Глава 6. СЛОЖНОЕ РАБОЧЕЕ МЕСТО

Глава 6. СЛОЖНОЕ РАБОЧЕЕ МЕСТО

Заметки Кирстен Сиверт

У Нансена не было причин жаловаться на своего трудолюбивого представителя. Рабочий день Квислинга был таким же длинным, как и у Александры, и с не менее тяжелыми условиями. В письме Джону Горвину от 18 февраля, написанному в московском офисе нансеновской организации, Квислинг писал, что только в Харькове в ноябре и декабре было зарегистрировано 9104 случая эпидемических заболеваний, и это не считая солдат и людей, которые не были госпитализированы[34].

Днем ранее, согласно русской версии доклада, «представитель Нансена капитан Квислинг (sic)» провел длительную встречу с «доктором Босковичем» (обеспечивающий взаимодействие Украинской Советской Социалистической Республики и иностранных организаций по оказанию помощи) и с товарищем Капланом, «временно возглавляющим Центральный комитет помощи голодающим при Центральном исполнительном комитете Украины». На этой встрече также присутствовал некий господин Мэтьюз, представитель ARA на Украине. Ему заявили, что, поскольку у него нет возможности вести какие-либо переговоры, он должен последовать примеру капитана Квислинга и сотрудничать с властями[35].

«Доктор Боскович» или Башкович, участвующий в этой встрече, «Башковиц», упомянутый в записной книжке Марии (стр. 29), и начальник Александры во время ее первого периода работы в Помголе, который она описывает ниже, — один и тот же человек. В этой главе Александра также упоминает элегантного Константина Артамонова, активного советского деятеля. Этот человек был одной из ключевых персон в истории Александры, Видкуна и Марии, и он еще появится в следующих главах.

Джордж П. Харрингтон, глава представительства ARA в Харькове, 1 марта сообщил в московское представительство ARA, что господин Артамонов — специальный представитель господина Эйдука в Харькове. 13 марта Джордж П. Харрингтон писал: «Господин Артамонов теперь заведует всеми делами и является представителем правительства в иностранных организациях, также он напрямую связан с господином Эйдуком. Мы его называем украинским Эйдуком. После его прибытия дела наладились, и я думаю, что вскоре в работе не будет никаких затруднений, кроме обычных раздражающих задержек»[36].

Иными словами, значительные перемены в Помголе произошли всего лишь через шесть недель после прибытия Квислинга на Украину, и дальнейшие изменения были впереди. Надо полагать, что Квислинг, который был представлен Артамонову сразу после прибытия в Харьков, также почувствовал эти политические волнения. Еще 16 мая 1922 года Министерство иностранных дел Норвегии получило жалобу от Министерства иностранных дел Польши, что Квислинг, поддерживаемый Советами, не только был политически активен, но и состоял в нежелательных контактах с ARA, а также слишком сблизился с «большевистским комиссаром Артамоновым», к которому его прикрепило советское правительство[37].

Эту польскую претензию следует трактовать скептически по двум причинам: во-первых, Квислинг учитывал существующее политическое положение, а во-вторых, ему было необходимо тесно сотрудничать с советскими властями на всех уровнях для выполнения заданий Нансена.

Рассказ Александры

 Башкович, мой начальник в Помголе, обычно не общался с рядовыми служащими, поэтому я была крайне удивлена, когда однажды он вызвал меня к себе и сообщил, что у него накопилось много важных секретных документов, которые необходимо срочно отпечатать. Он дал мне свой адрес и сказал явиться туда не позже семи часов вечера. Конечно, я не могла отказать начальнику, однако и не была настолько наивной, чтобы отправиться туда одной. Я осознавала власть таких людей и понимала, что не стоит слепо выполнять подобные приказы. Я была испугана, поэтому после разговора с Башковичем попросила Нину пойти вместе со мной, и она согласилась. Мы были как сестры и всегда помогали друг другу. Я до сих пор скучаю по ее обществу и нашей дружбе.

Когда наступил вечер, мы с Ниной отправились к Башковичу. Позвонили в дверной звонок, дверь открыли, и мы оказались в роскошной квартире. Поздоровавшись, Башкович провел нас в большую комнату. Но вместо рабочего стола с пишущей машинкой мы увидели большой стол, богато сервированный разнообразными блюдами и бутылками вина.

Мы почувствовали себя крайне неловко, и я сказала:

— Видимо, вы кого-то ожидаете к ужину. Пожалуй, нам лучше уйти. Мы можем отпечатать необходимые вам материалы в другой раз.

— Зачем же вы привели вторую машинистку? — спросил Башкович с явным неудовольствием.

— Вы же, кажется, говорили, что у вас много срочной работы. Вдвоем мы справимся быстрее.

— Ну что ж, ничего страшного. Возможно, даже лучше, что вас двое. Давайте сначала поужинаем и выпьем, а затем приступим к работе.

Для нас, живущих впроголодь, изобилие накрытого стола было большим соблазном, но во время разговора в комнату вошли двое нетрезвых мужчин и стали нехорошо смотреть на нас. Мы испугались. Тогда я сказала:

— Нет, спасибо большое. Мы лучше пойдем, тем более что не можем задерживаться, так как нас ждут наши мамы.

Таким образом, нам удалось уйти.

На следующий день на работе Башкович вел себя как ни в чем не бывало, будто бы эпизода предыдущего вечера и вовсе не было. Он больше не упоминал о необходимости отпечатать срочные документы, и мы решили, что опасность миновала и эта странная история окончена.

Через две недели, когда мы с Ниной выходили с работы, мы увидели Башковича — он стоял на улице рядом с большим кабриолетом и разговаривал с водителем. Увидев нас, он воскликнул:

— Смотрите, какую большую машину я только что получил в свое распоряжение! Хотите прокатиться? Поехали, девушки. Доедем до парка и обратно.

Мы заколебались, предложение было очень заманчивым и нам не хотелось отказываться. Башкович тем временем продолжал:

— Давайте, давайте, садитесь в машину. Мы вернемся через десять минут.

Немного засмущавшись, мы с Ниной согласились, раз уж мы вернемся так скоро. Кажется, я впервые в жизни ехала в кабриолете, а возможно, и вообще в машине. Это было прекрасно. Мы ехали быстро, была ранняя весна, и свежий благоухающий ветерок обдувал наши лица и развевал волосы. Мы доехали до парка за несколько минут, но вместо того, чтобы повернуть обратно, водитель продолжал ехать все дальше и дальше вглубь парка.

— Куда мы едем? — спросила я. — Мы давно доехали до парка, уже поздно, давайте поедем обратно.

Башкович улыбнулся в ответ и сказал:

— Нет, мы решили ехать на дачу в пригороде. Там нас ожидают наши друзья. Для вас накрыт прекрасный стол с различными блюдами, шоколадными конфетами и другими сладостями. Вам понравится, вот увидите.

Теперь мы испугались не на шутку. Было очевидно, что нас обманули и мы в опасности. Мы стали шумно возражать и говорить, что это невозможно, нам нужно домой, нас ждут мамы.

— Ничего, — сказал он. — Я пошлю водителя или кого-нибудь другого к вам домой, чтобы успокоить ваших мам и сказать, что с вами все нормально.

— Тогда просто отвезите нас домой, — сказала Нина.

В ответ водитель с Башковичем засмеялись и повезли нас дальше. Уже не возникало сомнения, что все это было задумано с какой-то недоброй целью, о которой мы боялись и подумать. Нам с Ниной понадобилось всего несколько слов, сказанных шепотом, чтобы договориться бежать при первой же возможности и изо всех сил сопротивляться нашим похитителям.

Когда машина, наконец, замедлила ход и остановилась возле одинокого сельского дома, мы выскочили и побежали со всех ног. Башкович и водитель погнались за нами, пытаясь нас схватить, но мы вырвались. Дом был окружен высокими деревьями, и нам приходилось быть особенно внимательными, чтобы не потерять друг друга из вида в наступающей темноте. В это время еще несколько нетрезвых мужчин вышли из дома и присоединились к погоне. Но мы были молоды, трезвы и испуганы, и они не смогли нас догнать.

Убежав достаточно далеко и убедившись, что опасность миновала, мы присели на лежащее рядом бревно и зарыдали от изнеможения, страха и ярости. Наш страх усиливался еще и тем, что вокруг не было ни души, и мы не понимали, где находимся. Уже полностью стемнело, на земле белели остатки снега. С заходом солнца стало очень холодно, и мы ощущали себя абсолютно беззащитными в своих легких платьях и изношенных туфлях, одни посреди незнакомой сельской дороги. Рыдая, мы долго шли в направлении города, правда, на этот раз хотя бы обошлось без попытки забрать нас в отделение милиции. До дома мы добрались только глубокой ночью. Конечно же, наши матери очень переживали, дожидаясь нас.

И хотя мы были довольны, что снова перехитрили Башковича, нас не покидало беспокойство — ведь это было уже второе доказательство явного преследования. Мы решили, что спасти нас может только контратака. И на следующее утро мы отправились на прием к высокопоставленной женщине в РАБКРИН, к той самой, которая помогла маме и мне, когда нас пытались выселить. Выслушав Нину и меня, она пришла в негодование и обещала сделать все, что в ее силах:

— Я даю слово наказать этого недостойного человека, который использовал свою власть для достижения грязных целей, предав оказанное ему правительством доверие.

Затем она привела нас к правительственному чиновнику, который также выслушал нашу историю с большим интересом и заявил, что в таких случаях члены партии должны быть наказаны даже более сурово, чем обыкновенные граждане. Он сказал, что никогда не доверял Башковичу и не любил его.

На следующий день на работе мы узнали, что Башкович уже лишен должности (он получил новое временное назначение), в Помголе новый начальник, а следователи собирают конфиденциальные показания. Кто-то в верхах решил, что Башковича следует судить на закрытом партийном суде, а не на публичном. Сейчас я предполагаю, что суд был показательным, но в то время я ничего не подозревала. В ходе расследования выяснилось, что Башкович и его сотрудники совершали в прошлом и гораздо худшие преступления. Мы с Ниной очень легко отделались. Вместе с другими свидетелями мы давали показания на партийном суде, где нас предупредили, что мы не должны распространяться о происшедшем. Информация о судебном процессе и решение суда никогда не были опубликованы, и казалось, никто не знает, что случилось с Башковичем и его товарищами. Я тогда считала, что это происшествие было примером уязвимости нас как молодых женщин, и мне и в голову не приходило, что меня пытались скомпрометировать, и что это связано с моим общением с капитаном Квислингом. В то время для меня было главным, что наш помгольский злодей понес наказание, а на работе его заменил гораздо более приятный человек.

Наш новый начальник Константин Артамонов был очень красивым и элегантным мужчиной. Его друг на всю жизнь, С. Л. Войцеховский (в книге которого помещена фотография Юрия Александровича Артамонова, на которой я сразу же узнала моего бывшего начальника в Помголе) писал, что Артамонов получил великолепное образование в лицее императора Александра I и служил в царской армии в Первую мировую войну. Позже он воевал против советских войск на северо-западном фронте во время гражданской войны до 1919 года. Затем в 1921 году он поселился в Ревеле (в настоящее время Таллин) и какое-то время там жил[38].

Я смогла выяснить, что никто не имеет представления о том, как он сумел попасть на ответственный пост в Советском Союзе весной 1922 года. Даже Войцеховский не знал, чем занимался Артамонов с 1921 до августа 1923 года, когда он появился в Берлине, и до переезда в Варшаву в декабре того же года. Из книги Войцеховского я с интересом узнала, что мой бывший начальник долго жил и умер в очень преклонном возрасте в Сан-Пауло (Бразилия) в 1971 году.

Работа Артамонова главой нашего Помгола в Харькове и его работа со всеми иностранными организациями продлилась всего пару месяцев, после чего он уехал так же незаметно, как и появился среди нас. Мои друзья предполагали, что у него возникли какие-то разногласия с правительством, но более точной информации о его дальнейшей судьбе мы не знали.

Продолжение заметок Кирстен Сивер

Александра и ее сослуживцы также не знали и том, что на самом деле Башкович был переведен на должность полпреда Помгола (полномочного представителя по работе с иностранными организациями по оказанию помощи голодающим), но теперь у него были иные, более широкие обязанности. Поскольку ежедневной работой в Помголе занимались другие люди, присутствие Башковича там не было необходимостью. Той же весной, когда Башковича якобы сняли с должности в связи с оглаской истории с Александрой и Ниной, его на самом деле повысили и перевели на пост, который временно занимал товарищ Каплан, — пост президента Центрального комитета по оказанию помощи голодающим при Центральном исполнительном комитете Украины (заняв эту должность, он стал начальником Мары).

Александра и ее коллеги перестали видеть своего нового начальника в связи с тем, что Артамонов как полпред Помгола переехал работать в другой офис, в котором с мая 1922 года работал Башкович. После того, как Константин Артамонов перестал руководить повседневной работой Помгола, он недолго занимал эту высокую должность, вплоть до своего отъезда из Харькова 13 мая 1922 года. Глава представительства ARA в Харькове Джордж П. Харрингтон писал Грову в Одессу: «Господин Артамонов уезжает из Одессы в следующий вторник. Мы с его заместителем доктором Босковичем [sic] очень дружны, и я думаю, что у нас не будет никаких серьезных затруднений»[39].

Харрингтон заблуждался. Документы из архива Гувера свидетельствуют, что Башкович был интриганом и человеком, умевшим держать все под своим контролем. Он назначил своих людей на ключевые должности и позаботился, чтобы они оставались на них. О методах, которые Башкович использовал для достижения своих целей, можно судить из рассказа о неком господине Скворцове[40]. В апреле 1922 года Скворцов ненадолго приехал из Москвы в Харьков с отличными рекомендациями московского представительства ARA. В рекомендациях говорилось, что он оказал большую помощь ARA благодаря связям и хорошим отношениям с властями. Харрингтон хотел, чтобы Скворцов работал с ним в Харькове, поэтому обратился в Центральный комитет коммунистической партии с просьбой дать на это разрешение. Разрешение на совместную работу было дано, но с условием, что Скворцов будет переведен в Екатеринослав. Однако после переезда в Екатеринослав Скворцов заработал плохую репутацию среди сотрудников ARA. Спустя год, 10 мая 1923 года, сотрудник представительства ARA в Екатеринославе господин Мэрфи был арестован местным отделением ВЧК, которое возглавлял Скворцов, утверждавший, что Башкович из Харькова выдал ордер на арест Мэрфи, поскольку полностью поддерживал в этом вопросе Скворцова. Башкович в свою очередь заявил, что это было решение только Скворцова.

Крайне раздраженный Джордж Харрингтон, находящийся в то время в Екатеринославе, 13 мая писал, что он не удивился бы, если Башкович был автором какой-то интриги с целью спровоцировать Мэрфи напасть на одного из людей Скворцова, после чего его арестуют (как это и произошло). В успокаивающей телеграмме от московского представительства ARA говорилось, что когда в воскресенье Башкович вернется из Москвы в Харьков, он заменит Скворцова кем-нибудь другим[41]. Письмо из Харькова в Екатеринослав от 2 июня все же рекомендовало: «Доктор Башкович, просил бы Вас в будущем иметь дело исключительно со Скворцовым, а не с Губисполкомом».

Нам очень мало известно о личных взаимоотношениях Квислинга и Башковича в течение 1922–1923 годов. В марте 1922 года, когда Квислинг докладывал Главному управлению международной помощи в Женеве о все более ухудшающемся положении на Украине, Артамонов все еще представлял местную бюрократию, с которой Квислингу было необходимо координировать свою работу[42]. Поэтому мы вновь вернемся к Артамонову.

Друг Артамонова С. Л. Войцеховский писал, что элегантный Артамонов, бывший начальник Помгола и Александры, на самом деле был офицером разведки польского Генштаба. Может показаться несколько странным, что именно польские власти жаловались на тесные связи Квислинга с Артамоновым. Не менее странно, что некоторые считали Артамонова двойным агентом тайной полиции (ОГПУ). Третья странность: Войцеховский считал Артамонова верным и преданным монархистом. Удивляет и то, что какую бы сторону ни поддерживал Артамонов, он был тесно связан с организацией, которая позже стала известна под названием «Трест» и, как мы увидим позже, сыграла главную роль в отношениях Александры и Марии[43].

Гуверовские документы показывают, что Артамонов лично попросил о переводе в Одессу весной 1922 года, и что в конце августа того же года по своей же просьбе был освобожден от должности в Помголе, так как хотел заняться международной торговлей[44]. К тому времени Видкун Квислинг и его молодая жена находились в пути: они ехали в Норвегию.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.