О чем болит душа

О чем болит душа

В уже хорошо знакомом кабинете все было по-старому, за исключением одного: на кожаном диване лежала груда приветственных адресов, телеграмм, открыток. Несколько дней назад Президент отметил свое шестидесятилетие.

— Вот, разбираю, — сказала хозяйка. — Уже насчитали более трех тысяч писем и телеграмм. Хотите посмотреть подарок Патриарха всея Руси Алексия Второго к юбилею?

— Да.

Мы прошли в библиотеку. Мне показали икону в прекрасном, сусальной позолоты, окладе. Михаил Архангел, современного, но как и в старину, глубокого, медового — цвета гречишного меда — письма, печально и строго смотрел из окошка в окладе.

— Грустный, — сказал я.

— Было бы странно, если бы ангел-хранитель был другим.

Показала в кружеве церковнославянской вязи крошечный, незнакомый мне значок.

— Архистратиг. Знак высшего предводителя небесного воинства.

Мы постояли, полюбовались иконой. День был пасмурный, но икона собирала, фокусировала в себе весь рассеянный весенний свет, что растворен был в комнате, и мягко горела в глубине библиотеки. Я вспомнил, что скоро — Пасха.

Так получилось, что оказался рядом со столом, на котором лежали две стопы книг высотой, наверное, в полметра каждая. Что сегодня наверху? Что читают сегодня? Изящно изданная «Песнь любви», стихи — вот чего, честно говоря, не ожидал! — а в другой стопке томик Пушкина. Синий, выцветший, из десятитомного издания пятидесятых годов. Взял его в руки, обнаружил закладку, раскрыл. «Борис Годунов».

— Это я читаю, — сказала у меня за спиной и взяла из рук раскрытую книгу.

Ах! чувствую: ничто не может нас

Среди мирских печалей успокоить;

Ничто, ничто… едина разве совесть.

Так, здравая, она восторжествует

Над злобою, над темной клеветою.

Прочитала негромко, как бы для себя, и, закрыв книгу, положила ее рядом с иконой. Михаил Архангел и тисненый профиль Пушкина соседствовали вполне естественно.

Еще через минуту уже шла наша беседа.

— С чего начать? — спросила перед диктофоном сама себя. — Наверное, с этого. 10 марта 1985 года вечером не стало Константина Устиновича Черненко. О его самочувствии и болезни официально ничего не сообщалось. 2 марта были опубликованы итоги выборов в Верховные Советы союзных и автономных республик. Из них явствовало, что в выборах приняли участие 99,98 процента избирателей, а свыше 99 процентов проголосовали за выдвинутых кандидатов в депутаты.

— Какие цифры! И как быстро мы от них отвыкли…

— То, что отвыкли, думаю, к лучшему. Депутатом Верховного Совета РСФСР был избран и К. У. Черненко. Пресса сообщила о вручении ему представителями окружной избирательной комиссии удостоверения об избрании депутатом. Было опубликовано его обращение к избирателям, к советским людям. И ни слова о том, что Константин Устинович находится в больнице и пребывает в тяжелом состоянии.

Больше того, 6 марта в соответствии с издавна установившейся в стране протокольной практикой его супруга Анна Дмитриевна проводила прием по случаю Международного женского дня. Он дается для жен глав иностранных дипломатических представительств, аккредитованных в Москве. Прием, как и водилось тогда, шел с танцами, песнями, концертом.

О кончине К. У. Черненко Михаилу Сергеевичу сообщили сразу. Он срочно собрал членов и кандидатов в члены Политбюро, секретарей ЦК. Приняты были решения, связанные с похоронами. На следующий день назначили заседание внеочередного Пленума ЦК КПСС. На этом Пленуме, 11 марта, Михаил Сергеевич и был избран Генеральным секретарем ЦК. О том, как проходило это Политбюро и этот Пленум, написано много. Высказываются разные точки зрения, предположения, суждения… Как рассказывал Михаил Сергеевич мне, ни на Политбюро, ни на Пленуме других кандидатур на пост Генерального секретаря не вносилось. Очевидно, к этому времени у большинства членов ЦК сформировалась определенная общая позиция в оценке сложившейся ситуации и в руководстве, и в стране в целом. Ситуации непростой, неоднозначной, внутренне напряженной. Внешне же все выглядело как обычно. Избрание Михаила Сергеевича было единогласным.

Домой он вернулся поздно. Встречали всей семьей, с цветами. Ксаночка, которой было тогда пять лет, тоже встречала и сказала: «Дедуленька, я поздравляю тебя. Желаю тебе счастья и хорошо кушать кашу». Михаил Сергеевич засмеялся и спросил: «А ты тоже будешь со мной ее есть?» «Нет мышцы устали ее жевать». «А ведь надо, — сказал смеясь Михаил Сергеевич, — я тоже не люблю ее, кашу, но, понимаешь ли, ем — надо…»

Мы, взрослые, поздравляли Михаила Сергеевича, были счастливы, горды за него и уверены в нем.

Но, конечно, в тот вечер ни дети, ни я реально не представляли ношу, которую он взял, принял на себя. Не представляли и сотой доли того, что же будет означать в действительности его «новая работа» и что ждет Михаила Сергеевича и всю нашу семью в будущем.

У Вас, Георгий Владимирович, наверное, возникает вопрос: а если бы я тогда знала, что все сложится так непросто и даже драматично, не стала ли бы я отговаривать Михаила Сергеевича?

— Есть такой вопрос.

— И вот что хочу Вам совершенно искренне на него ответить. При всей тяжести сегодняшних испытаний я не спешу Вам сказать: да. Нет, не спешу и не могу этого сказать. Что будет именно так, как сегодня, мы, конечно, не знали. Но скажите, сегодня Вам не приходит в голову мысль: а что бы означало для страны, народа, если бы тогда, в 85-м году, пришел бы некто, вполне достойный своих предшественников, причем пришел бы опять эдак лет на пятнадцать? А? Чем бы это кончилось? О какой ситуации в стране мы говорили бы сегодня? — если бы вообще говорили. К чему бы это привело страну? Шесть лет назад мы прежде всего думали об этом. Поэтому Михаил Сергеевич и принял такое решение.

Через месяц, в апреле, состоялся Пленум ЦК. На нем Михаил Сергеевич выступил с докладом. Пленум принял постановление о созыве в феврале 1986 года очередного съезда партии. Теперь этот Пленум — апрельский — называют началом поворота. Но впереди были и XXVII съезд партии, и XIX Всесоюзная партийная конференция, и I Съезд народных депутатов СССР…

В 1985 году Михаил Сергеевич совершает свои первые поездки по стране. Май — Ленинград, июнь — Киев, Днепропетровск, июль — Минск, сентябрь — Тюменская и Целиноградская области. Потом это станет обычным в его работе, да и не только в его, но и всего руководства страны. Так рождались новые традиции. А тогда это было необычно, ново. Да и сами встречи с людьми — не формальные, не для галочки. Откровенный, далеко не всегда «лицеприятный», но всегда искренний разговор обо всем, что волнует. Разговор от сердца к сердцу, задушевный и обеспокоенный.

— Этот же стиль он перенес и за границу.

— Да, но это было позже.

Часовое выступление Михаила Сергеевича 17 мая в Смольном, в Ленинграде, было включено в телевизионную программу. В то время и это тоже было воспринято как нечто необыкновенное, если не сказать — диковинное. Во-первых, Михаил Сергеевич не зачитывал заранее написанную на бумаге речь. Он говорил, рассуждал, излагал личное понимание острых проблем экономики. Советовался. И, во — вторых, обращался сразу ко всей стране, ко всем советским людям. Никогда прежде — за редким исключением — выступления руководителей партии и страны на партийных конференциях, съездах, Пленумах, активах не передавались по телевидению, да еще в прямом эфире.

Надо сказать, страна быстро отреагировала на эти новации. Помните, даже анекдоты пошли…

— И Вы хотите сказать, что знаете те анекдоты?

— Конечно. И те, и кое-что из современного «фольклора». Что касается анекдотов 85-го, то, например, вспоминаю такой. Вернулся северянин из Москвы. Спрашивают: «Ну, как там, в центре, поддерживают Горбачева?» — «Не поддерживают». — «Да что вы?» — «Не поддерживают. Представьте, сам ходит». И другой анекдот: «Неграмотный Горбачев, совсем неграмотный». — «Ну что ты, у него же, говорят, два высших образования». — «Все равно неграмотный. Все до него читали, а он — говорит…»

В том же, 85-м году, Генеральный секретарь посетил с официальными визитами Францию, Польшу, Болгарию, Чехословакию. В ноябре состоялась его первая встреча с Президентом Соединенных Штатов Америки Рональдом Рейганом в Женеве. Перед визитом во Францию впервые в нашей отечественной истории руководитель партии, государства в телевизионном эфире беседовал с иностранными, западными журналистами. Прежде это было немыслимо.

В 85-м году состоялся и первый при Михаиле Сергеевиче официальный визит главы зарубежного правительства в нашу страну. Это был визит господина Раджива Ганди. Церемония официальной встречи высокого гостя согласно протоколу была начата на аэродроме. Завершиться она должна была по правилам того же протокола на площади Кремля. Но в тот день шел дождь. В момент въезда машины на территорию Кремля обрушился просто настоящий ливень. Мы, встречавшие, вынуждены были спрятаться под арочные перекрытия. И вот сюда, под арку, из машин стремительным шагом, полубегом вошли, а практически вбежали к нам Раджив и Соня Ганди. Молодые, красивые, полные сил и оптимизма, в блестках русского ливня.

— К счастью?

— Я надеюсь. Потом, с годами, я в полной мере оценила и другое — их душевное, гражданское мужество.[1]

Позднее в наш дипломатический протокол встречи и проводов глав зарубежных государств и правительств внесли изменения. Церемония встречи, приветствия гостей Председателем Президиума Верховного Совета СССР, а потом и Президентом страны стала проходить не на площади Кремля, а в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца.

Шесть лет назад Михаил Сергеевич и его единомышленники начали преобразования, имя которым во всем мире стало — перестройка. Преобразования, связанные с поиском новых путей развития внутренней и международной политики нашей страны, — в условиях нового времени, нового существования нашего общего человеческого дома.

На повестку дня были поставлены экономическая, политическая реформы, демократизация всей жизни, замена старых, отживших структур административно-бюрократической системы, создание правового государства. Концепция нового мышления в международных отношениях означала — я так понимаю — признание главенства политики над силой, невмешательство в дела других, предотвращение мировой ядерной и экологической катастроф.

Перечисляя все это, Георгий Владимирович, я подумала сейчас вот и для нас с вами, и для многих, многих людей в стране, и не только в ней, такое перечисление звучит уже как нечто обычное. Мы к этому привыкли. Но ведь за каждой этой констатацией, за каждой этой фразой, мыслью — мучительное переосмысление и мучительная переоценка прошлого.

Мучительная! Тяжелейшие поиски ответов на жестко, императивно поставленные временем вопросы и проблемы. А какая внутренняя, и не только внутренняя, борьба?! Она шла и идет.

Я была свидетельницей, как при подготовке доклада на XXVII съезде партии в острейших дискуссиях ближайших соратников Михаила Сергеевича рождались новые взгляды на современный мир — как на единую цивилизацию со всеми ее противоречиями и проблемами. Тогда в Политическом докладе ПК XXVII съезду в феврале 1986 года Михаил Сергеевич сказал: «Ход истории, общественного прогресса все настоятельнее требует налаживания конструктивного, созидательного взаимодействия государств и народов в масштабах всей планеты… Такое взаимодействие нужно, чтобы предотвратить ядерную катастрофу, чтобы смогла выжить цивилизация… Именно так, через борьбу противоположностей, трудно, в известной мере как бы на ощупь, складывается противоречивый, но взаимозависимый, во многом целостный мир». Тогда, в 86-м, эта формулировка была революцией!

Идеи перестройки, ее шаги с самого начала оказались привлекательными для людей и были горячо подхвачены ими. Солидарность и поддержка — в чувствах, словах, наконец, — в глазах сотен тысяч людей, выходивших на встречи с Михаилом Сергеевичем в его поездках по стране и за рубежом, стали эмоциональным фоном перестройки. Поддержка и единение — в беспрерывном потоке писем. В 1985 году лично Михаилу Сергеевичу в месяц поступало до 40 тысяч писем. А всего за 1985 год ему пришло 402 с половиной тысячи писем! И это, повторяю, лично! А не те общие письма, которые пришли в ЦК. В 1986 году Михаилу Сергеевичу, опять же лично, поступало более 60 тысяч писем в месяц. В 1990 году приходило ежемесячно до 40 тысяч писем. В январе и феврале 1991-го — 93 тысячи писем.

Убеждена: нет более точного, более зоркого, более честного документа эпохи перестройки, чем эти письма. В письмах — ее история, анализ всех ее идей, советы, предложения, размышления, все напряжение и весь драматизм перестройки. Чего скрывать: есть и письма злости, письма ненависти, ярости. Но большинство — письма поддержки, письма надежды и решимости действий.

Конечно, мне хочется зачитать хотя бы несколько писем, выдержки из них. «Перестройка — это народное чаяние. Не сворачивать с избранного пути, не отступать. А. Лаврик, г. Свободный Амурской области». «Если будет возврат к прошлому, то лучше в петлю» — это было письмо Л. Шевелевой из Братска. «Верим и надеемся. А. Феклисов, г. Москва». «Прошу Вас, берегите здоровье: битва начинается. Е. Глушков. Южно-Сахалинск». «Любому ясно — сколько энергии, времени, душевных сил, здоровья, наконец, берет у Вас колоссальное, нечеловеческое бремя, которое Вы взвалили на себя. Строить всегда трудно… Может быть, вам будет хоть немного легче, если будете знать, что огромная масса простых людей целиком за Вас, что они Вас любят и болеют за Вас К. Ласта. Ленинград». «Великих побед, дай Вам Боже, великий, родной человек. Михайлина, Ровенгань, Украина». «Уважаемый Михаил Сергеевич! Дорогой! Я не стесняюсь от души назвать Вас этим словом, так как Вы близки честным людям по духу. Семья Чермак, г. Черновцы».

«Безмерно горжусь Вами, наблюдая Вашу работу за рубежом. Михаил Сергеевич, дело мира для всех нас — самое главное. Если надо, мы все — простые люди — готовы отказаться от любых благ, сесть на хлеб и воду, только бы отстоять мир. Очень прошу Вас, берегите свое здоровье. Вы полностью завоевали любовь и признательность нашего народа.

З. Потоп, г. Кыштым».

А это письмо хочу процитировать полнее. «Знаете, стало интересно жить… Раньше я особенно не вникала, что там говорят по телевизору. Да и, чего греха таить, не очень интересовалась материалами съездов, пленумов… Как будто шло это далеко от меня и меня не очень касалось. Сейчас я требую дома полнейшей тишины, когда Вы выступаете. Всегда с огромным интересом смотрю передачи и читаю материалы о Ваших встречах с рабочими и колхозниками. Если что-то непонятно, перечитываю. Сейчас даже жалею, что не стала членом КПСС. Как, впрочем, жалею и о том, что у нас растет одна дочь. Вы знаете, было постоянное чувство страха перед завтрашним днем — а вдруг завтра война? А сейчас смотрю с надеждой в будущее и думаю: да не может быть, чтобы приложить столько сил, сделать столько мирных предложений и не избавить всех от безумия ядерной войны… А письмо я Вам написала, чтобы Вы знали, что мы, рабочие, с Вами всей душой, мыслями и сердцем. За последний год столько пришлось осмыслить, продумать, что я уже не смогла не поделиться с Вами своими чувствами и мыслями. Л. Бардецкая, Кировская область».

Еще одно. «Держитесь, правда за Вами. Мое письмо может быть каплей в бесконечном океане, но мне очень хочется Вас поблагодарить, поддержать и попросить никогда не уходить в отставку», — автор, как видите, максималист: «никогда». — Иногда, — продолжает он, — и у Вас могут опуститься руки от того, что происходит в мире. Но Вы держитесь, так как за Вами правда. И Ваши инициативы служат интересам всего мира. Благодарю Вас за Ваше мужество. Спасибо Вам. М. Ж. Лелотт. Бельгия».

А вот самые последние письма. Письмо С. Герша из Южно-Сахалинска: «Очень хочется просто по-человечески поддержать Ваши усилия в осуществлении перестройки. Сообщить, что мы верим в Вас, в Ваши начинания. У нас на Сахалине появился хоть какой-то просвет, какая-то надежда на лучшее будущее. Поэтому я Вас очень прошу: доведите, как это ни трудно, начатое Вами дело до конца».

А это — от шофера первого класса А. Аборванова, село Донское Оренбургской области. «…Я и мои избиратели горячо приветствуем Вас и поддерживаем. Параллельно поддержав церковь и разбудив народ, Вы пробудили чувство доброты в людях и взаимопонимание, которого нам так не хватало в те годы застойного периода. Дружески советую так и держать — своим намеченным курсом, который ведет нашу страну в будущее. Здоровья и сил Вам на долгие-долгие годы! Пусть это письмо придаст Вам силы и уверенности. Я думаю, что поддержка народа — это хорошая платформа для добрых дел».

— Метко сказано — о платформе.

— Да. Письмо от 6 марта этого года инженера Новолипецкого металлургического комбината О. Туркиной. Письмо подписали она, ее муж С. Туркин и сыновья — Туркин Дима и Туркин Миша. «Здравствуйте, уважаемый Михаил Сергеевич! Хотела написать Вам это письмо год назад, но не надеялась, что Вы его прочитаете. Может быть, сегодня Вы нуждаетесь в поддержке, и мое письмо согреет Вас. Год назад у нас родился второй сын, которого мы назвали в честь Вас, Михаил Сергеевич (моего мужа зовут Сергей). Мне 34 года. Я беспартийная, работаю инженером Центральной теплотехнической лаборатории на Новолипецком металлургическом комбинате. С первого года перестройки я Ваша горячая сторонница. Назвав сына Мишей (все знают, что в честь Вас), я тесно связала свою судьбу с Вашей. Горячо переживаю все неудачи этого периода, радуюсь успехам. Больно слышать лавину нападок, которым подвергается Ваше доброе имя. Верю в Вас, верю в будущее нашей страны, верю в наш народ. Очень рада буду узнать, что письмо Вами прочитано…»

Идеи перестройки захватили чувства и воображение многих представителей художественной интеллигенции. Их поддержка, их проникновенное слово имели огромное значение для понимания в обществе целей перестройки. Помните стихи Евгения Евтушенко, опубликованные в 1988 году?

Когда страна почти пошла с откоса,

зубами мы вцепились ей в колеса

и поняли,

ее затормозя:

«Так дальше жить нельзя!»

Как он прорвался к власти

сквозь ячейки

всех кадровых сетей,

их кадр —

не чей-то?!

Его вело,

всю совесть изгрызя:

«Так дальше жить нельзя!»

Есть пик позора в нравственной продаже.

Нельзя в борделе вешать образа.

Жизнь

только так и продолжалась дальше —

с великого:

«Так дальше жить нельзя!»

За эти годы мы получили от многих писателей их книги с дарственными надписями, в которых так много сказано важного, значительного.

Мы бережно храним письма ученых, писателей, кинодеятелей, публицистов. Татьяна Ильинична Иванова в ответ на мою записку к ней в связи с одной из ее публикаций в «Новом времени» писала в 1990 году: «…Спасибо за хорошие слова. Поверьте, если бы я могла и умела, я сделала бы что-то очень хорошее для Вас. И, конечно, для Михаила Сергеевича. Но не могу придумать что. Так хочется доставить Вам удовольствие… За все — за все то счастье, которое многие (знайте, очень многие), как и я, испытывали в эти пять лет. Боже мой, ведь принято говорить, что молодость — самые счастливые годы. А мне сорок седьмой год, и самые счастливые годы начались пять лет назад. Причем это какое-то особое счастье — свобода, достоинство его главные признаки. Горбачев — великий человек. Великий и прекрасный. Вот была его встреча с молодежью, я опять восхищалась его ответами. Горжусь, что у меня такой Президент! Я очень хорошо (так мне кажется) представляю себе, какая бешеная нагрузка на его и Ваших плечах. Как бы подставить вам в помощь свои… Стараюсь как могу. Пусть вас обоих хранит судьба, небо, Бог, если все-таки он есть. Будьте подольше здоровы и молоды. Если бы такие, как я (а нас легионы), встали вместе с делегатами III съезда приветствовать Горбачева в связи с его избранием на пост Президента, поверьте, и он пусть знает таких оваций, какие услышал бы он от нас, мир еще не слышал. Поздравляю Вас, Раиса Максимовна, и Михаила Сергеевича со всеми весенними праздниками. И с лучшим из них — с рождением Перестройки — особо. Еще раз спасибо…»

Н. А. Бенуа — внук Николая Бенуа — замечательный русский художник, представитель знаменитой художественной семьи, столько сделавшей для российской культуры, 23 февраля 1988 года написал мне из Италии: «Многоуважаемая Раиса Максимовна! Очень прошу меня простить, что, не имея удовольствия и чести быть лично с Вами знакомым, я позволяю себе обратиться к Вам с этими строками. Но я уже давно намереваюсь выразить Вам и Вашему гениальному мужу весь тот беспредельный восторг перед грандиозной перестройкой… в области внутренней и внешней политики нашего необъятного, во всех отношениях великого Советского Союза, благодаря которой будет радикально обновлена (и, я бы сказал, омоложена) вся структура советской жизни в соответствии с заветами Ленина. И будут утверждены правильные пути завоевания истинного социализма. Так позвольте, многоуважаемая Раиса Максимовна, высказать Вам, раз уж я наконец решился дерзнуть Вам написать, все мое восхищение перед этой… грандиозной исторической инициативой, от которой будет зависеть вся дальнейшая судьба великой Советской страны. И от всего сердца пожелать Вам и уважаемому Михаилу Сергеевичу успешной дальнейшей работы на благо человечества. Но цель этого письма заключается не только в моем горячем желании выразить Вам и Вашему замечательному мужу эти мои чувства, но и в том, чтобы от всего сердца поблагодарить Вас за тот интерес и внимание, которые Вы проявляете к созданию музея семьи Бенуа… в Петродворце, в окрестностях героического Ленинграда, откуда родом почти все члены «творческой части» нашей обширной художественной семьи…»

Перестройка все более расширяет свой фронт, углубляет позиции, захватывает одну сферу за другой. Как человек, как гражданин, по своему внутреннему убеждению я не могла, конечно, оставаться в стороне от ее движения. Но для меня прежде всего это означало — быть рядом с Михаилом Сергеевичем, помогать ему, поддерживать его что есть сил и возможностей.

— Раиса Максимовна, а я все хочу спросить: а как же Ваша работа? Возникала ли, скажем, идея докторской диссертации?

— Возникала. Однако я отошла от своей профессиональной деятельности. Не скажу, что это было просто и легко. Напротив, даже мучительно. Какое-то время я еще продолжала собирать материал для докторской диссертации, посещала интересующие меня философские семинары, конференции. Внимательно следила за всей выходящей философской, социологической литературой. Поддерживала активные контакты со своими коллегами. Но жизненные обстоятельства поставили меня перед выбором, и я его сделала. Докторские напишут и без меня, другие…

— Вы противоречите самой себе. Прошлый раз Вы ратовали за продвижение женщины в науке, за интеллектуальное равноправие.

— Все правильно. И все в жизни конкретно. Помните: «Истина всегда конкретна»? Я не жалею сегодня о своем выборе. Так нужнее было для моей семьи, для меня. Должность доцента на кафедре философии осталась в моей жизни последней официальной должностью. Хотя уж для полной честности скажу Вам: был все-таки момент, когда меня назначали заведующей кафедрой. Еле-еле отбилась от этого повышения. Дело дошло до слез. Пришлось даже мужа просить, чтоб вмешался.

— Вмешался, чтобы не повысили?

— Да.

— Впервые слышу о подобного рода протекционизме. Обычно вмешиваются с противоположной целью.

— По-всякому бывает в жизни. Свое непосредственное «гражданское» участие в перестройке я связала с деятельностью общественной. В частности, с деятельностью — на общественных началах — в Советском фонде культуры.

— Расскажите о ней подробнее.

— Сегодня в стране существуют уже сотни неправительственных общественных фондов и организаций. Фонд культуры создан одним из первых. Его появление было связано с благородным стремлением к непосредственному участию в демократических преобразованиях, начатых перестройкой, стремлением к духовному обновлению нашей жизни. Он начал свою жизнь под девизом: хранить, осваивать, приумножать. Его задачами стали: активизировать интерес, внимание к культуре и духовным ценностям, к таланту, расширять круг энтузиастов, подвижников культуры, развивать культурный диалог между народами нашей страны, культурные связи с народами других стран. Через культуру — гуманизировать отношения между людьми. Особой заботой, на мой взгляд, должна была стать забота об «экологии культуры», сохранении, охране, как говорят, культурного слоя цивилизации, в который, по моему пониманию, на равных входят творения и человека, и природы. Но прежде чем продолжить, я предлагаю Вам выпить по чашке чаю…

Да, по ходу работы рождались и свои маленькие традиции. Одна из них — чай после двух часов беседы, диктовки и записи. На время чаепития диктофон, естественно, отключали. Но кто же из русских, дайне только русских, чаевничает молча? Разумеется, разговаривали, беседовали, и эти наши «чайные» разговоры бывали чаще всего самого обычного, житейского свойства.

Иногда рассказывала мне о внучках. Чувствовалось, что, как и каждая бабушка, могла бы рассказать о них многое — как я понял, она даже записывает какие-то свои полушутливые-полусерьезные наблюдения за ними. Но каждый раз сдерживала себя, чтобы не впасть в распространенный и, в общем-то, вполне простительный грех чадолюбивой словоохотливости. Ей вообще присущ внимательный, как и на окружающих, взгляд на саму себя. Пригляд — за собой.

— Они очень разные, внучки. Всегда вместе, но удивительно разные. Ксанка — очень эмоциональная, доброжелательная, хохотушка. Очень отходчивая. Для нее все — очень хорошие. Любит маленьких детей, музыку, любит танцевать. Ксаночка, например, может рассуждать следующим образом: «Бабулечка, ты представляешь себе — мне уже десять лет, годы летят!» Или: «Бабуль, а у тебя были огорчения в жизни?» — «Были, да». — «А ты знаешь, у меня такой существенный недостаток! — буква «д» падает влево, вместо того, чтобы падать вправо»…

Говорят, что Ксенечка на меня похожа. И на Иринку, которая тоже, говорят, похожа на меня. Но одно у нее точно от Михаила Сергеевича — чувство юмора…

Настёнка — маленькая и совершенно другая. Спокойная, уравновешенная. Твердый характер — с самого дня рождения. Всегда знает, что ей надо. Если хочет есть — будет есть, упрашивать не надо. Если не хочет — можете упрашивать, не упрашивать — не будет. Говорит о себе в третьем лице. Допустим, сядет на стул и скажет рассудительно: «Бабулечка, вот она устроилась, а? Неплохо, правда?» «Бабулечка, жить надо не спеша, правда?» «Конечно», — говорю. «Настенька, ты мой друг», — говорю. «Ну какой же я тебе друг? Я — подруга. Я же женщина». «Настёнка, ты мой цветочек». — «Бабулечка, у меня же две ножки, а у цветочка — одна. Как же я могу быть цветочком?» «Бабуля, дай печенье». — «Нет, Настенька, ты будешь толстая». — «Я и так толстая, какая уж разница!..»

Иногда же разговор о внучках возникает совершенно спонтанно — просто они сами напоминают о себе. Нет, не лично: ни ту ни другую я так ни разу и не видел, хотя иногда и слышал где-то в округе, в смежных пространствах частый-частый, резвый топоток и приглушенный стенами-дверями смех. Несомненные гуманоиды! — судя по этому сороконожному топотку и смеху — пробегали по официозному дому, оживляя и населяя его своими беззаботными голосами.

В последний раз мы встречались, когда хозяйка только-только выходила из трудного, с температурой и кашлем, гриппа. На ней была длинная, до колен, с широкими проймами, толстая вязаная безрукавка. Под безрукавкой черная, с букетиками по косому полю, шелковая, а может, и не шелковая — я в этом не специалист — кофточка с длинными, строгими, зауженными на запястьях рукавами. По черному, беззвездному полю — скупые букеты.

— Очень красиво, — сказал я, придвигая стакан с чаем.

— Подарок, — ответили мне, сразу поняв, о чем речь. Чей, не уточнили, и я не спросил. Что-то в тоне ее уже подсказывало: мужа.

Сунула руку в карман безрукавки в поисках очков. Сколько раз за эти вечера искала моя собеседница очки! Несколько раз даже находила их, укладывала перед собой на столе, на видное место. Но так ни разу их и не надела — в очках я ее не видел. Сунула руку в карман вязаной безрукавки в поисках очков и наткнулась в кармане на лист бумаги. Засмеялась — это была записка внучки Ксении к ее маме (из чего я понял, что кофту надевает не только мать, но и дочь — у меня дома такое случается на каждом шагу: мои дочери умудряются носить не только материнские кофты, но и мои свитера, заворачиваясь в них, как в шаль).

Дорогая мамочка, — писала девчушка. — Я хотела у тебя узнать: на мой день рождения мы кроме этой дурацкой поликлиники еще куда-нибудь пойдем? Я имею в виду кафе или цирк… Вряд ли дождусь тебя, наверно, лягу спать, потому и пишу эту записку». Улыбку вызывала концовка — я ее запомнил дословно: «Жду ответа, как ваш соловей. И жду лета…» Мне показалось, что все это — и уютная для всех безрукавка, и записка в кармане, и сам стиль ее (что за «ваш соловей»? — любопытно все-таки приспосабливают к себе наши дети наши с вами и даже еще «донашенские» расхожие архаизмы) несут отпечаток стиля, принятого в доме, в своем кругу…

— Итак, продолжим разговор о Фонде. Его возглавил академик Дмитрий Сергеевич Лихачев, которого раньше я знала как специалиста по древнерусской литературе и как автора «Заметок о русском», размышлений о культуре России, об особенностях русского национального характера, о природе России, о русской пейзажной живописи. Дмитрий Сергеевич делился со мной: «Очень хочется, чтобы Фонд культуры был фондом высокой культуры. Надо «подтягиваться к небу, к вершинам».

На счету Фонда уже немало доброго. Фонд явился родоначальником возрождения благотворительности в стране, внес свой вклад в ликвидацию «белых пятен» в литературе, истории искусства, в восстановление и развитие различных видов творчества.

Под его эгидой родились целевые программы: «Краеведение», «Уникальные исторические территории», «Возвращение забытых имен», «Великий шелковый путь», «Новые имена», «Сохранение и развитие культур малочисленных народов», «Через культуру к здоровью и милосердию» — и такая программа у нас недавно создана. Стали действовать Пушкинское общество, ассоциации коллекционеров, колокольного искусства, реставраторов. Масса усилий, энтузиазма была потрачена на реализацию идеи создания музея личных коллекций. Сейчас осуществляется и замысел музея современного искусства. Очень популярен — и это тоже приятно мне — журнал фонда «Наше наследие», который издается на полиграфической базе корпорации «Максвелл коммьюникейшн».

Фонд культуры стремится выйти на конкретные полезные дела во всех уголках страны. В связи с этим вспоминаю поездку Михаила Сергеевича в Свердловск в апреле 1990 года. Она дала мне возможность побывать в местах моего детства, в Алапаевске, и при содействии Фонда поддержать инициативу уральцев о развитии Алапаевско-Синячихинского культурного комплекса, в том числе о создании алапаевской детской Школы искусств. Это меня очень радует.

Огромное удовлетворение доставило мне участие в создании Фонда Рериха. Николай Рерих — великий русский художник и мыслитель. Последние десятилетия жизни его, как известно, прошли в Индии, но он не порвал связи со своей Родиной. Благословением судьбы считаю я личное наше с Михаилом Сергеевичем знакомство со Святославом Николаевичем Рерихом — сыном Н. Рериха, известным современным художником, и его женой — Девикой Рани, индийской киноактрисой, племянницей Рабиндраната Тагора.

Мне памятны наши встречи с ними, наши беседы, такие человечные, такие сокровенные: о мудрости, красоте, духовности, добре, о «Канченджунге» — есть такая священная гора «пяти сокровищ»… И, конечно, о судьбе.

Мы говорили с Рерихами и о создании Фонда Рериха в Москве, открытии культурного центра-музея Рериха. Много говорили о Неру, он ведь был когда-то близок с семьей Рерихов. Святослав Николаевич не раз повторял, что очень верит в Михаила Сергеевича, что все у него, Михаила Сергеевича, получится…

А сама речь Святослава Николаевича, пересыпанная такими старинными и трогательными словами: «матушка моя», «батюшка ты мой»! Надпись, сделанная Рерихом на подаренной нам фотографии: «Будем всегда стремиться к прекрасному». Все это символично — как вечный зов… Зов человеческой естественности и мудрости.

Странно, но почему-то в связи с творчеством Рерихов все время вспоминаю судьбу Музея древнерусского искусства имени Андрея Рублева. Впервые я оказалась там несколько лет назад и пережила целую гамму чувств. Невозможно недооценивать то высокое воздействие, которое оказывает на человека искусство древних, будь то предметы зодчества, быта, фрески или, как в нашей отечественной духовной культуре, — иконы.

Увидела я и то, что трудностей у музея больше чем достаточно. И не могла остаться равнодушной. Попыталась принять участие в судьбе этого музея. К сожалению, вызволить его из бед оказалось непросто. Но, уверена, необходимо. Такие уникальные музеи, своеобразные центры истории русской культуры — наша общая патриотическая забота. У нас их немного. Мы — не Италия.

Когда ездишь по Италии, только и слышишь: X век, XII, XIII… Здания, музеи, целые города. И потому, думаю, нам должны быть еще дороже все наши исторические памятники. Мы должны быть внимательны, бережны к ним.

Мне кажется важным, что деятельность таких организаций, как Фонд культуры, не только зиждется на возрождении нравственности, на нравственных импульсах, идущих от людей, но и сама способна вызывать их. Бесценны предметы и творения искусства, народных промыслов, которые передаются многочисленными дарителями Фонду. Все это пополняет экспозиции наших музеев и передвижных выставок. Но для меня не менее важно и то, что люди делают это бескорыстно, движимые высокими побуждениями.

— А возвращение из-за рубежа наших национальных художественных и культурных ценностей!

— Хочу сказать и об этом. Люди, подчас генетически не связанные с Россией, передают их не только из чувства определенного долга перед страной и не только по широте душевной, но еще и потому, что верят — они вручают их в честные и добрые руки: потеплел и очеловечился за годы перестройки сам образ нашей страны. Я горжусь, что причастна к этому возвратному шествию домой, на Родину наших культурных святынь. Многие такие дарения посчастливилось принимать мне. Помню тепло человеческих рук — и старых, почти древних, и совсем юных, и мне кажется, что эта цепочка, цепочка тепла и участия ощущается всеми советскими людьми в нынешние, очень нелегкие для всех нас дни.

Мне хочется выразить благодарность людям Америки, Франции, Англии, Италии, Японии, Испании, других стран как выходцам из России, каких бы национальностей они ни были, так и тем, кто формально к ней отношения не имеет и в своих деяниях был движим лишь собственной доброй волей.

Сама я издавна люблю книгу, театр, живопись. Чрезвычайно ценю проникновенное творческое слово. Преклоняюсь перед самобытным, одаренным умом, человеческим благородством, мужеством и самоотверженностью. Восхищаюсь красотой человеческого лица. Красотой ландшафта, цветка, травинки. И верю: спасая красоту в любом ее проявлении, человек в конечном счете содействует спасению собственной души.

— Но в последнее время, Раиса Максимовна, в нашей стране все больше говорят о «спасении души» в прямом смысле. Более активным стал интерес к церкви, к религиозной литературе, к религиозным учениям и постулатам. Одна из причин, наверное, ^стабильность нашей материальной жизни, определенный духовный надрыв?

— Да, наверное. Но нельзя отрицать и того, что перемены, происходящие в последние годы в обществе, позволили, с одной стороны, церкви сделать смелее шаг из тени и отчуждения, в котором она пребывала многие и многие годы, а с другой — дали возможность людям не скрывать, не стыдиться своих убеждений, да и просто своего интереса, даже если они не совпадают с официозом. Например, того же интереса к церкви. Не «может быть», а утвердительно: перестройка способствовала возрождению церкви, сняла некий элемент запретности с ее повседневной жизни. Верующим возвращаются сегодня церкви, мечети… По просьбам верующих мне самой не раз доводилось участвовать в этом. И я была рада помочь доброму делу. Сегодня мы слышим уже и праздничный звон колоколов, а религиозные проповеди звучат даже по телевидению. Активнее зациркулировала богословская мысль.

Вы, конечно, помните, что до 1985 года даже такие книги, как Библия и Коран, являлись библиографической редкостью. Их невозможно было приобрести, купить. Сегодня мы открываем для себя богатый, многокрасочный мир многих забытых или почти неизвестных мыслителей, подвижников веры и духа. Словом, в обществе и государстве налаживается нормальный диалог с церковью. Падает существовавший еще недавно «железный занавес» между ними.

Помните, как торжественно прошло празднование 1000-летия крещения Руси? Церковь сегодня активно включилась в миротворческую, благотворительную, патриотическую работу в обществе. Для нас это чрезвычайно важно. Страна наша многонациональная, в ней представлены многочисленные конфессии, и согласие в обществе во многом зависит от всех пастырей многомиллионной паствы.

Мне приходилось встречаться с разными деятелями церкви. Встречалась с покойным Патриархом Всея Руси, Его Святейшеством Пименом и с нынешним Патриархом, Его Святейшеством Алексием II, с Римским Папой, Его Святейшеством Иоанном Павлом II, с Верховным патриархом, Католикосом всех армян Вазгеном I и другими духовными лицами. И просто верующими людьми, людьми высокообразованными, глубоко думающими. Его преосвященство Питирим, митрополит Волоколамский и Юрьевский, — член президиума Фонда культуры. И мы сегодня вместе обсуждаем все волнующие нас проблемы.

Бывая в храмах, обязательно беседую не только со священнослужителями, но и с обычными верующими. Я ведь понимаю, что люди приходят сюда со своей болью, тревогой, приходят в особом состоянии, несут свою боль Богу. А это значит, что мы, люди, их окружающие, где-то не заметили эту боль и не откликнулись на нее.

Как-то во время посещения Свято-Данилова монастыря одна из женщин, уже старушка, спросила у меня: Раиса Максимовна, а почему Вы не стали на колени перед иконой? Что было ей ответить? Я спросила в свою очередь: «Вы верите в Бога?» «Да», — ответила она. «Ну, что ж, хорошо. Я думаю, человек не может жить без веры, на то он и человек. Но, согласитесь, вера ведь может быть разная. Главное — в какие поступки она выливается. Я знаю достойных людей — атеистов и людей, которые не верят в Бога, а верят в некую таинственную «всевышнюю» силу. Ваша вера не мешает мне уважать Вас, Ваши чувства, верить Вам. Главное — терпимость и уважение к взглядам другого. Важно, чтобы во имя какой бы то ни было собственной веры мы не били друг друга и не сносили головы друг другу. Это — главная моя вера, мой идеал, моя надежда. А теперь скажите, — продолжала я, — неужели было бы лучше, если бы я, просто для того, чтобы подладиться, понравиться, встала здесь на колени?» «Нет, — ответила женщина, — лицемерить не надо. Это было бы хуже».

Лицемерить не надо! Мне кажется, это знаменательные слова, ключ к пониманию многого.

Наверное, я слишком заинтересованная защитница перестройки и все же среди других ее заслуг отметила бы и такую: да, она возвратила людям чувство достоинства. Даже тот же естественный, возросший в последнее время интерес к религии, он ведь тоже в конечном счете зиждется на этом — на возрожденном чувстве собственного достоинства! Но — не лицемерить, не фальшивить. Фальшивить — значило бы унижать собственное достоинство и обижать других, оскорблять их. И не просто оскорблять.

Я убеждена: лицемерие, ложь — родная сестра зла, нетерпимости и жестокости. Когда вижу, с какой легкостью вчерашний безбожник, вчерашний энергичный пропагандист и проповедник атеизма сегодня клянется в вечной верности христианским догматам, а иной священнослужитель неистово сражается на баррикадах политического противостояния (а у нас такие есть), я думаю: а имеется ли тут хоть капля веры — любой! — или только испепеляющее душу неверие, ложь и лицемерие? Только «бесценное наследство» прошлого, идеологической нетерпимости и противостояния, от которого так нелегко нам отказаться… Помните пьесу Е. Шварца «Дракон»? Дракон, побежденный рыцарем Ланцелотом, говорит: меня утешает, что я оставляю тебе прожженные души, дырявые души, мертвые души.

Говорят, нет ничего дороже человеческого общения. Трудно, невозможно даже перечислить имена всех, с кем за эти годы судьба подарила возможность нам с Михаилом Сергеевичем и лично мне встретиться, познакомиться, узнать их ближе. Государственные, политические, общественные деятели, ученые, художники, врачи, домохозяйки, колхозники, рабочие, служащие… Известные всему миру и неизвестные. Среди них столько талантливых, незаурядных, ярких, неповторимых людей! Память хранит мгновения встреч, слов, образов, ситуаций, атмосферы. Мечтаю когда-нибудь собрать их вместе на страницах книжки.

Сопровождая Михаила Сергеевича в его поездках по стране, я часто сама посещаю школы, детские дома, сады, больницы, рынки, магазины, учреждения культуры, бываю в семьях. И это, конечно, не просто удовлетворение моего любопытства. Встречи мои — неофициальные, носят непосредственный, достаточно непринужденный характер и дают дополнительную возможность что-то увидеть, услышать и понять, а если можно — и помочь. Увидеть и мне, и Михаилу Сергеевичу.

Вспоминаю его поездку в Мурманскую область в 1987 году, в города советского Заполярья. Помню их величавую, строгую красоту в духе природы Севера. Поразило само расположение Мурманска — на трех террасах, как на трехпалубном лайнере. Помню посещение комбината «Североникель» — гиганта цветной металлургии. Героическую подводную лодку К-21 — памятник мужеству наших воинов в Отечественной войне. Музей поморского быта. Хорошо помню детей и сотрудников мурманского дошкольного детского дома, который мне удалось посетить

И, конечно же, прекрасно помню встречи с женщинами — в Мончегорске, Мурманске, Североморске. Говорили о многом: о недостатке рабочих мест, проблеме занятости женщин, жен рыбаков, военнослужащих. О пенсиях северянам, не меняющим места жительства после выхода на пенсию и остающимся жить на Севере. О моральной и материальной ответственности родителей, отказывающихся от новорожденных детей и оставляющих их на произвол судьбы, на попечение детских домов. Это — проблема в Мурманске, как и во многих других портовых городах. О качестве питания в детских домах, обеспеченности домов ребенка и школ-интернатов транспортом. О состоянии сферы быта, об экологии в Мончегорске. Говорили об участии мурманчанок в работе Фонда культуры, в развитии культурных связей с жителями соседних, Скандинавских стран. И мне приятно, что в подвижке, в решении некоторых «женских» проблем региона есть сегодня, пусть маленькая, но и моя доля, мое участие.

С председателем Мурманского облсовета по работе среди женщин Маргаритой Михайловной Молодцовой мы готовили записку по самым острым социальным проблемам и передали эту записку в ЦК КПСС и Совет Министров СССР. Некоторые предложения женсоветов Мурманска и соображения, которые готовили партийные, советские организации Мурманска — по проблемам женщин-северянок, детей, престарелых — мы адресовали в Президиум Верховного Совета СССР, в Комитет советских женщин, в Детский фонд. Были общие решения по итогам поездки Михаила Сергеевича, они затронули целый комплекс проблем — наши предложения тоже вошли в них.

Конечно, не во всем, с чем я сталкиваюсь, о чем слышу, о чем пишут и просят меня люди, я могу помочь. И хотя болит душа, хотя я, поверьте, очень хотела бы помочь каждому, но есть реалии жизни и, как известно, нет всемогущих людей. Труднее всего с тем, что касается жилья, тяжелых заболеваний, судьбы инвалидов, одиноких, престарелых людей.

За эти годы я услышала немало добрых слов и по своему адресу. У меня тоже появились свои сторонники, свои союзники и друзья — и на Родине, и за рубежом, а в США даже есть общество друзей Раисы Максимовны. Я благодарна им всем, моим далеким и близким друзьям, за их поддержку, за их добрые чувства и добрые слова. Написанные и подаренные мне картины, книги, стихи, песни, рисунки — что может быть дороже этого душевного всплеска? А слова — простые, искренние и доверительные: «С уважением к Вам и благодарностью за мужество и достойнейшее представление женщин нашей страны перед всем миром. Тищенко К., Кривой Рог».

Перебираю совсем свежую почту: «Дорогая Раиса Максимовна! Поздравляю Вас с праздником 8 Марта. Желаю Вам сибирского здоровья, кавказского долголетия, мира и любви Вашей семье, конечно, терпения. Я понимаю, как трудно быть женой Президента, но все будет хорошо. Молюсь за Вас, жду Вашего звонка. Очень много нужно сказать. С уважением Мухарамова Раиса Алексеевна, Ашхабад». Из Ивано-Франковска — от семьи участника Великой Отечественной войны. Поздравляют с 8 Марта. «В этот прекрасный день дарим Вам миллион белых подснежников»…