XXII. ПРАВЛЕНИЕ КОРИБУТА

XXII. ПРАВЛЕНИЕ КОРИБУТА

Никто никогда не оспаривал военного гения Яна Жижки. Злейшие его враги, католические летописцы XV и XVI веков, со скрежетом зубовным признавали, что слепой полководец, не зная поражений, громил армии католиков и феодалов, превосходившие числом его собственные рати в три, пять и десять раз. Ученые монахи упорно искали возможности развенчать военную славу неугодного им героя. Мастера на выдумки, доминиканцы и иезуиты только и сумели придумать: бесчисленные победы добыты военным гением, данным Жижке не богом, а дьяволом, с которыми слепец заключил союз, запродав свою душу владыке преисподней.

По католическим летописям растеклась грязным потоком повторяемая несчетное число раз легенда о кровожадной свирепости вождя таборитов, о бессмысленных массовых убийствах, совершенных якобы ради удовлетворения его зверских инстинктов.

Постоянно повторяя эти басни, враги Жижки пытались унизить его в глазах народа.

Но чехи начисто отвергли эту поповскую оценку своего героя. В народе хранилась всегда и жива поныне, вот уж больше пяти веков, иная память о Жижке — грозном воителе, беспощадном к панам и утеснителям-чужеземцам, но преданном, бескорыстном, самоотверженном друге и заступнике народном.

С любовью покажет чешский крестьянин путнику камень, на котором, по преданию, сидел перед боем «наш Жижка», на холм, где, по народной памяти, стояли возы Жижки. И в коротком звучании имени героя, произносимого крестьянскими устами, всегда тесно слиты преклонение и любовь.

Многовековые усилия церковников так и не сумели вырвать из сердца народа память о лучшем его сыне.

Военная одаренность Жижки многогранна. Он был несравненным тактиком средневековой народной войны, прозорливым ее стратегом. Жижка замечателен и как военный организатор, первый из европейских военачальников наметивший путь от феодальной военной организации к армии нового времени.

Военный гений Жижки, создавший ему немеркнущую в веках славу, общепризнан и бесспорен. Какова была сила Жижки-политика? На плечах первого гетмана Табора лежала тяжесть руководства мощным крестьянским движением. Он определял ближайшие и дальние его цели, выбирал союзников, распознавал врагов. Как справился он с этим?

Время пощадило лишь немногие памятники таборитского движения, и они не позволяют дать на это полный ответ. Все же несколько основных выводов из них сделать можно.

Прежде всего — никто, как Жижка, не видел всей сложности и неизбежной длительности борьбы, поднятой Табором против внутренней феодальной реакции и чужеземной католической интервенции. Он был полководцем, и глубокое понимание движущих сил народной войны диктовало многое в его политических действиях.

«Все для конечной победы!» — так можно определить поведение Жижки как политического деятеля. Чтобы облегчить Табору непомерно трудную борьбу, Жижка всегда искал союзников, стремясь как можно дольше сохранить если не союзные, то хотя бы параллельные действия с могущественным блоком бюргерских сил — с пражанами и даже с панами-«подобоями».

Соглашения с пражскими бюргерами не раз бывали ему в тягость. Оправданием их в глазах Жижки были блестящие победы над феодальными полчищами первого и второго крестовых походов. Он считал, что, действуя порознь, обе ветви гуситства едва ли могли бы избежать в этих войнах поражения.

Такая политика Жижки была не по душе многим на Таборе. Первым восстал против нее Николай из Гуси. Руководимые им левые табориты видели и другую возможность: военную помощь народным низам Праги для установления совместными силами власти плебеев в столице и дальнейший тесный военный союз народной Праги и Табора.

Но Жижка, не веря в эту возможность, не давал своего согласия на решительные действия в этом направлении.

После смерти Николая из Гуси Жижка наталкивался на все возрастающее, хоть и глухое, недовольство многих левых таборитов. Они требовали от первого гетмана, во имя народного движения, немедленной бескомпромиссной борьбы с богатеями Праги. Но он на это не шел.

Жижка видел, как быстро растет Табор. Он был уверен: придет время, и восставшее чешское крестьянство, объединенное в Таборе, вырвет у пражских бюргеров гегемонию над Чехией. Пока же он считал более политичным итти по пути соглашений.

Как показали дальнейшие события, такая выжидательная тактику не была достаточно прозорливой.

Все же и на этом пути соглашений для Жижки существовал рубеж, через который он не мог и не желал переступать. Ведь бюргерская Прага, паны-«подобои» нужны были ему, как союзники против внутренней католической реакции и иностранной интервенции, против сил, во главе которых стоял «антихрист» — император Сигизмунд.

В интересах расширения коалиции в борьбе против внешней опасности Жижка встал на путь поддержки пражан в вопросе о приглашении в Чехию короля из соседней славянской Польши.

Польское королевство с 1385 года значительно расширило свое влияние благодаря унии с великим княжеством Литовским.

Внешняя политика Польши и Литвы в отношении гуситской Чехии была единой и направлялась всегда из Кракова королем Ягайлой.

Глубоко в память Жижки врезалось боевое содружество славянских народов на Грюнвальдском поле. Он надеялся на возрождение этого содружества сейчас, когда смертельная опасность грозила уже не Польше, а Чехии.

Польский король Ягайло и великий князь литовский Витовт еще продолжали борьбу с недобитым Тевтонским орденом. Нетрудно будет, рассчитывал Жижка, склонить польского короля к союзу с гуситской Чехией: главным врагом Чехии был император Сигизмунд, первый покровитель ордена.

Польский король, а за ним и литовский великий князь на предложения им чешского трона долго отделывались двусмысленными ответами. Жижка полагал, что причина такой нерешительности в католическом правоверии Ягайлы и Витовта. Когда же Витовт согласился, наконец, принять чешскую корону, Жижке казалось, что последнее препятствие снято с пути сближения и военного союза двух западно-славянских стран.

Но Жижка не разглядел основного: свое отношение к Чехии польский король Ягайло обратил в разменную монету в переговорах с императором Сигизмундом. Здесь Жижка совершил политический просчет: его честные надежды на прочный военный союз гуситской Чехии с польским королем не оправдались.

* * *

Весной 1422 года литовский великий князь Витовт объявил о принятии чешской короны и о том, что временным наместником в Праге будет его племянник Корибут.

Корибут стал набирать дружину, чтобы во главе ее отправиться в гуситскую Чехию. В Польше и в Червоной Руси началось тогда сильное движение, ясно показавшее, как горячо принимают к сердцу крестьяне и мелкое дворянство борьбу чехов с немецкими феодалами. В короткое время

В Краков стянулось пять тысяч вооружённых всадников, пеших копейщиков и лучников, чтобы итти на помощь гуситам. Их число возросло бы во много раз, если бы только обеспокоенный этим Ягайло не приказал прекратить вербовку.

Еще находясь в пути из Моравии, наместник Витовта Корибут обратился к чешским панам, к Праге и другим городам с призывом прекратить внутренние распри. Писал он и Жижке, позволяя себе при этом увещевать первого гетмана, дважды спасшего Чехию от католического погрома, «не разорять и не губить страны».

Жижка не желал оставить такую дерзость безнаказанной и тотчас ответил Корибуту весьма резким письмом.

Ознакомившись с чешскими делами, князь, видимо, сразу сообразил неуместность своих поучений. Уже будучи в Праге, Корибут всячески старался загладить свой промах.

В это время по немецким княжествам начал разъезжать кардинал Бранда: все еще не угомонившийся Мартин V затевал третий поход на гуситскую Чехию. Жижка, зная об этом, решил пойти навстречу желанию наместника уладить отношения с Табором.

Первый гетман посетил Прагу, виделся там с Корибутом. С тех пор князь стал называть Жижку «отцом», а Жижка Корибута — «паном сыном».

Более того, первый гетман обратился к пражанам с письмом, извещавшим их, что союзные Табору города, гетманы и все его общины и братства признали князя Корибута своим «главным союзником и правителем Чехии».

Многие на Таборе были совершенно не согласны с решением «повиноваться князю и честно помогать делом и советом во всех делах управления». Но в ответ на это Жижка указывал недовольным на готовящийся новый крестовый поход на Чехию.

* * *

К осени 1422 года Табор был уже могучей силой. В союзе с ним находились теперь не только городские общины юга — Писек, Клатовы, Домажлицы, Сушицы, Прахатицы, Водняны, Гораждьовицы, но и богатые города севера — Жатец, Лоуны.

В прилегающих к этим городам сельских местностях крестьяне освобождались от феодальных оброков и барщины, которыми они обязаны были прежде монастырям, церковным капитулам и панам-католикам. Городские ремесленники, торговцы, крестьяне, живущие в этих пространных районах, чрезвычайной военной податью пополняли казну Табора, поставляли продовольствие и оружие таборитскому войску.

В то же время разделение таборитских общин на домашние и полевые стало устойчивым. Лишь очень редко, в случаях большой военной опасности, брали в войско и крестьян из домашних общин. Домашние таборитские общины обязаны были помогать полевым продовольствием и вооружением.

Жижка добился слаженной работы большого и сложного механизма, весьма своеобразной «военной республики»[47].

Но как ни велики были заслуги Жижки перед народным таборитским движением, военный вождь Табора постепенно терял над ним контроль.

Когда споры касались вопросов веры, Жижка действовал с крайней решительностью. Но несогласия скоро перешли в область, где добиться повиновения было очень трудно. Как относиться к Корибуту? Не пора ли таборитам попытаться захватить Прагу?

Среди гетманов и Старших Табора мнения все чаще и чаще расходились.

Два новообращенных таборита, Ян Гвезда и Богуслав Швамберг, получили большое влияние на Старших, проповедников и воинов братства.

Оба военачальника настаивали на немедленном походе на Прагу, откуда все чаще доходили вести, что Корибут готовит удар по Табору. В столице он беспощадно преследовал всех, кто был дружен с Желивским или когда-либо держал сторону таборитов.

В Праге среди ремесленников и городской бедноты оставалось еще много тайных друзей казненного Желивского. Они призывали былого своего гетмана Гвезду, обещали ему поддержку. Дело казалось верным и легким: Корибута уже четыре месяца не было в столице — с пражскими войсками он осаждал королевский замок Карлштейн. Это был наиболее удобный момент для оказания помощи левому крылу пражан.

Жижка не давал согласия на выступление против столицы, считая его опасным и несвоевременным. Наперекор его воле табориты все же снарядили возовую колонну, правда, недостаточно сильную, и выступили в сторону Праги в конце сентября 1422 года.

«Когда князь Корибут, — повествует старая чешская летопись, — вместе с пражанами осаждал Карлштейн, таборитские военачальники Богуслав Швамберг и Ян Гвезда сделали попытку с отрядом таборитов взять Прагу с налету. Они вышли тайно в поход и добрались до Праги».

Поход закончился неудачей: табориты не получили достаточной поддержки от плебейских элементов Праги. Понять это нетрудно: слишком свиреп был в летние месяцы 1422 года бюргерский террор над этой частью населения столицы.

В эти дни, по-видимому, впервые у Жижки зародилась мысль отделиться от Табора.

* * *

По воле папы Мартина V немецкие князья собрались в Нюренберге, где летом 1422 года заседал рейхстаг. Жалкий конец двух крестовых походов заставлял Рим искать теперь иной военной тактики. Наряду с рыцарским ополчением папские советники настойчиво рекомендовали немецким князьям направить против непокорных чехов сильные отряды пеших наемников.

Кардинал Бранда требовал денег от городов империи и князей. Сиятельные депутаты высокого собрания предлагали ввести особый налог — по пфеннигу с сотни[48]. Но такой налог всей своей тяжестью лег бы на купечество. Оно на это не соглашалось. В конце концов порешили, что каждый князь и каждый город выставят в поле известное число наемников и будут сами их содержать.

Но те, кто обязан был нанять людей и дать золото, шли на жертвы весьма неохотно. Всякий оглядывался на соседа, боялся переплатить. Да и поражения на полях Чехии были еще очень свежи в памяти.

Широко задуманный Римом новый, третий поход казался «внушительным» и «решающим» только в документах кардинала Бранды.

Встречая в немецких княжествах лишь «прохладный энтузиазм», папа и император обратили взоры к Польше.

Сигизмунд, напутанный наместничеством Корибута, готов был пойти на большие уступки Польше, лишь бы заставить ее отозвать литовского князя из Праги.

В конце ноября 1422 года состоялась встреча послов польского короля с послами императора. Сигизмунд проявлял необычную уступчивость. Этого только и нужно было Ягайле и Витовту. Их интерес к чешскому трону сразу упал. Витовт приказал Корибуту немедленно покинуть Чехию, а Ягайло обязался примкнуть к походу против гуситов.

При свидании императора и польского короля весною 1423 года Ягайло обещал выставить большое крестоносное войско и повести его на Чехию. Он рассчитывал собрать в Польше для этой цели тридцать тысяч крестоносцев. Но когда приступили к вербовке, на призыв короля явилась лишь горстка людей, — мало кто в Польше пожелал помогать германскому императору против славянской Чехии. Чувство дружбы польского народа к чешским гуситам оказалось сильнее приказов короля.

В планах папских стратегов значились грозные рати: союз католических панов Чехии и Моравии, венгры под началом императора Сигизмунда, войска силезского герцога, многочисленные хоругви австрийских рыцарей и наемников, четыре тысячи бойцов из Саксонского герцогства, наемники и рыцари мейссенские, тридцать тысяч поляков и литовцев во главе с королем Ягайлой.

Короли шведский и датский, герцоги Лотарингский и Савойский также обязались выставить в поле своих крестоносцев.

Римский папа Мартин V ликовал, надеясь потопить в крови чешский народ.

«Весной 1423 года мы были полны радужных надежд, — сообщил он, — мы возликовали даже, мы видели такие многообразные и столь обширные военные приготовления для окончательного истребления или обращения чешских еретиков! Нам казалось, что победа уже у нас в руках. Все недоразумения между императором и королем Польши, а также князем Литовским были улажены. Их заменило взаимопонимание, от которого в полной мере зависела победа, ибо эти венценосцы должны были наступать на Чехию совместно. В империи повсюду будили христианский дух проповедью крестового похода. Нас известили, что король датский готовился погрузиться со своими ратями на корабли и переплыть море, чтобы присоединиться к священному походу. Наши послания, приказы императора и обращения нашего легата призвали князей, прелатов и народы истребить заразу, поразившую церковь. Мы знали, что герцог австрийский готов вторгнуться с многочисленным воинством в Моравию, а маркграфы мейссенские снаряжаются в поход. Все давало нам основание надеяться и ликовать! Мы не сомневались, что такое огромное войско истребит еретиков.

Но когда мы затем узнали, что король польский не явился, а король датский вернулся назад к себе, что пыл немцев остыл, что все святые увещевания и стремления были напрасны и все столь огромные военные приготовления кончились ничем, мы были поражены, и нас охватил страх, мы потеряли всякую надежду, погрузились в печаль и испытывали несказанную боль».

Римский папа Мартин V испытывал «несказанную боль», тосковал: ему не удалось осуществить свой разбойничий план, рассчитанный на истребление всего чешского народа.

Причину неудачи Мартина V понять нетрудно: в католической Европе успели основательно узнать, как крепко колотят по головам чешские крестьянские цепы. Узнали и о возах-крепостях.

Повсюду рассказывали о делах на Витковой горе и у Немецкого Брода:

— Он жив еще, тот слепой чех? Ну, если он поведет своих мужиков, лучше туда не соваться. С ним сам чорт зубы сломит! Год целый буду поститься, надену власяницу, босиком пойду в Рим. Не убоюсь сарацинских корсаров, поплыву в Ерусалим. А в Чехию не пойду!