Глава 16 Погребов

Глава 16

Погребов

По странной прихоти судьбы тот, кто пришел на место Федорова, тоже получил приставку «и.д.» — исполняющий должность — словно место это было заколдовано и без приставки его никак было не получить; только на сей раз вполне она была правомерна, и носил ее новый обладатель не десять лет, как Евграф Степанович, а двадцать три года.

Правомерна потому, что Николай Погребов был без высшего образования, и Карпинский, вообще говоря, не имел права принимать его на службу. «Известия Геологического Комитета» за 1897 год извещали: «Директор доложил, что министр земледелия и государственных имуществ согласился на утверждение техника путей сообщения Погребова исполняющим должность секретаря и библиотекаря Геологического комитета». Согласился! Значит, пришлось хлопотать, просить. Вероятно, дополнительным, но еще более серьезным препятствием служило прошлое Погребова, и Александр Петрович шел на определенный риск, хлопоча за него, и, видно, сознавал, что хлопоты стоят того. Геолком приобретает нужного, полезного человека и работника. Как всегда, Александр Петрович не ошибся. Чутье не обмануло его. Погребов стал своеобразным центром в коллективе сотрудников Комитета и оставался им долго, десятки лет, когда Карпинский уже давно ушел из него, а потом и из жизни...

Впрочем, может быть, Александром Петровичем двигала еще и простая человеческая жалость: когда Погребов постучался в двери Геолкома, он был в положении отчаянном: на руках пятеро детей, заработков никаких, и позади ссылка — мучительных три года на безлюдной Онеге, где пропитание себе и семье находил переменчивой рыбалкою, да жена, медицинская сестра по профессии, кой-чего обретала родовспоможением...

В раннем детстве врачи обнаружили у него чахотку, и родители увезли на воды в Германию (отец, видный чиновник, в старости удостоен был звания почетного гражданина города). Там Коля рос и русскую грамматику учил по немецкому учебнику; когда же исполнилось одиннадцать лет, процесс в легких как будто бы заглох, и мать решилась вернуться с ним в Петербург. Определили его в реальное училище. Однако едва приступил к занятиям, кашель возобновился и на щеках зардел болезненный румянец.

Погребов вспоминал, что однажды родителей вызвал директор училища и посоветовал мальчика забрать, иначе-де ему вовсе станет худо, как бы даже не умер. И они уж сами к тому склонялись, чтобы вновь его везти за границу, но что-то в мальчике страшно переменилось, что-то восстало, и они наткнулись на решительный его отказ. Он сорвал с шеи теплый шарф и сбросил на пол шубейку. Он скинул рубаху и пустил из крана холодную воду...

С тех пор ни разу в жизни не надел он зимнего пальто, ни одного дня не начал, не обтершись мокрым полотенцем, отказался от сладостей и сдобы; он выработал для себя правила жизни и никогда не изменял им. Правила были суровы, и, быть может, призрак Рахметова витал перед мысленным взором юноши, как перед взором тысяч других юношей тогда. Николай спал на жесткой койке, укрывшись грубым шерстяным лоскутом, обходился парою брюк да потертым пиджаком, питался картофелем, не потреблял спиртного и, как Рахметов, имел единственную слабость — не сигары, он не курил — крепкий чай. Любил, считал целебным напитком. Все. Других слабостей иметь он себе не позволял.

Как «политический» он проходил по делу Александра Ульянова. Однако принадлежность к заговору с целью цареубийства доказана не была (и он действительно не был к тому причастен) — ответ держал за распространение прокламации «К обществу», составленной Ульяновым. Прокламации хранились в его квартире, но при обыске жандармы их не нашли. Приговор был сравнительно мягок: три года ссылки.

Вот почему Александр Петрович Карпинский, с которым Погребова познакомили после отбытия наказания и долгих поисков работы, не мог душевно не пожалеть его... У Александра Петровича к тому времени было множество учеников, но этот, пожалуй, самый необычный. «Карпинский просматривал, — вспоминал Погребов, — неукоснительно все печатавшиеся статьи в корректуре и всегда делал весьма ценные и интересные замечания. Каждому из авторов он давал чрезвычайно четкие объяснения и большей частью сообщал их также мне как секретарю Комитета и техническому редактору его изданий. И вот эти-то почти ежедневные собеседования с Александром Петровичем и его разъяснения по целому ряду весьма разнообразных вопросов расширяли мои знания по геологии и давали такую школу, такую возможность учиться у Карпинского, какую вряд ли кто-либо другой имел».

Библиотека Геолкома состояла теперь из тысяч томов на десятках языков и стараниями Никитина доведена была до образцового порядка, но этот порядок надо было поддерживать; ежедневно поступали из разных стран бандероли с книгами и отправлялись в разные страны русские издания; все следовало фиксировать, заносить на карточки. Переписка Геолкома росла из года в год и требовала внимательной проработки. Погребов читал корректуру «Трудов» и «Известий», но брался также, чтобы заработать немножко денег, править корректуры монографий геолкомовцев, брался за переводы, чертежи...

Вскоре Геолком доверяет ему самостоятельные исследования — и он изучает устья рек Русской равнины, входит в особую комиссию, которой поручено отыскать источники водоснабжения столицы, нужды которой в питьевой и технической воде все возрастают. Домой возвращается едва к шести часам, к обеду — время, когда собирается вся большая семья; отобедав, удаляется в комнату свою, ложится на кожаный диван, подкладывает под голову кожаную подушку (на этом диване до конца дней своих будет спать, на нем и смертный час встретит) — отдыхает до одиннадцати вечера, потом встает к чертежной доске, которая заменяет письменный стол... Работает до четырех ночи.

Аскет, он не выносит роскоши — увы, под это понятие подпадают предметы или потребности, которые другим кажутся естественными и необходимыми, например, желание жены учить детей музыке и танцам. Разговоры за обеденным столом не всегда спокойны. Семья выдержала лютое испытание ссылкой, но не выдерживает испытания бытом... Она распалась — Погребов живет один.

Впрочем, давно уже настоящим домом его стала маленькая комнатка библиотекаря, вторая дверь налево во втором этаже геолкомовского особнячка. А комнатка эта — своеобразным клубом Геолкома, в котором постоянно толпился народ. «Опять митинг», — ворчал директор, проходя по коридору, а сам нет-нет да заглянет послушать. А.И.Погребова так и называет в своих воспоминаниях: «Это был клуб... Николай Федорович не курил, но его комната была самая прокуренная...» Она запомнилась всем посетителям Геолкома. Н.И.Берлинг, гидрогеолог, пишет о «знаменитой характерной для жизни Геологического комитета на 4-й линии комнате секретаря и библиотекаря, где была вечная сутолока и обсуждались всякие наболевшие вопросы... Жизнь Николая Федоровича никак нельзя отделить от политической жизни того времени».

Несомненно, особый аромат, особую привлекательность комнате придавало то, что в ней царствовала книга, для всех столь обожаемая. «Я всегда любил книгу, — вспоминал академик Д.В.Наливкин, — а тогда просто благоговел перед ней. То, что все книги подчинялись Николаю Федоровичу, ставило его на необыкновенную высоту и еще увеличивало уважение к нему. Было ясно, что он сам «болел книгой». Каждая новая покупка, новая партия книг, полученных из-за границы, доставляли ему самое большое удовольствие. Отказ в деньгах на книги он переживал как личную обиду, как преступление и боролся до полной победы. Особенно гордился Николай Федорович собранием геологических карт — одним из лучших во всем мире уже тогда».

Вскоре в Геолкоме произошло примечательное событие: принята первая женщина — Александра Ивановна Фролова. По измененному штатному расписанию библиотекарю полагался помощник; вот на эту должность и взяли Фролову, имевшую опыт библиотечной работы.

В 1910 году Николай Федорович и Александра Ивановна поженились. Женитьба преобразила Погребова. Исчезла его замкнутость, неподатливость. Он окружил жену вниманием, заботился о детях, их было трое: два сына и дочь. Приобрел даже участок на Карельском перешейке и поставил дом на берегу быстрой неширокой реки Сестры. Мог ли он думать, что этот водный поток, который он исследовал как гидрогеолог, разрежет пополам сердце — и семью; в первом случае, так сказать, символически, во втором — в самом прямом смысле. В 1918 году, когда определялась государственная граница между СССР и Финляндией, она прошла как раз по реке Сестре. Николай Федорович был в это время в Петрограде, а Александра Ивановна с детьми на даче. Она не знала и предположить не могла, что назначена последняя дата перехода границы, и когда утром следующего дня приблизилась к реке, то увидела на обоих ее берегах вышагивающих пограничников...

Увидеть мужа больше не привелось.

Лишь младший сын Николай Николаевич Погребов смог в 1957 году вернуться на Родину. Но отца давно уже не было в живых.

...Он снова один, но не одинок; на работе окружают люди, в квартире кто-то вечно живет, у кого нет пристанища: нуждающиеся студенты, какие-то дети, которых он воспитывает, а иных и усыновляет, и, конечно же, старые друзья-революционеры, освобожденные из тюрем; им подыскивает работу — по возможности, у себя в Геолкоме; например, составлять библиографические справочники (в этом качестве перебывали Лукашевич, Панкратов, Бибергаль, Ольга Фигнер и другие известные народники). Словом, коммуна, у каждого свои обязанности: кто готовит обеды, кто стирает белье, убирает в комнатах, а по воскресеньям гурьбой вываливают во двор — пилить и колоть дрова.

Он часто болеет: донимают приступы тропической лихорадки, которую подхватил на изысканиях близ Баку и от которой избавиться так и не смог; в 1919 году перенес оспу, через три года — брюшной тиф. Он никогда не обращался к врачам; если же их приводили друзья, он со вздохом позволял осмотреть себя, но от микстур и лекарств решительно отказывался. Друзья пытались также приучить его носить перчатки, галоши, шапку, теплое пальто, но из этого ничего не вышло. (В 1936 году геологи Ленинграда торжественно отмечали его 75-летие. Свою ответную речь он начал так: «Если бы я принимал какие-нибудь меры, чтобы сохранить жизнь, если бы эти мероприятия помогли, я мог бы считать это своей заслугой, но никаких мероприятий я не принимал: я не виноват, что мне 75 лет».)

Академик П.И.Степанов называет эрудицию Погребова «огромной». Биограф Погребова профессор Р.Ф.Геккер пишет: «Существует выражение «ходячая энциклопедия». Не хочется по причине избитости, а в данном случае и неточности, употреблять его по отношению к Николаю Федоровичу. Николай Федорович был «кладезем знаний» — эти слова к нему больше подходят». Суть, разумеется, не в названии; пройдя великолепную школу у Карпинского, Погребов вырос в подлинного ученого; интересно отметить, что в стиле работы, в самом стремлении к полной законченности, проработке всех деталей, к тому, что можно назвать «академичностью», он навсегда остался поклонником Карпинского. Да иначе, конечно, и не могло быть.

Погребов оставил труды по гидрогеологии, оползневым процессам. В 1902 году обнаружил близ села Ополье в 16 верстах к востоку от Ямбурга (ныне город Кингисепп) выходы горючего сланца. Он отдал много лет их изучению и в конце концов доказал, что они являются ценным сырьем, как химическим, так и топливным. Сейчас кукерскит (такое название получил сланец) интенсивно разрабатывается.

Когда началась Великая Отечественная война, Николай Федорович был стар, ему перевалило за 80. Во Всесоюзном геологическом институте был создан военный отдел, подчинявшийся командованию Ленинградского и Северного фронтов. Блокада ставила проблемы, с которыми ученые прежде и не сталкивались. Где взять стройматериал для дотов? Какие грунты устойчивы и можно ли в них возводить укрепления, в каких нельзя? Как подвезти воду к госпиталям и передовым позициям? Как бороться с притоками, чтобы не заливало окопы. Наконец, потребовалось огромное количество зеленой краски, чтобы маскировать здания и площади Ленинграда, — где взять сырье для ее приготовления?

Как было обойтись без Погребова с его «кладезью знаний»? Казалось, у него готовы ответы на все вопросы. «Ни вражеские бомбежки, — рассказывает бывший руководитель военного отдела Г.П.Синягин, — ни артиллерийские обстрелы, ни уговоры товарищей не удерживали его от выездов на фронт... Эти поездки немыслимы были без Николая Федоровича. Только его огромный опыт и знания позволяли сразу, без производства полевых работ решать на месте разнообразные вопросы...»

Свидетельница последних дней Погребова Н.А.Ревунова вспоминает такой случай: «Как-то поздно вечером к Николаю Федоровичу постучали и попросили дать сведения о толщине льда на Неве. Николай Федорович при свете коптилки нашел необходимые сведения в своей обширной библиотеке, в которой все было на определенном месте, так что с закрытыми глазами он мог достать нужную книгу».

«В ноябре перестали ходить трамваи. С утра он шел в институт на 20-ю линию, потом в Дом ученых на Дворцовую набережную (там столовался) и обратно домой на 3-ю линию Васильевского острова. Эти ежедневные прогулки в 5 — 7 километров не восполнялись питанием... От ходьбы он уставал и даже подкреплялся портвейном, который был получен на паек по карточке; при этом он виновато говорил, что выпил рюмочку для подкрепления сил. Кто знал резко отрицательное отношение Николая Федоровича к спиртным напиткам, тот поймет, что только крайняя необходимость поддержать силы заставляла его употреблять портвейн.

Я приходила с работы с картфабрики и, если Николая Федоровича еще не было дома, шла встречать к Дому ученых. Как-то в конце декабря я задержалась и встретила его у университета. Он еле двигался и говорил, что очень боялся, что я его не встречу и он упадет и умрет на улице. Он еле шел, держась за меня, ни о чем не говорил...»

Он лег на диван, отвернулся к стене.

В последние дни отказался от еды, даже от питья. «Я уже отработал свое, а вам еще работать».

Приехали сослуживцы, они исхлопотали для него место в госпитале. Но подняться он уже был не в состоянии, а носилок не было. Их не хватало для раненых.

Николай Федорович умер 10 января 1942 года.

Его похоронили на берегу Финского залива, в месте, где хоронили покойников с Васильевского острова. Оно за Смоленским кладбищем. Памятника не поставили, а дощечку скоро сдуло ветром и засыпало снегом. И могила его затерялась среди тысяч других могил блокадного времени.

Всю жизнь Николай Федорович благоговел перед именем Карпинского и несколько раз принимался за воспоминания о нем. Но даром литературного изложения Погребов не владел, получалось сухо, и, неудовлетворенный, оставлял записки неоконченными. Сохранились черновики, из которых Р.Ф.Геккер составил сводную статью «Об исследовательском стиле А.П.Карпинского».

Она в основном о деятельности Александра Петровича на посту директора Геолкома. «Александр Петрович со свойственной ему аккуратностью и тщательностью проводил в жизнь принцип коллегиальности, что создало для геологов Комитета благоприятную обстановку, своеобразную школу, воспитавшую ряд крупных ученых». Вставал Карпинский, подмечает Николай Федорович, очень рано: «Лучшее время — раннее утро: он встает в пять часов, и со свежими силами работа идет легко и быстро».

Любопытны воспоминания о работе Карпинского над расшифровкой загадочных ископаемых остатков; Александр Петрович проявил при этом исключительную разносторонность, поразившую Погребова: «Перебрал и изучил всю литературу, какую только мог достать у нас и за границей».

«Когда работа была опубликована, она вызвала появление обширной литературы на эту тему. Был и ряд критических статей, в которых высказывалось несогласие с мнением автора... Но оказалось, что ответы на все эти вопросы были заранее продуманы Александром Петровичем... Материал, следовательно, был проработан до самых мельчайших подробностей... Во всех своих исследованиях А.П.Карпинский всегда точно и до конца отшлифовывал каждую мельчайшую деталь большой и многогранной работы и давал четкие, ясные и определенные ответы на все возникавшие вопросы. Такое отношение к делу невольно увлекало и захватывало окружавших его учеников и товарищей по работе, побуждая их также вкладывать в работу всю свою силу и энергию».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.