелкие объекты на земле. Уже на выводе, проходя недалеко и ниже Петра, Женя увидел, что тот тоже вывел машину из штопора и теперь хоть и на меньшей скорости, но оказался выше его. «Классно вывернулся Петька, рано я салютовал победу!» Женя резко потянул ручку, желая меньше потерять высоты. Трясясь, словно телега на булыжной мостовой, самолет нехотя стал переходить в набор. Разворачивая самолет, Женя увидел, что Пумпур идет на него на встречном курсе. Это значило, что преимущество и время потеряны для Птухина. Надо начинать все сначала, только на значительно меньшей высоте. «Ну что ж, посмотрим, как пойдет дело на лобовых!» — с чувством огорчения подумал Женя, удерживая свой самолет строго на встречном курсе. На какую-то долю времени, видимо, с досады он отключился от контроля за расстоянием. И вдруг Женя с ужасом увидел в лоб несущийся на него самолет Петра. Казалось, столкновение неизбежно. Дернув на себя ручку управления, Птухин сжался, ожидая удара.

«Глупо, без пользы, на виду у всех продемонстрировать свою безграмотность. Разобьются оба самолета!» — успел подумать Евгений, не связывая гибель самолета со своей. Инстинктивно Женя поджал ноги, потому что самолеты должны столкнуться «животами».

Уже в наборе совсем рядом слева промелькнул огромный самолет Пумпура. Сразу же, перечеркивая, все переживания, захватила мысль о том, что надо снова овладеть инициативой боя.

— Что они делают? Это же два ненормальных! — подскочил военком Пошеманский к командиру. — Кто их пустил друг против друга? — Каждый раз вместе со всеми он приседал, когда самолеты проносились, едва не сбивая шапки с собравшихся на старте людей.

— Ну, сукины сыны, только сядьте, собственными руками башку откручу! — Это была угроза, к которой Селицкий подходил постепенно, по мере снижения высоты воздушного боя.

А вначале командир улыбался, показывая близорукому начальнику штаба: «Вот, смотрите, Маслов, щенята резвятся». Потом быстро «щенята» превратились в «ненормальных», а минуту спустя уже именовались «подлецами». А вот теперь… Пригибаясь к земле, он просто не находил, а скорее, не успевал находить ругательства. «Сукины сыны» адресовалось и тем, кто крутился над их головами, и тем, кто позади командира восхищенно комментировал бой.

Неизвестно, чем бы кончился поединок, если бы на выходе из пикирования Пумпур не услышал резкие хлопки в карбюраторе. Он начал плавно разворачиваться на посадку, сообщая Птухину покачиванием с крыла на крыло о конце боя.

Женя несколько удивился, что знаки на заруливание подает сам командир. Людей на поле было много, и среди них комиссар, начальник штаба, начальник оперативно-учебной части. «Значит, понравилось, — подумал Птухин, — приятно, что командир при всех похвалит их с Петром. Может, даже объявит благодарность…»

Друзья почти одновременно подошли к командиру, вытирая пот. У Жени еще не сошла радостная улыбка с лица, которая опять взбесила командира, почти успокоившегося после благополучной посадки самолетов.

— Тьфу, чтоб вас черт побрал!.. Начальник штаба, ты у нас выдержанный и деликатный, объясни им, а то я за себя не ручаюсь. — Селицкий резко повернулся и пошел к ангару.

По приказанию командира Пумпура и Птухина отстранили от полетов на срок: «Пока не передумаю».

Теперь оба, отбывая наказание, помогали Маслову справиться с новой задачей, поставленной командованием.

Несмотря на приказ начальника ВВС о программах, впервые определявших порядок летной подготовки строевых частей, штаб никак не мог справиться с планированием этой работы. Маслов день и ночь сидел над изобретенными им самим «комплексами» программы, почти ежедневно уточняя их содержание и расчет времени. Сказывалось отсутствие опыта такого планирования, да и сам приказ содержал ряд неточных положений.

Вернувшийся в эскадрилью Спатарель много раз предлагал: «Брось ломать голову, Константин Васильевич. Как другие, так и мы сделаем». Он хорошо знал, что другие эскадрильи тоже еще не имели планов. Но Маслов не унимался, понимая, что по старинке работать в авиации уже нельзя. Программа устраняла стихийность, а это главное. Пусть программа и с недостатками, но зато приближала учебу к требованиям войны. Ведь до сих пор выполнялись только «голые» полеты, без тактической обстановки. Это имело смысл, пока авиация переходила с «вуазенов» и «хевилендов» на новые самолеты и надо было овладевать техникой пилотирования.

В новом 1925 учебном году недавно назначенный председатель РВС [РВС — сокр. Революционный военный совет] Фрунзе и исполняющий обязанности начальника ВВС Баранов потребовали от авиации перейти от «фигурянья» и «парадности» к обучению тому, что необходимо на войне: «Каждый полет на тактическом фоне, с борьбой против воздушного «противника»; все полеты с вооружением, чтобы вырабатывать «сноровистость» действий в кабине; работа частей различных родов авиации по единому плану, с противодействием друг другу; бороться со старой психологией летного состава — отвращением к «писанине» — и документально оформлять каждый полет после тщательного разбора».

— В считанные месяцы нужно заставить авиацию жить новой жизнью, чтобы молодые кадры военлетов, прибывающие в части, не приобщились к порочным традициям старой авиации, — с горячностью доказывал Маслов в полемике с теми, кому не нравились новые требования. — Поверьте мне, старому пехотинцу, авиация здорово отстала от армии и флота в вопросах порядка и дисциплины, а кто неряшливо одевается, тот, стало быть, неряшливо и летает. Да, да, не улыбайтесь. Он может эффектно кувыркаться, как циркач на ярмарке, но не как гимнаст, который тоже кувыркается, но делает это чисто, так сказать, не подгибая колени.

— Ну, ну, — подшучивали над ним «старые» летчики, — вам небесная канцелярия быстренько вывернет ваш план шиворот навыворот. У нее свои законы. Там, где у вас по плану «безоблачно и полеты», у нее в это время дождь и град с кирпичами.

Женя слышал эти разговоры. И был на стороне Маслова. Да не он один — вся молодежь, прибывшая в эскадрилью из авиашкол, была за порядок и дисциплину, чем огорчала носителей «добрых традиций авиации», многие из которых просто путали их с партизанщиной, захлестнувшей некоторые авиаотряды во время гражданской войны.

* * *

По дороге в деревню Ратаново Евгений меньше всего думал о докладе «Все в Доброхим!», который он должен был прочитать на сходе крестьян. С этой деревней и сегодняшним днем у Птухина связывались свои планы.

Собираясь на лекцию, он особо тщательно отгладил брюки, попросил на вечер белые фетровые бурки, которые, как и полетные очки на фуражке, являлись высшим проявлением авиационного шика.

Поднявшись на крыльцо школы, Женя аккуратно стряхнул снег с шинели. Наклонившись, с такой же тщательностью стал чистить бурки большой кожаной крагой, когда открывшаяся дверь, сильно ударив по голове, плотно осадила тесноватую буденовку.

Он поднял глаза и в сумраке вечера узнал знакомое лицо. Это была Катя, местная учительница ликбеза, недавно приехавшая сюда после окончания курсов.

Женя познакомился с ней на станции в день приезда. Сойдя с поезда, он заметил одиноко стоящую одетую в полушубок и белый цветастый платок раскрасневшуюся на морозе девушку. Уловив на себе его пристальный взгляд, она отвернулась и стала прихлопывать валенками один об другой, хотя легкий морозец едва ли имел значение при ее одежде.

Женя подошел, поздоровался и, прикинувшись простачком, спросил, не его ли ее прислали встретить, так как он нездешний и может заблудиться. Девушка засмеялась. Смех был тихий и красивый.

Поезд прошел. Видимо, тот, кого она встречала, не приехал. Женя даже не спросил, кого она ждала. По дороге в розвальнях, наполненных душистым сеном, они сидели рядом и разговаривали о прошлом друг друга. Возле сельсовета деревни Ратаново Женя распрощался со своей новой знакомой, попросив разрешения навестить ее в школе.

Уже на следующее утро Женя проснулся с ощущением, что ему необходимо повидать Катю. Какая-то сила не отпускала воспоминания о ней, и от этого становилось светло и счастливо на душе. Чем больше проходило времени, тем настойчивее становилось желание встретиться с Катей. К концу недели Женя понял, что не увидеть ее не может.

В первый же выходной день Женя пошел в Ратаново. По мере приближения к школе Женя учащал шаги в конце концов побежал. Мысли путались, он не знал, как объяснить свое появление, с чего начать разговор. В первый раз он так легко и бойко говорил, а сейчас не может придумать тему для разговора.

Катя появилась неожиданно. Узнав его, она заметно разволновалась.

— Вы? — и почему-то огляделась по сторонам.

— А что, разве нельзя? — забыв поздороваться, спросил Женя.

— Нет, отчего же. Но могут увидеть, начнут говорить.

— Что же делать? — задал он глупый вопрос.

— Не знаю. Пойдемте, а то неудобно стоять. Медленно, каждый по своей стороне пошли они вдоль широкой изъезженной ледяной дороги, и обоим казалось, что из всех окон глядят любопытные, жадные до сплетен глаза. От этого волнение усиливалось, и они сосредоточенно смотрели на дорогу, не зная, как и с чего начать разговор.

С тех пор Женя встречался с Катей не раз. И уже не только в деревне, но и в эскадрилье знали, что у Птухина есть «зазноба-учительница». Многие твердо предсказывали — быть свадьбе…

Вот и сейчас, стоя перед ней, он почувствовал, как сильно забилось сердце. Женя даже не удивился, что Катя стояла какая-то потерянная.

— …А, дорогой товарищ летчик, заходи, ждем, — пригласил появившийся секретарь комячейки, отстраняя Катю от двери. Женя едва успел прошептать ей: «Подожди после доклада, надо поговорить…»

За всю лекцию Птухин так и не решился взглянуть на Катю. От одной мысли, что она, сидя где-то сзади, глядит на него, слова непослушно, словно плохие пельмени к рукам, липли одно к другому. Наконец, изрядно пропотев от волнения, Женя замолчал и уставился на председательствующего секретаря комячейки поселка.

— Все, что ли? — уточнил тот.

— Все.

— Какие, граждане селяне, есть вопросы к дорогому летчику?

Одновременно с первым вопросом кто-то подал ему записку, на которой торопливым почерком было выведено: «Докладчику лично в руки».

Отвечая на вопросы, Женя стал искать глазами Катю. Ее нигде не было. «Наверное, дожидается у крыльца, — подумал он, — скорее бы кончались эти вопросы». Почти не слушая слов благодарности: «От вас, дорогие граждане крестьяне, и себя лично…», Женя стал пробираться к двери.

На крыльце Кати не было. Женя вспомнил о записке, подошел к окну и, еле различая буквы, стал читать.

«Женя, не сердитесь и не ищите встреч. Я выхожу замуж за Горина и уезжаю вместе с ним. Вы хороший, очень, но так получилось. Буду помнить вас всю жизнь. Прощайте, Катя».

Женя почувствовал, как все тело охватила какая-то мерзкая вялость. Он уже испытал такое же состояние давно на Южном фронте, когда на аэродроме неожиданно перед ним вырос белогвардейский солдат.

«Кто такой Горин? Ах да, действительно завтра убывает из эскадрильи военлет Горин… Ведь я тоже хотел жениться, написал об этом маме, думал, поедем домой вместе, ведь скоро отпуск». Мысли путались. Не заметил, как добрался до части. «Хватит, черт с ней, с любовью. Ясно одно: самое надежное в моей жизни — это самолет и дружба. Друг не обманет, не подведет. Например, Пумпур. А что сказать ребятам? Ничего. Правду расскажу только Пете. Другие будут смеяться: проворонил!»

Но другие не смеялись. Пумпур был настоящий друг и заставил всех с пониманием отнестись к неудаче Жени.

* * *

Открутив положенное время на «потолке» по третьему пункту летной программы, Женя перешел в пологую спираль и периодически давал газ, чтобы не переохладить мотор. После высоты приятно было вдыхать густой холодный воздух. От яркого солнца слезились глаза. Оно казалось везде: то прямо, когда самолет разворачивался в его сторону, то отражалось от приборов, когда оказывалось сзади.

Из-под крыла, нарушая белизну снегового покрова, медленно стал выплывать город Кожухов. Где-то боковым зрением Женя увидел самолет, который шел со снижением. Женя присмотрелся, и в тот момент, когда самолет развернулся носом, увидел неподвижно стоящий винт. Самолет шел на вынужденную.

Не раздумывая, Женя стал сближаться. Еще на большом расстоянии рассмотрел номер — 7709… самолет, на котором недели две назад садился на вынужденную Юнгмейстер. А теперь Женя без труда узнал военлета Цуренко. Летчик сосредоточенно выискивал площадку на снегу. Местность была пересеченной — сесть было негде. Женя зашел с внутренней стороны и обозначил себя. На секунду бросив управление, Цуренко скрещенными руками перед собой показал, что сдал мотор.

Высоты оставалось немного, уже нужно было строить расчет на посадку. Женя оглядел землю и решил, что садиться следует на поле, ближе к Кожухову, чтобы люди могли быстро подбежать — мало ли чем закончится посадка. Цуренко почему-то тянул в другую сторону. Выскочив вперед, Птухин покачал с крыла на крыло, давая знак «следуй за мной», и стал медленно разворачиваться. Оглянувшись, он увидел, что Цуренко за ним не следует. Все. Оставалось только наблюдать, чем кончится посадка. Став в круг на высоте метров двадцати, Женя видел, как самолет мягко коснулся снега и заскользил, быстро теряя скорость. Теперь в благополучном исходе посадки можно было не сомневаться. Однако, почти остановившись, самолет резко развернулся вправо и… оказался на спине. Женя подвернул самолет, убрал газ и стал рассчитывать посадку поближе к Цуренко. В тот момент, когда лыжи коснулись снега, Женя подумал, что может оказаться в таком же положении, только добровольно. Птухин всей силой прижимал ручку к животу, напрягаясь каждый момент, когда хвост начинал подпрыгивать на неровностях.

Едва, самолет остановился, Женя выскочил из кабины, не выключая мотора, помчался к опрокинутому самолету. Издали он увидел, что Цуренко до сих пор висит вниз головой и, как показалось, неподвижно.

— Я сейчас! — заорал Птухин во все горло. Голова летчика медленно повернулась в его сторону.

— Жив! — обрадовался Птухин.

Цуренко держался руками за привязные ремни, в замок которых крепко упиралась ручка управления. Ноги вывалились из педалей, и теперь весь он, скрючившись, висел на ремнях. Выбраться сам он бы не смог. И, несмотря на то, что времени прошло совсем немного, лицо его посинело и опухло.

Женя дернул ручку, но та крепко уперлась в живот летчику. Нужен был нож, но его не было ни у Птухина, ни у Цуренко.

Подобравшись на спине под кабину, Женя уперся Э тяжелое тело Цуренко, приподнял его, освободил ручку управления. Дернув скобу, он расстегнул ремни, и мгновенно тело Цуренко вывалилось из кабины. Полежав неподвижно, оба летчика медленно стали выбираться из-под самолета.

* * *

С первых дней июля 1925 года установилась небывалая жара. К полудню все живое искало спасительной тени. Даже надоедливые коровы, не желавшие понять, что летное поле не пастбище, теперь отдавали предпочтение кустарникам и рощам. Казалось, одни цикады радовались нестерпимой жаре, соревнуясь в треске с авиационными моторами. С воздуха летчики видели, как горят то хлеб в поле, то дома в деревне.

Второй день, не считаясь с условиями, летчики Пумпур, Птухин, Заборенко, Седько вылетают на боевое задание.

10 июля рано утром новый командир эскадрильи Николай Иванович Логинов поставил этой четверке летчиков боевую задачу — подавить восставшие банды, руководимые эсерами и меньшевиками. Бандиты сосредоточились в селах близ станции Ильинская Московско-Курской железной дороги. Нет, не жара, а бандиты поджигали хлеб и дома активистов. На следующий день бандитами был подбит и сел на вынужденную военлет Седько. Летчик был ранен, но успел скрыться, а самолет бандиты сожгли.

— Будьте внимательны, товарищи, — напутствовал летчиков перед вылетом командир эскадрильи. — Нет ничего омерзительнее разъяренного кулака.

Летчики боевое задание выполнили.