Глава V. Путешествие в Италию и первые шесть лет по возвращении (1786—1794)

Глава V. Путешествие в Италию и первые шесть лет по возвращении (1786—1794)

Верона, Виченца, Венеция, Болонья. – Первое пребывание в Риме. – Знакомство с художниками. – Неаполь. – Путешествие на Сицилию и возвращение через Неаполь в Рим. – Занятия искусствами. – Любовь к прекрасной миланке. – Литературные труды. – Возвращение в Веймар. – Влияние итальянского путешествия на характер, взгляды и деятельность Гёте. – Охлаждение между Гёте и веймарским обществом. – Христиана Вульпиус. – Разрыв с г-жой Штейн. – Занятия ботаникой, оптикой и остеологией. – Поэтическая деятельность. – Политические затруднения. – Поход во Францию и возвращение. – Осада Майнца.

Гёте путешествовал инкогнито, под именем купца Меллера. Через Мюнхен и Тироль прибыл он 16 сентября в Верону, где осмотрел древний амфитеатр. Из Вероны он через три дня приехал в Виченцу и пробыл там около недели, привлекаемый по преимуществу архитектурными сооружениями этого города (Олимпийский театр, базилика и пр.). Затем он продолжал путь через Падую в Венецию. Здесь Гёте прожил с лишком две недели, осматривал город и его многочисленные достопримечательности. Из зданий его интересовали церковь Il Redentore, монастырь Carit? и другие, из картин особенно понравилась работа Паоло Веронезе, изображающая коленопреклоненную семью Дария перед Александром. Чтобы познакомиться с народными итальянскими напевами, он заказал для себя так называемое «пение лодочников». При лунном свете плыл он в гондоле, где один лодочник стоял на корме, другой – на носу и оба пели поочередно, стих за стихом, из Tacco и Ариосто. В одном месте канала певцы вышли на берег, разошлись в разные стороны и пели, чередуясь, издали. Гёте был глубоко растроган этим пением. Он посещал также оперу и был поражен тем живым участием, какое зрители принимали в представлении; подобное же участие публики заметил он и при посещении суда во время разбирательства одного дела. Живая, общительная натура венецианцев удивляла его своим контрастом с хладнокровием и замкнутостью северян. Как натуралист Гёте также нашел в Венеции немало интересного: рыбный рынок изобиловал множеством всевозможных морских животных, жизнь которых можно было наблюдать и на воле, выезжая на лодке в море.

Уже и теперь, в самом начале своего путешествия, Гёте чувствовал себя чрезвычайно освеженным и ободренным новыми впечатлениями. «О, если бы я мог, – писал он в Веймар, – передать вам, друзья мои, хоть частицу этого легкого существования!» Север казался ему теперь мрачной тюрьмой, из которой он впервые вырвался, чтобы узнать настоящую жизнь.

В середине октября наш поэт отплыл в Феррару, откуда вскоре отправился в Болонью. Здесь он осмотрел разные здания и множество картин, из которых его наиболее привлекла «Святая Агата» Рафаэля. 23 октября Гёте был уже во Флоренции, где почти не остановился, торопясь в Рим, куда и прибыл, через Перуджу и Сполето, 28 октября. «Теперь я спокоен, – писал он 1 ноября в Веймар, – спокоен, кажется, на всю мою жизнь. Можно смело сказать, что там, где мы видим воочию и в целом все то, что было нам известно лишь понаслышке и по частям, – там начинается для нас новая жизнь. Все грезы моей юности теперь оживают предо мною; первые гравюры, какие я только помню – эти виды Рима в комнатах отцовского дома – восстают перед моими глазами в действительности… Куда я ни пойду, везде встречаю знакомое в этом новом для меня мире; все это таково, как я его себе представлял, и все-таки ново. То же самое могу я сказать и о моих взглядах, моих идеях. Нет у меня ни одной новой мысли, не нашел я ничего для себя неожиданного; но прежние мысли мои приобрели такую определенность, живость и взаимную связь, что их можно считать за новые». Мы выписали эту цитату потому, что она превосходно выражает то умственное и нравственное «перерождение», которое Гёте испытал в Италии, откуда он возвратился, по его словам, совсем иным, новым человеком.

Рим в политическом и религиозном отношении, как столица и святыня всего католического мира, весьма мало интересовал нашего поэта. Он видел папу во время богослужения и сперва пришел в восторг от великолепного зрелища; в нем пробудилось страстное желание услышать обращение папы к народу. Но поскольку никакого обращения не последовало, а вместо этого папа расхаживал перед алтарем туда и сюда, бормоча молитвы, – в Гёте «проснулось протестантское нечестие», и он отвернулся от пышного зрелища, обратив свое внимание на статуи и картины. Искусство и его памятники – вот все, что привлекало нашего поэта в «вечном городе». Картины Тициана, Гвидо, Рафаэля, Микеланджело, фрески Доминикино, фарнезская галерея Карраччи, Аполлон Бельведерский, Колизей, собор Св. Петра – все это приводило его в восторг и оставляло глубокие следы в его художественном развитии. Много помогал ему в изучении картин великих мастеров знакомый немецкий живописец Тишбейн, живший в то время в Риме. Через Тишбейна Гёте познакомился с кружком живописцев, в котором видную роль играла художница Анжелика Кауфман – даровитая женщина, душа этого кружка.

Около трех месяцев жил Гёте в Риме, изучая памятники искусства. При этом он не забывал и литературной деятельности: «Ифигения», которую он начал перелагать в ямбические стихи, подвигалась понемногу вперед. Также занимался он и естественно-историческими работами: в ботанике его интересовал метаморфоз растений, в анатомии он увлекся изучением отношения мускулатуры к формам тела.

После карнавала, который не произвел на него приятного впечатления, Гёте уехал (22 февраля 1787 года) в Неаполь вместе с Тишбейном. Здесь он был охвачен совсем иным настроением, нежели в Риме. Море, чудное небо, Везувий – словом, дивные картины природы почти совершенно отвлекли его от изучения древностей, и даже Геркуланум и Помпея интересовали его сравнительно мало. «Природа – это все-таки единственная книга, представляющая на всех своих страницах одинаково великое содержание!» – восклицает он. День и ночь гулял он по морскому берегу, по площадям и улицам Неаполя и три раза поднимался на Везувий, причем в последний раз едва не задохся от дыма и избежал горячей лавы лишь благодаря энергии своего проводника. Роскошная растительность Италии заставляла нашего поэта много думать и о растениях, и в Неаполе он в значительной мере выработал свою идею о растении-первообразе.

Из Неаполя Гёте намерен был отправиться на Сицилию. Тишбейн не мог далее сопровождать его и рекомендовал другого немецкого художника, Книпа. Книп по условию, заключенному с Гёте, должен был рисовать ему во время их путешествия ландшафты. В конце марта Гёте с Книпом отправились на корабле на Сицилию. Они плыли с лишком четыре дня и вытерпели сильную качку, во время которой Гёте, мучимый морской болезнью и лежа в каюте, обдумывал первые два акта своего «Tacco». Путешественники высадились в Палермо, где Гёте провел более двух недель, в течение которых совершал многочисленные экскурсии по окрестностям, наслаждался роскошной природой и собирал растения и минералы, не забывая познакомиться и с памятниками искусства, находившимися в городе. Узнав, что в Палермо живут мать и сестра знаменитого Калиостро, Гёте не мог удержаться от искушения посетить их. Он явился к ним, выдав себя за англичанина, который будто бы встретился с Калиостро в Лондоне. Впоследствии из Веймара он посылал деньги этим родственникам Калиостро, которые оказались весьма бедными людьми.

Из Палермо Гёте совершил путешествие по Сицилии. Посетив Алькамо, Сегесту, Джирдженти и Катанию и везде осмотрев по пути памятники древности, путешественники прибыли в Мессину, носившую свежие следы недавнего землетрясения. Картина разрушения неприятно подействовала на Гёте; сверх того, губернатор Мессины оказался своевольным, капризным стариком, от которого можно было ожидать больших неприятностей. Поэтому Гёте был очень рад, когда представился случай уехать в Неаполь, на французском купеческом корабле. Обратное морское путешествие было гораздо беспокойнее первого: корабль попал в сильное морское течение и едва не разбился о скалы острова Капри. К счастью, все окончилось благополучно, и 17 мая Гёте уже был в Неаполе, где провел около двух недель, наслаждался картиной извержения Везувия и наконец, дружески распрощавшись с Книпом, выехал в Рим.

В Риме наш поэт вновь примкнул к кружку художников и начал сам заниматься живописью. Искусство это уже с детства привлекало его, и не раз приходила ему в голову мысль, не должен ли он сделаться живописцем, не здесь ли он найдет свое настоящее призвание? До сих пор попытки его были большей частью неудачны; когда он обращался к профессиональным художникам с вопросом о своем рисовальном таланте, то получал обыкновенно неопределенные или малоблагоприятные ответы. Тем не менее, изучение классических образцов живописи и жизнь среди художников возбудили в нем столь сильное желание овладеть этим искусством, что он не мог удержаться от новой попытки достичь чего-нибудь на этом пути.

Сентябрь и октябрь Гёте провел на дачах неподалеку от Рима: сперва во Фраскати (древний Тускулум), потом в Кастель-Гандольфо. Здесь он познакомился с красивой молодой девушкой, приехавшей из Милана, и влюбился в нее. Неожиданно узнав, что она невеста другого, он был очень огорчен и решил погасить свою страсть в самом начале, прекратив почти всякие отношения с красавицей-миланкой. Но в декабре, когда он давно уже возвратился в Рим, случайно ему стало известно, что жених отказался от своей невесты и что последняя сильно захворала от огорчения. Когда девушка выздоровела, он опять сблизился с ней, но это сближение, как и прежние его увлечения, ни к чему не привело. Перед отъездом из Рима Гёте дружески, но вполне спокойно распрощался с прекрасной миланкой и никогда более не видел ее.

Все это время Гёте продолжал ревностно изучать картины и статуи, пользуясь по преимуществу указаниями даровитого художника Генриха Мейера. Что касается его усилий добиться самому каких-либо результатов в живописи, то он пришел наконец к сознанию своей неспособности к этому искусству. «С каждым днем становится мне яснее, – пишет он 22 февраля, – что я рожден собственно для поэзии». Одушевляемый этим совершенно верным сознанием, он энергично взялся за выполнение некоторых своих литературных планов. «Ифигения» и «Эгмонт» уже ранее были им закончены; теперь он принялся за давно оставленного «Фауста», интерес к которому пробудился в нем с новой силой. «Это была плодовитая неделя, – пишет он 1 марта 1788 года. – В воспоминании она представляется мне как целый месяц труда. Прежде всего, сделан план к Фаусту, и я надеюсь, что эта операция мне удалась. Конечно, совсем иное дело писать эту вещь теперь, чем это было пятнадцать лет тому назад, но я полагаю, что результат от этого не пострадает, так как я, по-видимому, снова нашел прежнюю нить. Я спокоен также и относительно общего типа пьесы; я уже написал одну новую сцену, и если немного позакоптить бумагу, то никто, я думаю, не отличит ее от старых». Под этой сценой Гёте разумеет «Кухню ведьмы», написанную в саду виллы Боргезе. Действительно, она носит вполне северный, средневековый колорит, соответственно остальным сценам первой части «Фауста». Около этого же времени возникла и прелестная сцена «Лесная пещера». Кроме «Фауста», Гёте занялся также «Tacco», написал «Апофеоз художника» и прочее.

Мало-помалу приближалось время разлуки с Италией. Еще раз Гёте был свидетелем римского карнавала, который хотя по-прежнему не понравился ему, но с бытовой стороны заинтересовал его более, чем в прошлом году. После Святой недели он начал готовиться к отъезду. Как ни тяжела была для него мысль покинуть Рим, где ему жилось так хорошо, и возвратиться в холодный Веймар с его придворными церемониями, – однако приходилось решиться, так как вечно оставаться в Италии было нельзя, а сверх того, собиралась приехать в Рим герцогиня Амалия, которой Гёте вовсе не хотел служить путеводителем, несмотря на все уважение к ней. Итак, в конце апреля наш поэт выехал из Рима и, проехав через Флоренцию, Милан, озеро Комо, Штутгарт и Нюрнберг, в лунную ночь 18 июня 1788 года прибыл в Веймар, на пути значительно подвинув вперед своего «Tacco».

Путешествие в Италию имело глубокое влияние на окончательную выработку характера Гёте и на всю его последующую деятельность. Выше мы видели, что уже во время первого своего пребывания в Риме он чувствовал себя совершенно переродившимся и на все смотрел с новой точки зрения. Его понятия, симпатии, вкусы претерпели полное изменение. В молодости его интересовала, например, готическая архитектура, и Страсбургский собор был для него предметом долгого изучения и восторга; но уже в Венеции он совершенно изменил свое мнение об этой архитектуре и насмехается в своих письмах над готическими колоннами, «похожими на табачные чубуки», над башенками, зубчиками и прочими готическими украшениями, от которых он, «слава Богу, теперь отделался навеки». Столь же резко изменился и взгляд его на поэзию периода «Бури и натиска», когда-то пользовавшуюся его симпатиями и даже предводительствуемую им. Его утонченному вкусу, выработанному изучением античного искусства, не могли уже нравиться бурные поэмы, романы и драмы, писавшиеся как Бог на душу положит, с полным пренебрежением к внешней отделке и большей частью лишенные художественного чувства меры. Приехав в Веймар, он пришел в ужас от того успеха, которым пользовались «Разбойники» Шиллера наряду с «Ардингелло» Гейнзе. Религиозные воззрения его также стали несколько иными: если и прежде он был далеко не ортодоксальным христианином, то теперь сделался настоящим «язычником». Равным образом обострилось и его нерасположение к искусственности придворной жизни и к условной морали высшего общества: привыкнув жить среди людей, близких к природе, не изуродованных северной романтической цивилизацией, он чувствовал себя вдвойне чуждым окружающей среде.

Впрочем, ошибочно было бы думать, что такой переворот в его взглядах и убеждениях совершился только в последние два года, исключительно под влиянием итальянского путешествия. Переворот этот, в сущности, произошел гораздо постепеннее и был естественным плодом всего хода умственного и нравственного развития нашего поэта, а путешествие в Италию послужило лишь толчком к завершению долгого периода внутренних исканий. Уже в первые годы пребывания в Веймаре стал утихать в Гёте необузданный пыл «Бури и натиска», а вместе с тем изменился и характер его произведений, ставших более спокойными и более обработанными с внешней стороны и принявших отчасти античный характер («Ифигения», антологические стихотворения и прочее). Охлаждение к Лафатеру, начавшееся уже давно, также явственно свидетельствует о перемене в религиозных и нравственных воззрениях Гёте. Если вспомнить, кроме того, что с детских лет он слышал от отца восторженные похвалы Италии и классическому искусству, то мы поймем, что влияние итальянской природы и впечатления, вынесенные из Рима, нашли в нем для себя вполне подготовленную почву.

В сущности, следовательно, Гёте не испытал никакого «перерождения», как он любил выражаться, но лишь завершил поездкой в Италию выработку своего миросозерцания, над которой он сознательно или бессознательно работал всю свою предшествующую жизнь.

Причина увлечения Гёте античными миром и классическим искусством лежит не только во впечатлениях детства, но имеет, так сказать, свои корни в самой натуре нашего поэта. Гёте был глубоким реалистом в своих произведениях. Без малейшего преувеличения можно сказать, что большая часть его произведений, как мелких, так и крупных, имела реальную основу в его жизни. В этом и достоинство его стихотворений – их необыкновенная правдивость, и недостаток – нередко встречающаяся крайняя субъективность, делающая их иногда непонятными без комментария. Недаром он называл свои стихотворения «поэтической исповедью». Как реалист он один из первых в Германии взял себе за образец Шекспира и поднял знамя «Бури и натиска». Но этот реализм не удовлетворил его, так как носил еще слишком романтический, отчасти сентиментальный характер. Поэтому он решился идти далее, заимствовать у древних их непосредственное отношение к природе, которую они умели воспроизводить, например, в своих статуях, с идеальной верностью, являющейся в то же время лучшим залогом красоты. Следовательно, стремление Гёте к античной форме – лишь высшее выражение его реализма.

Как бы то ни было, путешествие в Италию стало все-таки поворотным пунктом в жизни поэта: только после этого путешествия он осознал себя вполне сложившимся человеком, с определенным, цельным миросозерцанием. Процесс «перерождения», пережитый им в глубине души, наедине с самим собою, был настолько сложен, что нет ничего удивительного в том, что Гёте не поняли его веймарские друзья. Возвратившись из Италии, он вскоре почувствовал себя совершенно одиноким не только в Веймаре, но и вообще на своей родине. Веймарское общество нашло его сильно изменившимся и относилось к нему холодно, не разделяя его взглядов на искусство; друзья, с которыми он был прежде в переписке (Лафатер, Якоби и другие), большей частью стали ему чужды вследствие крайнего различия взглядов; с Шиллером, который восходил тогда новою яркою звездою в немецкой литературе, Гёте не мог сблизиться, так как возмущался его «Разбойниками». Тяготение его к г-же фон Штейн начало ослабевать еще в Италии, а по прибытии в Веймар почти исчезло. Шарлотте фон Штейн было в то время уже сорок пять лет; естественно, угасшую любовь к стареющей женщине Гёте надеялся заменить дружбой, но это ему, как мы увидим, не удалось.

При таких обстоятельствах нашему поэту ничего более не оставалось, как снова уединиться, замкнуться в самом себе и отдаться разработке богатого материала, привезенного им из Италии. По просьбе Гёте герцог освободил его от председательства в Государственном совете и военной комиссии, после чего поэт зажил спокойной уединенной жизнью, в которую, однако, вскоре неожиданно вошло новое обстоятельство. Гуляя однажды (в июле 1788 года) в парке, Гёте встретил молодую девушку из низшего сословия, которая подала ему просьбу о предоставлении места ее брату. Девушке этой, по имени Христиана Вульпиус, суждено было сделаться женою нашего поэта. Это была миловидная блондинка небольшого роста с довольно правильными чертами лица и большими голубыми глазами. Познакомившись с Гёте, она вскоре переселилась к нему. Связь эту Гёте первоначально старался скрывать, но не торопился закрепить браком. Когда отношения его к Христиане Вульпиус сделались известны веймарскому обществу, то последнее было донельзя скандализировано этим неожиданным событием и не находило слов для осуждения Гёте. В особенности неистовствовали, конечно, дамы и более всех г-жа фон Штейн, с которою воспоследовал у Гёте, после обмена несколькими письмами, полный разрыв.

Таким образом, с 1788 года началась семейная жизнь Гёте. Он страстно любил свою Христиану и привязывался к ней тем сильнее, чем больше злословили на ее счет. Она, со своей стороны, вполне заслуживала его привязанность, так как любила Гёте искренно, была хорошей хозяйкой и отличалась живым, веселым нравом. Образования она была весьма умеренного, но обладала природным умом, который мог, конечно, только развиться в обществе такого человека, как Гёте.

Чем обратила Христиана на себя внимание поэта, чем привлекла его настолько, что он не побоялся громадного скандала, который был неизбежен при обнаружении этой связи? Христиана была миловидна, – но не красавица, неглупа, – но не отличалась никакими особыми дарованиями. По всей вероятности, его пленили простота, наивность, естественность, то есть именно те стороны ее натуры, которые составляли выгодный контраст с искусственными, деланными чарами светских дам, столь оскорбленных его пренебрежением к ним и сближением с простой девушкой. Можно спросить, отчего же он тотчас не женился на Христиане? Мысль о браке у него была, но, во-первых, брак не уменьшил бы, а еще усилил скандалезное впечатление от связи, так как встал бы вопрос о принятии Христианы в общество веймарских дам; а во-вторых, сама Христиана не только не настаивала на бракосочетании, но желала отсрочки его.

Устроив свое семейное гнездышко, Гёте стал деятельно работать на поприще поэзии и науки. Под впечатлением любви к Христиане написал он свои великолепные «Римские элегии»; затем напечатал «Эгмонта», оконченного еще в Италии, и закончил «Tacco». Результатом его научных работ была теория метаморфоза растений, которую он поэтически изложил в прелестном стихотворении, обращенном к Христиане.

Вскоре Гёте поручено было герцогом заведование всеми учеными и художественными учреждениями в стране – должность, в которой Гёте чувствовал себя гораздо более на месте, чем в роли президента палаты.

В конце декабря 1789 года Христиана подарила поэту сына, которого назвала Августом. Герцог, не разделявший предрассудков веймарского общества, был крестным отцом этого ребенка.

Весною 1790 года поэт уехал в Венецию навстречу герцогине Амалии, возвращавшейся из своего итальянского путешествия. Ему было очень трудно расстаться с семьей, с которой он уже тесно свыкся. Венеция в этот приезд не так понравилась ему, как в прошлое посещение. «Я теперь несколько более нетерпим к свинской жизни этой нации, чем в первый раз», – писал он Гердеру. Герцогиню ждать пришлось довольно долго, и Гёте имел досуг заняться изучением картин и сочинением своих «Венецианских эпиграмм». Счастливый случай натолкнул его также на замечательное научное открытие.

Когда поэт гулял по еврейскому кладбищу Венеции, сопровождавший его слуга поднял валявшийся на земле овечий череп и подал Гёте с шутливым замечанием, что это череп еврея. Череп, на счастье, оказался рассевшимся по швам так удачно, что сходство его с позвоночником сделалось весьма наглядным. Это подало Гёте мысль о позвоночной теории черепа, о которой мы будем еще говорить ниже.

Наконец герцогиня приехала и после осмотра художественных достопримечательностей Венеции и других городов Северной Италии возвратилась вместе с Гёте в Веймар, откуда поэту вскоре пришлось опять уехать в Силезию, сопровождая герцога по политическим делам. Лишь в октябре вернулся поэт к своему любимому семейному очагу. Душевное спокойствие, которого он ожидал здесь достигнуть, не могло, однако, установиться по многим причинам. Во-первых, его огорчало равнодушие публики к его новым произведениям («Ифигения», «Эгмонт», «Tacco»), которые стоили ему столько труда и которые он сам высоко ценил. Во-вторых, раздражало поэта и скептическое отношение цеховых ученых к его научным трудам. Но более всего нарушалось душевное равновесие Гёте политическими событиями. В 1789 году начала разыгрываться великая драма Французской революции; пожар войны грозил охватить всю Европу. От природы враг всякого беспорядка, Гёте, при своем нерасположении к политике вообще, был сторонником идеи постепенного, медленного и верного прогресса, а потому не мог сочувствовать революции. Как в геологии он был ярым врагом вулканизма, допускавшего бесчисленные грозные перевороты в развитии земной коры, так и в политике он с ужасом отворачивался от войны, мятежа и всяких внезапных, насильственных перемен. И вот ему, искавшему лишь мира и долгого терпеливого труда над собранными им богатыми материалами в области искусства и науки, ему, только что взявшему на себя управление театром и отдавшемуся всей душой этому делу, которое он считал чрезвычайно важным для развития в обществе настоящего художественного вкуса, – ему приходилось оторваться от своих любимых занятий и даже участвовать в военных походах!

1791 год прошел сравнительно спокойно; Гёте занимался в течение его преимущественно научными исследованиями в области оптики, стараясь заменить несимпатичную ему световую теорию Ньютона собственной теорией цветов. В этом же году было основано в Веймаре художественно-научное общество, которое собиралось по пятницам сперва у герцогини Амалии, затем у Гёте. Последний нередко делал в этом обществе рефераты по оптике, другой его темой стала родословная Калиостро; Гердер читал доклад «О бессмертии», Гуфеланд – по макробиотике, и так далее. Такая же мирная деятельность продолжалась и в первой половине 1792 года, несмотря на грозные тучи, все более и более омрачавшие политический горизонт.

Но летом началась война Пруссии и Австрии против революционной Франции с целью восстановления королевской власти; в этой войне приняло участие и герцогство Веймарское. Карл-Август в качестве командира полка присоединился к войскам герцога Брауншвейгского, вторгнувшегося во Францию. Гёте последовал за своим герцогом, отчасти из привязанности к своему венценосному другу, отчасти желая испытать новые ощущения, изведать незнакомую ему сторону жизни. Через Франкфурт, где он повидался со старушкой матерью, через Майнц и Трир проехал он к Лонгви, где стояли войска союзников. Армия двинулась к Вердену, который сдался после непродолжительной бомбардировки. Но военное счастье скоро изменило немцам. Воспользовавшись медлительностью герцога Брауншвейгского, не решившегося вести войска к Парижу, французский генерал Дюмурье успел занять важные стратегические пункты, собрал подкрепления и, сразившись с союзниками при Вальми, принудил их к отступлению за Рейн. Во время сражения Гёте держался некоторое время в районе действия неприятельской артиллерии, чтобы испытать на себе, что чувствует человек при свисте летающих вокруг ядер. К счастью, это любопытство обошлось для него благополучно.

В течение всего похода Гёте держался вполне мужественно, стараясь ободрить и развеселить герцога и его общество в тяжелые дни неудач, когда все пали духом. Сам он даже на полях сражений интересовался отвлеченными занятиями гораздо более, чем политикой. Так, он сделал близ Вердена наблюдения над игрой света в воде ручья и привез с собою на родину целый ряд заметок, относившихся к его цветовой теории.

На обратном пути Гёте остановился в Трире. Здесь он получил письмо от матери с вопросом, не будет ли он согласен занять во Франкфурте место председателя городского совета, освободившееся за смертью его дяди Текстора. Он отказался от этой чести, не желая покидать Веймар и герцога, с которыми уже совершенно сроднился. Далее Гёте продолжал свой путь в Кобленц, в лодке по Мозелю, а оттуда спустя некоторое время направился через Дюссельдорф в Пемпельфорт, где прожил более месяца у своих старых друзей Якоби. Из Пемпельфорта он поехал в Мюнстер. Там его дружески приняла остроумная княгиня Голицына (урожденная графиня Шметтау). Наконец в декабре он был дома, в Веймаре.

1793 год начался для Гёте мирно и счастливо. Семья его была весела и здорова; занятия оптикой шли вперед тем успешнее, что Гёте встретил помощь и сочувствие со стороны своего римского друга, художника Мейера, который старался найти его идеям практическое применение. Но политические беспокойства давали себя знать, и в мае Гёте вновь должен был отправиться, по приглашению герцога, на театр военных действий. Пруссаки осаждали Майнц, занятый французским корпусом, и взяли его в конце июля, после долгого бомбардирования. Во время осады Гёте ревностно продолжал свои занятия по оптике, а после сдачи города возвратился через Гейдельберг и Франкфурт в Веймар.

В течение всего периода 1791—1793 годов поэтическая деятельность Гёте, как и следовало ожидать, была незначительна. Если он мог заставлять себя заниматься наукой и в этих занятиях находить забвение среди окружавших его тягостных впечатлений войны и неурядицы, то для вдохновения при этих условиях почти вовсе не могло быть места. И действительно, за это время, если не считать нескольких мелких стихотворений, Гёте написал всего лишь сатирическую поэму «Рейнеке Лис» и две довольно слабые комедии: «Великий Кофта», в основу которой легла история Калиостро, и «Гражданский генерал», в которой осмеивались некоторые стороны революции. Но этот упадок поэтической деятельности был только временным затишьем перед новым могучим ее подъемом, который начался после сближения Гёте с Шиллером в 1794 году.