6. Возвращение в «Касбу» и снова отъезд

6. Возвращение в «Касбу» и снова отъезд

Удача повернулась к БИТЛЗ спиной. Декабрь месяц в Ливерпуле был суров, и не только из-за погоды. С тех пор как немецкие власти выставили нас с позором и скандалом, тянулся день за днем, а Пол и Джордж не подавали никаких признаков жизни.

Пол, кажется, стал учиться на водителя грузовика.

Что касается Леннона, то он еще некоторое время оставался в Германии и должен был присоединиться к нам через неделю; когда мы встретились, он, между прочим, поведал мне, что его замучила ностальгия. Точно также, как Пол и я, он приехал домой очень поздно и вынужден был будить свою тетю Мими, бросая камешки в окно ее комнаты.

Стью остался у Астрид. Он вернулся в Ливерпуль только в начале 1961 года, уже в разгаре января.

Казалось, что я гораздо больше других был озабочен тем, что предстояло БИТЛЗ в будущем. Очевидно, что наш завтрашний день оказался под вопросом; по меньшей мере нужно было попытаться вернуть снаряжение, которое нам пришлось оставить в «Топ Тене». Джон вернулся домой, шатаясь от усталости, но с гитарой за спиной, что же касается гитары Пола, то она осталась в Гамбурге, так же как и моя прекрасная установка: я спрашивал себя, увижу ли ее еще когда-нибудь. Мы с Мо взяли всю инициативу на себя и в отчаянье бесконечно звонили Петеру Экхорну. Он отнесся к нам с большим пониманием и пообещал отослать инструменты морем к нам на родину, как только будет возможность. Он был честным человеком. Несколько дней спустя он позвонил мне, чтобы сообщить, что все наше снаряжение упаковано, и груз отправляется ближайшим рейсом. Когда корабль прибыл в Ливерпуль, мы с Мо взяли такси — у нас не было в то время машины — и направились в Дингл,[12] где находилась таможня. Контейнер был таким огромным, что ни за что не влез бы в такси. Тогда мы с матерью принялись за работу и распаковали его прямо на набережной. Установка, гитара, усилители, личные вещи — все было свалено в такси; на набережной остались лишь обломки контейнера. Благодаря Петеру Экхорну первое препятствие было взято, и я почувствовал даже что-то вроде оптимизма. (Нечего и говорить, что германские власти не имели к этому никакого отношения: они нас больше не ждали, ведь мы находились на тевтонской территории незаконно; что же касается копов, то они нас держали за пироманов, во всяком случае, Пола и меня. Запах горелого тянулся за нами из самого Гамбурга…)

По возвращении из Гамбурга Аллан Уильямс, под впечатлением от успеха «Топ Тена», решил в наше отсутствие, следуя по стопам Экхорна, создать идентичный клуб в Ливерпуле и даже более того, назвать его тоже «Топ Теном». Он должен был стать, ни много ни мало, меккой рока всего Мерсисайда, и основной его группой были избраны БИТЛЗ!

К несчастью, все эти великолепные планы растаяли, как дым. За неделю до открытия, в самом конце ноября — в тот момент, когда мы покидали «Кайзеркеллер» — из-за несчастного случая клуб был уничтожен. Случился пожар. Почему он возник, еще и сейчас остается тайной, но судебного дела не завели. Это был ужасный удар для Аллана; — мы тоже были ошеломлены, когда новость дошла до нас, ведь клуб предоставил бы идеальную сцену для развития наших талантов. Ничего не оставалось делать, как склеивать все по кускам и начинать с нуля, если мы хотели добиться известности.

Мне иногда приходит в голову, что «сага о БИТЛЗ» звучала бы совсем по-другому, не погибни аллановское заведение в огне. Мы, возможно, остались бы с ним, и клуб, конечно же, стал бы лучшим рок-клубом Ливерпуля.

Это факт, что мы плясали под дудку человека, заправлявшего нашими делами, человека, надо сказать, прекрасно осведомленного в делах поп-дискового бума; тем не менее у нас было очень мало шансов, что Брайан Эпстайн в поисках нашей сорокопятки, записанной в Гамбурге, возьмет нас под свое покровительство и переделает в «маленьких-паймальчиков-из-хороших-семей». Я бы даже сказал: весьма спорный вопрос, заменил бы меня Ринго Старр, или нет, ведь нам неслыханно повезло, что студия грамзаписи «Парлофон» подписала с нами контракт, — это и послужило причиной моего исключения. Мы прекрасно видели, что все нас избегают, хотя Аллан Уильямс признавался в 1980 году:

— Брайан Эпстайн был, вне всякого сомнения, самым невероятным везением для БИТЛЗ. Они покорили вместе с ним вершину славы, которой со мной, вероятно, не достигли бы. Он составлял одно целое с ними, и его решительность и его преданность в конечном счете вознесли их наверх. Возможно, я не обладал его стойкой уверенностью в их успех. Но я посеял те зерна, которые превратились в это чудо, и, таким образом, принял участие в том захватывающем десятилетии. Никто на свете не может у меня этого отнять.

Когда Аллан окончательно порвал с БИТЛЗ и передавал права Эпстайну, он буквально отделался от нас: о деньгах не было никакого разговора.

— Можешь их забирать, — сказал он Брайану Эпстайну, но на твоем месте я бы к ним и близко не подходил!

Аллан не принимал никакого участия в нашем воскресении к концу 1960 года.

Он очень мало интересовался нашей судьбой, совсем с нами не виделся. Нам нужно было снова завоевывать прочные позиции, но, в его глазах, было уже слишком поздно.

Наконец во второй половине декабря 1960 года мы собрались вместе — Джон, Пол, Джордж и я, — решив снова запустить битловский мотор. И достигли согласия. Как ни парадоксально, мы с Джорджем первыми проявили активность, бегая туда-сюда и стараясь, правда, без особого успеха, заключить контракты. Однако «Касба» все еще процветала, и Мо по доброте душевной пустила нас туда и позволила играть как раз перед Рождеством. Она заказала грандиозную афишу, на которой мы превратились в «знаменитых БИТЛЗ»! — вот как появилось выражение, с которым группе предстояло никогда не расставаться в будущем. Она включила нас в число групп, игравших на одной выпускной вечеринке. Успех клуба привлекал устроителей концертов, которые арендовали залы в «Касбе» и приглашали туда играть разные группы. Это навело Мо на мысль:

— А что, если нам самим наладить организацию концертов?

Сказано — сделано. И снова успешно. Билеты продавались прямо в «Касбе».

Пока мы были в Гамбурге, «Касба» пошла в гору. Три комнаты превратились в одну, уже без музыкального автомата, предоставлявшую достаточно места группам и приходившим послушать их посетителям.

Мы ангажировали на время еще одного битла, чье присутствие должно было всех убедить в том, что ансамбль играет в полном составе. Студент-химик Чес Ньюби играл на гитаре в моей прежней группе «Блэкджекс» до моего отъезда в Гамбург. Он был избран временным членом БИТЛЗ с тем условием, что уступит свое место Стью, если тот в один прекрасный день вернется из Гамбурга. По странному совпадению Чес был левшой, как и Пол, который в конце концов сам решил играть на басу вместо Стью, потому что единственный имевшийся бас был рассчитан на правшу и Чесу пришлось бы играть задом наперед.

Британская публика, собравшаяся в подвале моего дома, была потрясена, увидев нас впервые в «Деляйт Шоу». Мы валяли дурака, прыгали, как лягушки, используя, в большинстве, те же акробатические приемы, которых требовал от нас Бруно во время нашего дебюта в «Индре». Касбовская публика ничего не упустила из зрелища нашего буйного помешательства; мало того, вопила и топала ногами вместе с нами. Девочки визжали и бросались на нас, чтобы получить автографы. Это был пролог к событиям, которым суждено было произойти позднее — искра, разгоревшаяся в будущем в пожар битломании.

Чес Ньюби всем сердцем старался не отстать от остальных, очень быстро привыкнув ко всему этому безобразию. Он был поражен всеобщим возбуждением, которое мы вызывали.

— Это было прямо как в кино, — сказал мне он, вспоминая прошлое много лет спустя, когда я встретился с ним в Ливерпуле во время подготовки этой книги. Сейчас он живет в Бирмингеме и работает в области промышленности, но он никогда не забывал времени, когда был одним из БИТЛЗ, пусть даже только временным членом.

— Словно все это было вчера, — говорил он, — у меня разболелись ноги, так я топал, но я наслаждался всем этим от начала до конца.

Чес участвовал вместе с нами в полудюжине концертов, в том числе в памятный вечер в «Литерленд Таун Холл» 27 декабря 1960 года — дата, считающаяся началом феномена битломании — всеобщей истерии, преследовавшей группу везде, где бы она ни появлялась.

Афиша сообщала, что мы прибыли «только что из Гамбурга»; это заставило думать некоторых новых фанов, осадивших нас после представления, будто мы — немцы. Нужно добавить, что наши черные кожаные куртки и сомнительного вкуса сапоги, в которые мы запихивали джинсы, весьма способствовали этой путанице. Некоторые охотники до автографов даже поздравили нас с нашим блестящим английским произношением: мы их поблагодарили, черкнув подписи на карточках.

Литерленд был настоящим событием среди всех битловских приключений. Зал вмещал до полутора тысяч человек. Мы, в общем-то, играли для того, чтобы люди могли танцевать, но, как только мы заиграли, все остановились, и толпа народа, вопя в исступлении бросилась к сцене, стараясь подобраться к нам поближе, чтобы получше нас рассмотреть. На концерт шли не за тем, чтобы орать: мы попали в газеты. То, что произошло в «Касбе», повторилось и в Литерлендской мэрии. Магия БИТЛЗ начинала действовать. Две другие группы, правда, посредственные, с которыми мы делили афишу, остались совершенно незамеченными.

Мы сорвали этим вечером просто королевскую кассу: 6 фунтов, то есть по фунту каждому; шестой пошел Фрэнку Гарнеру, служившему у Мо в «Касбе» вышибалой, которого мы время от времени использовали как шофера и перевозчика сценического оборудования.

Боб Вулер заключил этот исторический контракт. Железнодорожный служащий, он подал в отставку, чтобы стать диск-жокеем в злосчастном аллановском «Топ Тен Клабе». Это еще одно имя в длинном списке тех, кто сыграл первостепенную роль в головокружительном взлете БИТЛЗ. Боб не лез за словом в карман, когда речь шла о поп-музыке. Он работал диск-жокеем и вел танцевальные вечера во многих местах Ливерпуля и окрестностей. После несчастного случая в «Топ Тене», ему подыскал работу промоутер Брайан Келли — тот самый, который и нас пригласил в мэрию Литерленда.

Подробности концерта в Литерленде обсуждались позднее в одном из выпусков «Мерси Бит» — местной газеты, выходившей 2 раза в месяц, главным редактором которой в то время — летом 1961 года — был ее основатель, Билл Харри. Он тоже когда-то учился в Художественном колледже и хорошо знал Стью Сатклиффа и Джона Леннона. Статья на три колонки, содержавшая ряд высказываний Келли, была озаглавлена: «Человек, который открыл БИТЛЗ». Многие люди впоследствии оспаривали эту честь, но «Мерси Бит» подчеркивала в одной из статей, опубликованной где-то между 20 июня и 4 июля 1963 года, что Брайан Келли был первым промоутером, «действительно поверившим в судьбу группы», и что «первое представление в мэрии Литерленда явилось настоящим поворотным событием в карьере БИТЛЗ». (Что касается меня, то я всегда думал, что первой была Мо!) Келли говорил, что у него не было группы для этого важного представления в Литерленде, но случаю было угодно, чтобы ему позвонил перед самым Рождеством Боб Вулер и спас таким образом ситуацию. Мистер Келли продолжает:

— Боб Вулер сказал мне: «Я встретил одну группу в клубе „Джакаранда“ (мы там были не для того, чтобы играть, а просто убивали время); парни совершенно свободны, — продолжал он. — Они запросили восемь фунтов, вам это подойдет?» «Нет! Только не за такую цену! Группа ведь не привлечет достаточно народу, чтобы требовать такой гонорар…» Мы согласились на том, чтобы заплатить им шесть фунтов. Когда я увидел их в первый вечер, то совершенно обалдел. Их музыка пульсировала захватывающим, неистовым ритмом, и я прекрасно понял, что она принесет большой доход. Под конец вечера я приставил двух вышибал к дверям их уборной, чтобы не допустить туда других импресарио, находившихся в зале. Я повидался с ними и договорился, что несколько месяцев они будут выступать исключительно у меня.

Сам Вулер описывал выступление БИТЛЗ в Литерленде как «необыкновенный вечер» в статье, написанной им для «Мерси Бит» и вышедшей между 31 августа и 14 сентября 1961 года. Когда его попросили объяснить наш головокружительный взлет, он ответил, что «это произошло потому, что мы воскресили подлинный рок-н-ролл, обязанный своим происхождением черным американским певцам». Он сказал также, что мы «…появились на сцене в тот самый момент, когда исполнители, вроде Клиффа Ричарда, изгнали из музыки какую бы то ни было жизненность; музыканты, как „Шедоуз“[13] и их многочисленные подражатели просто баловались электроникой. Их музыка была бездушной и была оттеснена настоящим динамизмом, оживляющим чувства. В БИТЛЗ есть священный огонь, от которого загораются толпы.» Он продолжал, описывая нас, как «настоящие динамо-машины во плоти и крови, выплескивающие невероятную энергию, генераторы неотразимого ритма». Он говорил о том, что мы — прекрасные музыканты и очень привлекательны физически. «Возьмем, к примеру, Пита Беста с его мрачным и суровым видом: он великолепен за своей установкой, ну прямо юный Джефф Чандлер».

Конечно же, все эти похвалы Вулера звучали для нас, как музыка (хоть он и забыл упомянуть имена других БИТЛЗ). Что касается меня, то я вовсе не был таким уж надутым, как он говорил, но готов признать, что улыбался, может быть, действительно меньше, чем другие. Честно говоря, я не вполне отдавал себе в этом отчета, потому что все свое внимание концентрировал на ритме, стуча, как бешеный. Загороженный установкой, я не мог поддерживать шутовство Джона с Полом. Признаться, я имел привычку играть с опущенными глазами, что заставляло неверно считать, будто я мрачен или стеснителен. Я был не таким уж сдержанным, но то, что я, как и Джордж Харрисон, принимал свою игру всерьез, — это факт. Улыбался я или нет, но я пользовался особым вниманием девушек.

Как и другие члены группы, я постоянно подвергался нападкам парней, которые (не без основания) считали, что мы отбиваем у них подружек.

После концерта в Литерленде наша популярность возросла, и стычки стали постоянными и практически неизбежными. Мы не могли даже спокойно выпить стакан в каком-нибудь пабе, без того чтобы быть атакованными «черными рубашками», разозленными потерей любовниц, и искавшими нас повсюду, где бы мы ни играли. Однако насилие не достигало такого размаха, как в Гамбурге, где мы были свидетелями разборок между вышибалами, и каких разборок!

Стью вернулся в середине января. Его хрупкая фигура была просто идеальной мишенью для тедди-боев. Однажды вечером в «Институте Эйнтри»[14] Джордж, который был немногим выше Стью, спасся только благодаря проворству двух вышибал, примчавшихся на помощь. Драка была жаркая. Леннон как самый сильный всегда был готов вступиться, а я, как обычно, был вместе с ним. В силу обстоятельств, мы с ним стали чем-то вроде телохранителей Стью. Благодаря нашему удивительному успеху в Литерленде нам удалось заключить контракт на постоянные выступления в «Лэтом Холле». Там все разыгралось по привычному сценарию: компания хулиганов напала на Стью и задала ему настоящую трепку. В ту же секунду две девушки, наши фанатки, побежали во весь дух, чтобы сообщить нам печальную новость.

Танцевальная площадка «Лэтом Холла» была злачным местом: там царил террор. «Черные рубашки» только и ждали случая прижать Стью за кулисами. Как всегда, Джон и я бросились головой вперед в драку, отбили Стью, но и сами получили порядочное число ударов. Леннон сломал палец, дубася тедди-боя, и вынужден был некоторое время играть на гитаре с наложенной шиной.

В центре города, вдали об безумствующих толп, традиционный джаз заполнял кирпичные туннели «Каверны» и вырывался из дома № 10, разносясь сладкими аккордами по Мэтью Стрит. Но в январе 1961 года дирекция решила пригласить какую-нибудь из групп, плодившихся по всему городу и игравших новую музыку — «Мерси бит», а БИТЛЗ к тому времени уже вполне сформировались. Боб Вулер работал в «Каверне» ди джеем и был инициатором новых дневных представлений в этом сыром подвале, где царила невыносимая жара. Он привлекал туда молодежь, приходившую потанцевать или просто послушать что-нибудь новенькое. Многие из них тут же на месте уплетали сэндвичи.

В то же самое время Мо решила поговорить с владельцем «Каверны» Рэем МакФоллом. Она попыталась убедить его приглашать побольше рок-групп и заявила уверенным тоном, что если он пригласит одну такую группу — БИТЛЗ, — то ему останется только подсчитывать прибыль.

Боб Вулер, на которого произвел впечатление литерлендский вечер, тоже надоедал Рэю МакФоллу рассказами об этих неряхах, одетых в ковбойские сапоги и называемых БИТЛЗ. МакФолл в конце концов капитулировал, и мы водворились в «Каверне», играя на первых порах в дневное время, тогда как по вечерам царил джаз. Это был еще один поворот в нашей карьере. Как и наши юные почитатели, мы между делом поедали бутерброды.

Уже где-то было написано, что большая часть нашего существования протекала под землей: сначала — «Касба», потом — гамбургские «Индра» и «Кайзеркеллер», и вот теперь — клуб «каверна», который точно отвечал своему названию.[15] Только лишь «Топ Тен» Петера Экхорна позволял нам играть над поверхностью земли.

Мэтью Стрит была стиснута высокими мрачными зданиями, служившими когда-то складами овощей и фруктов; это была узенькая улочка, имевшая свой неповторимый характер. Крошечная сцена «Каверны» располагалась в самом конце туннеля, зажатая между двумя сводчатыми входами, ведущими под землю.

Артистическая уборная за кулисами с одинаковым успехом могла бы служить сауной. Еще ужасней была нехватка свежего воздуха. Молодые люди, выстраивавшиеся в очередь, чтобы увидеть БИТЛЗ, набивались битком, так что вынуждены были есть свои сэндвичи в настоящей парилке; мы часто видели, как они падали в обморок, на что никто не обращал внимания. Жара была такая, что уже после десяти минут нашего энергичного выступления волосы у нас на головах слипались, а пот стекал по лицу за воротник. Даже потолок сочился смесью испарений с чешуйками краски — мы называли это «ливерпульской перхотью». Весь клуб, танцевавшая там молодежь и игравшие группы источали запах дезинфекции, которой щедро поливали все вокруг. Этот аромат был настолько стойким, что им несло за километр от любого завсегдатая «Каверны».

За первое выступление в клубе мы получили пять фунтов, которые нам нужно было поделить, однако большая часть этой суммы осела в кассе «Грейпса»,[16] маленького паба на Мэтью Стрит, который стал для обливавшихся потом БИТЛЗ неким оазисом в этой пустыне, воняющей дезинфекцией и овощами с фруктами.

Недели пролетали со скоростью света, вместе с контрактами на маленькие вечеринки и дневные шоу в «Каверне»: наша репутация повышалась. Мы часто говорили о Гамбурге, и у нас возникло что-то вроде ностальгии. Мы хотели вернуться туда. Нам очень недоставало Сент-Паули, не смотря на печальное завершение нашей первой поездки. Мы узнали, что Стью власти тоже недвусмысленно приказали покинуть страну, но без всяких неприятностей, — мы с Полом не могли этим похвастаться! И теперь Стью больше, чем кто-либо другой хотел уехать, чтобы возвратиться в объятия Астрид, в которую он был все так же безумно влюблен. Мы не забыли ни дружбы Петера Экхорна, ни симпатичного «Топ Тена», в наших ушах все еще звучали слова: «Вы всегда будете желанными гостями». Однако, насколько мы знали, пункт обвинения нас с Полом в уголовном преступлении пока был в силе. Мы еще не забыли немецкого фараона, хваставшегося, что ноги нашей не будет больше на его родной земле. Вместе с Полом мы кое-что предприняли для того чтобы наш проступок был предан забвению. Мы написали в гамбургскую иммиграционную службу и повидались с немецким консулом в Ливерпуле, чтобы рассказать ему историю наших несчастий. В Гамбурге Петер Экхорн тоже не дремал: после небольшого расследования он нас успокоил. Единственное, что пострадало во время происшествия в «Бамби Кино», было куском старой обшивки, что мы и подтвердили. Нам стало известно, что Кошмайдер забрал свою жалобу: может, его заела совесть, — неизвестно. Во всяком случае, главный пункт обвинения отпал. Мы не могли не сказать о том, что все дело было в четырех несчастных презервативах, которые мы подожгли. Позднее Пол говорил:

— Даже если бы мы сожгли литры и литры бензина, здание не смогло бы сгореть: оно было каменным.

Самым важным в этой истории оказалось отсутствие официального разрешения на пребывание и работу в Германии. Болтовня Аллана Уильямса позволила нам съездить туда, но благодаря ей же все и закончилось таким образом.

Германский консул выслушал нас очень внимательно. Он расхохотался и сообщил нам приятную новость: мы снова свободные люди и можем спокойно возвращаться в Гамбург, не боясь никаких репрессий.

— Но на этот раз, — сказал он, улыбаясь, — не забудьте ни ваших виз, ни разрешения на работу!

В довершение всего 25 февраля Джордж Харрисон отпраздновал свой восемнадцатый день рождения и, таким образом, мог отныне работать в Сент-Паули, не боясь, что его сцапает полиция.

Мало-помалу я стал чем-то вроде временно исполняющего обязанности менеджера БИТЛЗ: выполнял всю бумажную работу и занимался всякими ежедневными мелочами. Остальные предоставили действовать мне, а Аллан Уильямс с течением времени и вовсе исчез из нашей жизни.

Я позвонил Петеру Экхорну в «Топ Тен», чтобы заручиться его обещанием новой встречи, и, как всегда, он сдержал слово. Он пригласил нас в Гамбург в апреле. Он добавил, что Тони Шеридан все еще выступает в «Топ Тене» и будет указан на афише вместе с нами. БИТЛЗ приняли эту новость с радостью.

Незадолго до нашего второго вторжения в Гамбург, нам пришлось пережить то, что я до сих пор называю «ужасом Олдершота». Для нас Олдершот, в Хэмпшире, с его знаменитыми военными, представлялся очень отдаленным фортом. Мы, если не считать гамбургских поездок, по большей части работали в округе Ливерпуля, которая была нам хорошо знакома и где мы были уверены в том, что соберем толпу и заставим девочек визжать. Олдершот же предоставлял нам новые горизонты, новых знакомых и, как мы надеялись, новых фанов.

Промоутер, предоставивший нам этот последний в марте месяце контракт, звался Сэмом Личем. Для такого случая он приготовил миниавтобус, на котором гигантскими буквами было написано «Знаменитые БИТЛЗ». По дороге мы смеялись и дурачились. Мы страшно веселились и с нетерпением ждали, когда же нас, наконец, встретит толпа исступленной молодежи. Это было наше первое представление в Англии дальше ливерпульского района. Но как только мы приехали на место, улыбки с наших лиц испарились. Зал напоминал заброшенное бомбоубежище. Никаких афиш, превозносивших наши таланты, на дверях не было. Казалось, это не в малейшей степени не беспокоило Сэма.

— Люди и так знают, что вы приехали в Олдершот, — сказал он уверенно.

Двери распахнулись в 19.30, чтобы пропустить толпу… Какую там толпу! Никакой толпы не было. Даже ни один бездомный кот не забрел в эти двери!

— Ты уверен, что концерт назначен на сегодня, Сэм?

Он подтвердил это все с тем же беззаботным видом.

В 20.30 насчитали шесть молодых людей: все, как один, еле стояли на ногах.

— Не беспокойтесь, ребята, — ободрил нас Сэм после первой части концерта, завершившейся полным провалом.

Все наши попытки оживить это мрачное место окончились неудачей.

— Пропустите стаканчик, — предложил он великодушно, и мы заказали в баре темного пива, которое нам и принесли.

Мало-помалу число посетителей дошло аж до десяти, а потом и до двенадцати, пришли даже две девушки. Ничего не оставалось делать, как еще больше валять дурака. Прямо посреди одной из песен Джон с Джорджем напялили свои пальто и принялись вместе танцевать фокстрот, хотя вряд ли они слышали, что играли остальные, также как и посетители (просто невозможно было назвать их публикой).

Буффонада продолжалась в течение всей второй части. Джон и Пол развлекались, давая петуха и вставляя в песни слова, которых там не было и в помине. Они перевирали даже припевы морских песен. Уж не знаю, что подумали зрители, но — какого черта! — мы веселились. Им же хуже, если они скучали, заплатив 3 шиллинга 6 пенсов за такую «замечательную» вечеринку, — кругленькая сумма по тем временам!

Наконец, слава богу, это испытание подошло к концу, и сконфуженный Сэм сообщил нам дурную новость:

— Простите, ребята, у меня не хватает денег, чтобы вам заплатить.

— Ты заинтересован в том, чтобы их найти, — оборвали мы его.

В конце концов он заплатил нам 12 фунтов, тогда как мы договаривались на 20.

В миниавтобусе по дороге обратно в Ливерпуль мы делали вид, будто его вообще не существует. Мы отомстили ему специфическим битловским способом: мертвым ледяным молчанием и суровыми мрачными лицами, со взглядами, устремленными в пустоту. После этого фиаско Сэм избегал нас в течение девяти месяцев. Мы так никогда больше и не получили остатка нашего гонорара; я, во всяком случае, не получал.