Глава двенадцатая ЛАВРЫ ТРИУМФАТОРА И НОВАЯ ЛЮБОВЬ

Глава двенадцатая

ЛАВРЫ ТРИУМФАТОРА И НОВАЯ ЛЮБОВЬ

Известие о полном разгроме французского флота при Абукире вызвало в Лондоне состояние шока, столь неожиданном и радостным оно было.

А потому награды за Абукир на Нельсона посыпались как из рога изобилия. В одночасье он достиг всего, о чем только мог мечтать. Нельсон стал пэром Англии, то есть выполнил все, что обещал достичь своей жене. Кроме этого, он сразу же стал бароном Нила и Бернем-Торпа, то есть мест, где родился и где одержал победу. Возбужденный победой парламент почти единодушно проголосовал за назначение герою Нила пожизненной пенсии в две тысячи фунтов в год, суммы, о которой не избалованный деньгами Нельсон никогда не мог раньше и мечтать.

Когда королю Георгу III доложили о подробностях битвы на Ниле, он от волнения некоторое время даже не мог говорить и выражал свои чувства жестами. Затем король выступил с речью в парламенте. Вот как оценил он Нильскую победу Нельсона: «Морские триумфы наши озарены новым блеском решительного и достопамятного боя, в котором отряд моего флота под командой контр-адмирала Нельсона атаковал и почти совершенно истребил неприятеля, имеющего все выгоды сильной позиции. Блистательная победа эта обратила во вред французам предприятие, которого несправедливость, вероломство и безрассудность привлекли на себя внимание целого света. Удар этот потряс силу Республики и, уничтожив ее влияние, дал нам возможность при помощи других держав освободить Европу!»

Премьер-министр Уильям Питт оказался более сильным духом, чем его король. Сразу же после победного известия он взял слово в палате общин и под шквал аплодисментов заявил:

— Слава адмирала Нельсона будет отныне навсегда связана с именем его родины! Весь мир всегда будет помнить, что он одержал величайшую морскую победу в мировой истории!

Хитроумный Питт уже прикидывал, что Абукирская победа дает ему неплохие шансы на создание очередной антифранцузской коалиции. Россия, Австрия, Неаполь и Турция были готовы поддержать Англию и сообща выступить против Парижа. Улучшилась и внутриполитическая обстановка в Англии. Сразу же возрос авторитет правительства, более твердым стал фунт, притихли сторонники революционных преобразований.

Совсем уж расчувствовался от известия о победе при Ниле первый лорд Адмиралтейства Спенсер. Потеряв сознание, он свалился на пол, и его долго приводили в чувство перепуганные чиновники. Куда более стойкой к радостному известию оказалась супруга лорда. На правах старой знакомой героя она послала Нельсону самое восторженное письмо: «Поздравляю, поздравляю Вас, храбрый, доблестный, отныне бессмертный Нельсон! Храни и благослови Вас великий Боже, чье дело Вы так мужественно защищаете, — храни Вас до самого конца Вашей блестящей карьеры. Сердце мое переполняют разные чувства: радость, благодарность, гордость; эти чувства всегда согревали душу британской женщины в минуту торжества ее родины. И все это — благодаря Вам, мой дорогой, добрый друг. Я пишу, а в это время пушки палят в Вашу честь, готовится иллюминация. Ваше доблестное имя повторяют на каждой улице, и каждый британец чувствует, как безмерно он Вам обязан».

«Великая победа», «Английский гений разгромил врага», «Угроза Индии снята навсегда», «Угроза вторжения отныне исчезла» — вот лишь некоторые из тогдашних газетных заголовков.

В городах и деревнях Англии в честь победы на Ниле жгли костры и прямо на улицах накрывали огромные столы, за которыми все пили за героя Нельсона. По английским дорогам в те дни ездили дилижансы с намалеванными краской надписями: «Нельсон» и «Виктори». А предприимчивые дельцы уже во всю торговали грубо нарисованными портретами героя Нила и изображением самой битвы, где огромные английские корабли буквально сметали маленькие французские посудины. Картины эти шли нарасхват. В официальном и чопорном «Таймсе» на первой странице были напечатаны крупным шрифтом следующие поэтические строки:

Нельсон! Великое, славное имя твое

Нынче от моря до моря победно звучит,

Радость принес ты и нации, и королю.

Нельсона доблесть достойна великих наград,

 Будет Британия всеми морями владеть!

Если для Англии Абукир стал настоящим триумфом, то для Франции явился настоящим крахом, разом перечеркнув все далекоидущие замыслы.

Свидетель сражения генеральный контролер финансов французской Египетской армии так охарактеризовал значение случившегося для Франции: «Фатальное столкновение уничтожило все наши надежды. Оно лишило нас возможности получить оставшуюся во Франции и Италии часть сил, предназначавшихся для участия в экспедиции. Оно создало условия, при которых англичане смогли убедить Порту объявить нам войну, вновь воспламенило почти совсем было погасшее в сердце австрийского императора желание воевать против нас, открыло Средиземное море для русских и позволило им утвердиться на наших границах, привело к потере Италии и бесценных владений в Адриатике, которые мы приобрели в результате успешных кампаний Бонапарта. И наконец, оно одним махом свело к неудаче все наши проекты, ибо лишило нас надежды причинить англичанам хоть какое-то беспокойство в Индии. К этому нужно добавить воздействие на народ Египта, который мы хотели превратить в друга и союзника. Он превратился в нашего врага, и, будучи полностью окружены турками, мы оказались вовлеченными в самую трудную оборонительную войну, без малейшей надежды получить хотя бы минимальный выигрыш от этого».

Египетская армия Бонапарта была еще сильна и способна на многое, но после Абукира оказалась полностью отрезанной от метрополии и, следовательно, обречена на поражение, которое неминуемо должно было наступить рано или поздно.

Вскоре после одержанной победы Адмиралтейство повысило Нельсона в чине, сменив ему флаг: отныне он становился уже не самым младшим контр-адмиралом синего флага, а контр-адмиралом красного (то есть второго по значению) флага. Еще вчера самый младший из всех контр-адмиралов флота, теперь он был всего лишь в одном шаге от следующего вице-адмиральского чина, обойдя сразу нескольких куда более старших по службе соперников.

Не поскупились на награды для победителя и союзники Англии. Российский император Павел I подарил Нельсону свой портрет, усыпанный бриллиантами и вправленный в крышку золотого ларца. Золотую шкатулку с бриллиантами передал для героя Нила и король Сардинии.

Однако более всех иных расщедрился турецкий султан Сулейман III, для которого победа Нельсона имела жизненно важное значение, ибо она останавливала дальнейшую французскую экспансию против Турции. От султана Нельсону были переданы золотой челенг (украшение в виде пера), усыпанный бриллиантами (его контр-адмирал тотчас прикрепил к своей треуголке), и огромная соболья шуба. Мать султана от себя лично передала шкатулку с бриллиантами.

Особую награду учредила для победителя и Ост-Индская компания: десять тысяч фунтов за спасение Индии от вторжения Бонапарта. Справедливости ради надо сказать, что почти все эти деньги Нельсон разделил между своими многочисленными родственниками.

Были подарки и куда более оригинальные, но не менее дорогие для Нельсона. Так, капитан Бенджамин Галлоуэл подарил своему командующему… гроб, выдолбленный из грот-мачты уничтоженного французского линкора «Ориент».

— Сэр! Когда вы устанете от жизни, вас смогут похоронить в одном из ваших трофеев! — сказал он, вручая свой жутковатый дар.

Нельсон, однако, пришел от подарка в полнейший восторг и приказал, чтобы гроб закрепили у переборки его салона рядом с рабочим столом. Лишь спустя некоторое время, вняв настойчивым мольбам суеверного вестового, он распорядился перенести гроб в трюм своего флагманского корабля, где тот и хранился до самой его смерти.

Как всегда, впрочем, в бочку меда оказалась подмешанной и ложка дегтя. После Абукирской победы Нельсон не без основания рассчитывал получить как минимум титул виконта, а быть может, и графа, на что были основания. Так, адмирал Джервис получил графский титул за Сент-Винсент, графом после победы при Кампердауне стал и адмирал Дункан. И это при том, что обе эти победы имели для Англии куда меньшее значение, чем Абукир. Но король посчитал, что для сына сельского священника будет вполне достаточно титула барона. Эту несправедливость Нельсон сильно переживал, но ничего поделать не мог, ибо раздача титулов зависела лично от короля и никто иной не мог вмешиваться. Пришлось ему удовлетвориться титулом барона.

Оживилась после Абукира и вся нельсоновская родня. Контр-адмирала буквально завалили письмами с просьбами протежировать сыновьям и внукам, зятьям и племянникам. И Нельсон всем старался помочь. Более всех отличился брат Морис, который внезапно возомнил, что брату героя Абукира негоже прозябать приходским священником и пора уже водрузить на голову епископскую митру. Он завалил Нельсона слезными письмами. Тому ничего не оставалось, как отписать соответствующие прошения премьер-министру и ряду высокопоставленных лиц. Вельможи недоуменно промолчали. Лишь лорд Спенсер в силу своих приязненных отношений к Нельсону деликатно сообщил, что абсолютно не представляет, чем может быть полезен Морису Нельсону в его сугубо церковном вопросе.

* * *

Особую радость известие о победе над французским флотом вызвало в Неаполе. Для Королевства обеих Сицилий это означало возможность дальнейшего существования и определенные гарантии поддержки британского флота в дальнейшем. Разумеется, король и королева были заинтересованы в том, чтобы посол Гамильтон поддерживал отношения с командующим Средиземноморской эскадрой. В этом был кровно заинтересован и сам Гамильтон, ведь таким образом из обыкновенного посла он превращался в главного советника короля и мог проводить ту политику, которая была выгодна Англии. Это был звездный час Гамильтона, и упустить свой шанс он просто не имел права.

Однако при этом сразу возник вопрос: как развить и углубить дружеские отношения с Нельсоном? Дальновидный Гамильтон несколько лет назад оказал гостеприимство никому еще не известному капитану Нельсону, что давало возможность на продолжение отношений, но нужна была и личная заинтересованность Нельсона в дружбе. Строить ее лишь на политической и военной необходимости было не слишком разумно: интересы британского флота и интересы Королевства обеих Сицилий могли в какой-то момент разойтись, и тогда командующий эскадрой, вне всяких сомнений, пренебрежет итальянскими делами. Как опытный и хитрый политик Гамильтон понимал, что Нельсона надо связать с собой каким-то иным способом. Но каким? Большой дружбы между ним и контр-адмиралом быть не могло из-за разницы в возрасте, воспитании, увлечениях и интересах, в самом стиле жизни. И тогда у Гамильтона родилась гениальная идея: привязать к себе Нельсона посредством своей красавицы жены.

Вне всяких сомнений, сэр Гамильтон сразу после назначения Нельсона на пост командующего эскадрой навел о нем справки в Лондоне. Что же он мог узнать? Прежде всего то, что Нельсон моряк до мозга костей и совершенно не искушен в светских делах, что у него болезненная и довольно скучная жена, что он способен на романтические чувства и готов на самые глупые поступки ради возлюбленной, что в данный момент сердце контр-адмирала свободно (жена, разумеется, не в счет!). Помимо этого Гамильтону не стоило особого труда выяснить, что Нельсон одержим славой и крайне падок на самую грубую лесть.

Гамильтон не мог не помнить, какое впечатление произвела его жена на Нельсона во время их первой встречи, когда молодой капитан краснел и терял дар речи от одного взгляда на нее. В том, что Эмма сделает все возможное, чтобы привязать к себе Нельсона, Гамильтон не сомневался. Да и вся предыдущая жизнь Эммы была залогом того, что ей не составит особого труда влюбить в себя неискушенного в подобных делах моряка.

Именно поэтому, едва Нельсон получил назначение командующим эскадрой, Гамильтоны возобновили с ним переписку, причем в каждом письме посла была неизменная чувственная и полная эротических намеков приписка, сделанная рукой его жены.

Когда же Нельсон разбил французский флот, стало ясно, что пора переходить в решающее наступление и Гамильтонам. Теперь Эмма лично пишет письмо нильскому герою, в котором старается сделать все возможное, чтобы заставить его искать с ней встречи. Она прекрасно знает: если они встретятся, она сумеет сделать так, чтобы Нельсон стал ее любовником, и тогда он будет предан ей, а значит, и ее мужу всецело. Письмо Эммы Гамильтон настолько важно в понимании всех последующих отношений со странной четой Гамильтонов, что его необходимо привести полностью: «Милый, дорогой Нельсон, с чего же мне начать? Что мне Вам сказать? С самого понедельника я от радости словно в бреду; уверяю Вас, что причины моей лихорадки — только возбуждение и счастье. Великий Боже, какая победа! Никогда еще, никогда не было события, даже наполовину столь великолепного и совершенного. Услышав радостную весть, я потеряла сознание. Я упала в обморок и ушиблась, но что из этого? Я была готова умереть ради такого дела. Но нет, я не хочу умирать, пока не увижу и не обниму Вас, победителя Нила! Как мне передать вам чувства Марии Каролины? Невозможно. Она тоже упала в обморок, потом заплакала, бросилась целовать мужа, детей, она радостно металась по комнате, целовала и обнимала всех, кто был рядом, говоря: «О, храбрый Нельсон, мы ему обязаны всем, о, победитель, спаситель Италии, о, если бы я могла сказать ему от всей души, как мы ему обязаны!» Вы сможете сами представить себе всё остальное, дорогой сэр, но я не смогу описать Вам нашу радость даже наполовину. Неаполитанцы просто с ума сошли; если бы Вы здесь оказались, они удушили бы Вас в своих объятиях. Сочинили уйму сонетов, везде иллюминация и веселье. Французы прячутся — ни одна собака не показалась. Как я горжусь своей родиной и моим соотечественником! От радости я не хожу, а летаю, я знаю, что родилась на одной земле с победителем Нельсоном, с его мужественной командой.

Мы готовим Вам апартаменты. Мне так не терпится увидеть Вас, обнять Вас… Как хотелось бы, чтобы Вы увидели наш дом в те три ночи, когда он был иллюминирован, он весь сверкал Вашим славным именем. Горело три тысячи ламп, а если бы мы успели — зажгли бы три миллиона. Все англичане в Неаполе соперничают: каждый хочет лучше другого отпраздновать ту самую великолепную и незабываемую победу. Получив счастливое известие, сэр Уильям помолодел на десять лет, сейчас ему для полного счастья только недостает увидеть Вас, своего друга. Как он Вами гордится! Он не может скрыть радости даже при одном упоминании о Вас. Нам присылают столько стихов и поздравительных писем; передаю Вам некоторые, чтобы Вы видели, как здесь воспринимают Ваши успехи… Мне жаль всех, кто не участвовал в сражении. Я бы хотела подносить порох или драить палубу, но участвовать в той великой битве, а не быть императором вдали от нее.

Я заказала себе платье — все целиком в стиле «Нельсон». Шаль у меня голубая, расшитая золотыми якорями. Серьги — тоже в форме якорей. Можно сказать, что мы здесь обнельсонились с головы до пят».

Не менее восторженно-льстивым было и письмо самого Гамильтона: «Ни древняя, ни современная история не помнит битвы, прославившей своих героев больше, чем та, которую вы выиграли 1 августа. Вы завоевали себе столько, сколько Вам нужно, чтобы насладиться упоением победы; Вы приумножили славу своей родины. Вероятнее всего, Вы положили конец тому хаосу и горю, в которые могла бы быть ввергнута вся Европа. Вы не можете себе представить, как счастливы мы с Эммой, сознавая, что именно Вы, наш близкий друг Нельсон, совершили это дивное благодеяние — усмирили наглых грабителей и тщеславных хвастунов… Ради бога, дорогой друг, приезжайте к нам, как только позволит служба. В нашем доме для Вас уже приготовлены удобные комнаты, а Эмма подбирает самые мягкие подушки, чтобы покоить на них те усталые конечности, которые у Вас еще остались…»

Не надо обладать большой проницательностью, чтобы понять: Гамильтон весьма откровенно толкал Нельсона в постель к своей жене, которая уже вовсю подбирала для этого «самые мягкие подушки».

* * *

Сам Нельсон после Абукира сильно страдал от почти непрерывных головных болей — следствия перенесенного ранения. Успокоительные помогали мало.

До середины августа он держал свою эскадру в Абукирском заливе. Повреждения кораблей были столь серьезны, что ни один из них не выдержал бы перехода морем. Материал для починки добывали тут же — с разбитых французских кораблей.

Надо было подлататься хотя бы до той степени, чтобы добраться до Неаполя или Гибралтара. Ни о каком продолжении боевых действий речи быть уже не могло. Разбив противника, английская эскадра сама пришла в состояние полнейшей негодности и беспомощности. Если бы сейчас в Абукир завернул неприятельский отряд хотя бы фрегатов, ему было бы чем поживиться. Но у французов не было теперь даже и этого. Помимо всего Нельсон не оставлял надежды снять с мели французские линейные корабли, привести их в порядок и взять с собой. Призовой фонд плененного корабля намного превышал те деньги, что причитались за уничтоженный корабль.

15 августа к Нельсону наконец-то прибыли присланные Сент-Винсентом фрегаты. Они доставили приказ главнокомандующего: немедленно следовать в северо-западную часть Средиземного моря. Как ни сокрушался Нельсон, но пришлось сжечь три еще не готовых к плаванию и стоящих на мели французских линейных корабля. Б?льшую часть фрегатов он оставил для блокады Египта, сам же с остальной эскадрой 19 августа вышел в море.

На траверзе Апеннин эскадра разделилась: основная ее часть с шестью захваченными французскими линейными кораблями и пленными под началом Трубриджа взяла курс на Гибралтар, Нельсон с тремя наиболее поврежденными кораблями завернул в Неаполь, так как боялся, что до Гибралтара они просто не дойдут.

Штормов, к радости англичан, за время следования не было, но ветры дули большей частью встречные, а это сильно замедляло ход. Нельсон к этому времени почти слег в кровать и только изредка показывался наверху. Сказывались и ранение, и сверхчеловеческое напряжение последних месяцев. Корабельные врачи советовали контр-адмиралу немедленно взять отпуск и отправиться для основательного лечения в метрополию. Сам Нельсон писал графу Сент-Винсенту: «Моя голова раскалывается, раскалывается, раскалывается…»

В Неаполе он рассчитывал, используя расположение Фердинанда и Марии Каролины и влияние Гамильтона, заняться ремонтом кораблей, лечением и отдыхом, управиться со всем за одну-две недели, а затем догонять свою эскадру. Увы, он даже не мог себе представить, какая встреча ожидает его в Неаполе, и уж тем более не предполагал, что начинается совершенно новый период его жизни.

Все биографы Нельсона будут отмечать эти два года его жизни как особый этап. Одни будут считать его наиболее бесславным и противоречивым, другие, наоборот, наиболее плодотворным и счастливым.

11 (22) сентября 1798 года эскадра Нельсона, ведомая разбитым «Вэнгардом», вошла в воды Неаполитанского залива. Победителей Абукира встречали как настоящих героев.

Навстречу медленно идущим кораблям устремилась целая карнавальная флотилия мелких Судов. Впереди остальных спешил сверкающий золотом отделки гребной катер самого короля. Вторым — ослепительно-белый катер английского посла, на корме которого, словно античная статуя, восседала в платье из белого муслина, расшитого якорями, Эмма Гамильтон. Наступал ее звездный час. Оркестры гремели «Правь, Британия морями!» и «Боже, храни короля». С «Вэнгарда» гремел орудийный салют из двадцати одного залпа.

Любопытное описание прибытия Нельсона оставил потомкам российский посланник в Неаполе В. В. Мусин-Пушкин-Брюс: «Состояние, в котором находился «Вэнгард» касательно до мачт, было несравненно хуже, нежели то, в котором были пришедшие четыре дня прежде его «Александер» и «Куллоден». Нижние части большой мачты и бизани да фок-мачта составляли весь остаток снастей корабля сего. Оные и подделанная слабая передовая мачта не могли нести больших парусов. Для сей причины корабль шел весьма неспешно и столь опоздал прибытием своим сюда. Корабли сии явлением своим возобновили и вяще оживили те чувствования, которые в городе сем произвела предварившая их весть о торжестве их. Изображенные на них знаки жестокого и опасного боя, храброго, но счастливо преодоленного ими сопротивления представляли победоносные сии суда особливого почтения достойными зданиями… Берег и море покрыты были множеством зрителей…»

На последних метрах катер посла обогнал катер короля, что было вопиющим нарушением всех мыслимых правил. Однако сейчас Гамильтонам было не до церемоний. Они начинали большую игру, в которой была важна каждая мелочь. А потому первой по спущенному парадному трапу на борт флагманского линкора взошла Эмма. Это было нарушением не только придворного этикета, но и просто приличий, однако важность события свела на нет эту бестактность.

Едва очутившись на палубе, леди Гамильтон без лишних слов бросилась на шею несколько ошарашенному таким проявлением восторга Нельсону, а затем поникла без чувств на его руках. Проделано это было столь естественно, что в искренности красавицы по отношению к герою можно было не сомневаться.

Сам Нельсон несколько позднее простодушно описал это великолепно срежессированное театральное действо в своем письме Фанни: «Сцена на корабле была безумно трогательной; леди Гамильтон взлетела на палубу и, воскликнув: «О Боже, возможно ли это?» — упала в мои объятия ни жива ни мертва. Правда, всплакнув, она пришла в чувство. Потом рядом оказался король, он пожал мне руку, назвал «освободителем и хранителем» и произнес еще много добрых слов. Если быть кратким, то весь Неаполь называет меня Nostro liberatore (наш освободитель), а сцена встречи с простым людом была очень волнующей… Я надеюсь, что когда-нибудь буду иметь удовольствие представить тебя леди Гамильтон. Это одна из самых лучших женщин в мире. Очень немногие могли бы достичь того, чего достигла она. Она делает честь женскому полу вообще, и ее пример доказывает, что доброе имя можно восстановить, но я уверен, что для этого нужна большая душа… Если бы Джосая остался здесь, Ее Светлость сделала бы из него человека; я уверен, что, несмотря на свою грубоватость, он симпатизирует леди Гамильтон больше, чем любой другой женщине. За полгода она бы вылепила из него то, что надо, даже против его воли».

Ознакомившись с письмом Нельсона, нетрудно понять: леди Гамильтон удалось осуществить все, что она задумала. Ослепленный собственной славой, всеобщим поклонением и восхищением красивой женщины, Нельсон, кажется, даже не понимал, насколько бестактным было его письмо жене, которой он расхваливал добродетели своей любовницы.

Эмма Гамильтон была воистину необыкновенной женщиной. Пройдя суровую жизненную школу, она стала настоящим гением по части очаровывания мужчин и полного подчинения их себе. Природный ум и красота, умение льстить и угождать, окружать свою жертву заботой и вниманием — для достижения поставленной цели в ход шло буквально всё. Устоять против арсенала ее средств было практически невозможно. А потому герой Нила был обречен на поражение, и он, разумеется, пал…

* * *

Чтобы судить об отношениях Нельсона и Эммы Гамильтон, необходимо помнить, что на мнение историков большое влияние оказала тогдашняя французская пресса, которая имела все основания ненавидеть как английского адмирала, так и жену английского посла, доставивших Франции немало неприятностей. А потому именно во Франции на протяжении последующих десятков лет рождалось и распространялось большинство самых скандальных сплетен об этой необычной паре. Свою руку, вне всяких сомнений, приложили и многочисленные недоброжелатели в самой Англии. Впрочем, Нельсон и Эмма Гамильтон давали столь обильную пищу для разговоров, что придумывать что-либо не было никакой необходимости.

До нас дошла характеристика леди Гамильтон, данная ей одной из ее приятельниц по Неаполю: «Леди Гамильтон не выносила соперниц рядом с собой, а лесть была ей необходима как воздух. Она тоже умела льстить другим и делала это очень искусно. Нет сомнения: она убедила бедного Нельсона, что влюблена в него, притом не как в Марса, а как в Адониса. Мария Каролина знала об этом и использовала ее для достижения тех целей, в которых нужна была помощь британского адмирала. Королева прекрасно понимала, какое влияние оказывает эта женщина на такого человека, и покупала преданность леди Гамильтон подарками и лестью. Что касается сэра Уильяма, то это был истинный неаполитанец и по уму, и по поведению. Тот небольшой авторитет, которым он владел как посол, он сохранял благодаря интригам своей жены. Политика мало его интересовала; он хотел, чтобы ему не мешали быть при должности, получать жалованье и коллекционировать вазы, а политику он доверял своей супруге».

Исходя из военной необходимости, еще перед приходом в Неаполь Нельсон поставил своим капитанам задачу произвести ремонт максимально быстро.

— Мы нанесем удар по Мальте, а затем займемся Корфу, чтобы выбить оттуда французов!

— Но у нас нет десанта… — неуверенно подали голос капитаны.

— Это неважно! — усмехнулся Нельсон. — Солдат мы возьмем у неаполитанского короля! К тому же нам надлежит любой ценой найти и отбить захваченный французами «Леандр» — это дело чести! Поэтому я приказываю в самое ближайшее время привести свои корабли в надлежащий порядок, пополнить припасы и быть готовыми к возобновлению боевых действий!

К этому времени в средиземноморские пределы уже вступила объединенная русско-турецкая эскадра под командованием адмирала Федора Федоровича Ушакова. Именно ему, а не Нельсону, суждено будет вскоре стать победителем Корфу.

Явно не желая никого обременять, контр-адмирал решил на время ремонта кораблей эскадры остановиться в местной гостинице. Гамильтоны восприняли это как личное оскорбление. Чуть ли не силой они увезли Нельсона в свой роскошный палаццо Сесса. По дороге Нельсона восторженно приветствовал народ. Посол с супругой и здесь придумали для героя Нила сюрприз, загодя купив сотню голубей. По взмаху платка леди Гамильтон специально нанятые люди разом выпустили из клеток птиц, и они стремглав взлетели вверх, радуясь простору и свободе. Зрелище было настолько восхитительное, что Нельсон едва не прослезился. В своем дворце Гамильтоны окружили Нельсона столь изысканной заботой, что он мгновенно позабыл обо всем на свете.

Вот как описывает эту трогательную заботу биограф Нельсона Г. Эджингтон: «Нельсон жил в отведенных во дворце комнатах, и леди Гамильтон с большим энтузиазмом за ним ухаживала. Ранение в голову, видимо, вызвало небольшое сотрясение мозга, Эмма лечила шрам, промывая его молоком ослицы, и одновременно смотрела на Нельсона с нескрываемым восторгом. Молоко не помогало совершенно, зато ее явное восхищение делало чудеса: к адмиралу возвращались бодрость духа и вера в себя. Когда Эмма была в комнате, он не спускал с нее глаз: она была воплощением цветущей женской прелести. Она не носила ни длинных панталон, ни нижних юбок, и легкие муслиновые платья едва прикрывали ее соблазнительное тело. Вскоре больной, слепой на один глаз и однорукий адмирал, почувствовал, что с каждым днем все больше влюбляется в свою преданную «сиделку»».

Из письма Нельсона графу Сент-Винсенту, написанному в доме Гамильтонов: «Пишу Вам, а напротив сидит леди Гамильтон, поэтому не удивляйтесь восхитительной неразберихе в этом письме. Если бы Вы, Ваша Светлость, были на моем месте, Вы, несомненно, тоже писали бы бессвязно. Наши сердца и руки трепещут. Неаполь — опасное место, и следует держаться от него подальше».

В благодарность за заботу Нельсон подарил Эмме Гамильтон вывезенную им из Египта юную девушку — нубийку Фатиму. В свое время иметь чернокожих невольниц в аристократических домах Англии считалось особым шиком, однако в 1774 году рабство было официально отменено, и подарок Нельсона выглядел достаточно странно[16].

Если что и портило настроение Нельсону в это время, так это поведение его приемного сына Джосаи. Получив благодаря протекции своего приемного отца лейтенантский чин в неполных двадцать лет, он стал вести самый разгульный образ жизни, не занимаясь ни судном, ни своим образованием.

Адмирал Джервис передал через самого Джосаю письмо Нельсону, в котором с горечью писал: «Скрывать что-то от Вас было бы недостойно нашей дружбы. Должен сообщить Вам, что юноша любит выпивку и плохую компанию, он понятия не имеет о службе, он невнимателен и упрям и к тому же безмерно упорствует в своих заблуждениях. Если бы он не был Вашим пасынком, мы бы его списали несколько месяцев назад. С другой стороны, он честен и правдив; я думаю, он подтвердит все сказанное мной, если Вы у него спросите».

Однако Нельсон слишком любил Джосаю, который, ко всему прочему, спас ему жизни на Тенерифе, а потому не придал письму своего друга и начальника должного внимания. Да, честно говоря, в этот момент контр-адмирала занимали совершенно иные мысли…

В это время Нельсону исполнилось ровно сорок лет. Могла ли упустить такую прекрасную возможность Эмма, чтобы еще раз не продемонстрировать своему подопечному всю силу своей любви? Разумеется, такого шанса она не упустила. Размах праздника, который организовала жена посла, был поистине фантастическим. Из письма Нельсона жене: «Леди Гамильтон затеяла такие приготовления, что я начинаю пыжиться от гордости».

В честь Нельсона был устроен грандиозный бал, на котором присутствовали почти две тысячи гостей. Все торжества проходили под девизом: «Славное 1 августа Горацио Нельсона». Всюду, даже на лентах и пуговицах приглашенных, значилось имя английского адмирала. Уже при входе каждому вручали медаль, на которой было выбито: «Нельсон» и которую следовало носить на ленте на шее в течение всего празднества. В главном зале соорудили ростральную колонну с выгравированной знаменитой фразой Цезаря «Veni, vidi, vici»[17] и именами английских капитанов, сражавшихся при Абукире.

Подаваемые на столы блюда были выполнены в виде кораблей нельсоновской эскадры, бутылки с вином стояли на миниатюрных корабельных лафетах, а на каждой из многих сотен тарелок была надпись: «Г. Н. Великий день 1 августа». Даже национальный британский гимн в тот день исполнялся с добавлением нового куплета:

С нами великий Нельсон,

Первый в списке героев,

Славу ему воспоем,

Хвалу ему вознесем.

Англию он возвеличил,

Разбив Бонапарта на Ниле,

И слышим мы эхо битвы:

«Боже, храни короля».

Нельсон аккуратно переписал все сочиненные в его честь стихи и переслал их жене, сопроводив послание припиской: «Я знаю, что ты с удовольствием будешь это петь. Я не могу показаться на улице ни пешком, ни в карете из-за популярности среди населения, но добрая леди Гамильтон собирает все газеты — для тебя это будет самый приятный подарок. Чем больше я вижу и слышу здесь, тем больше удивляюсь тому, что все это — результат нашей победы».

Трудно сказать, с удовольствием ли пела песни в честь Нельсона его жена, но то, что строки о «доброй леди Гамильтон» она прочла без всякого удовольствия, в этом можно не сомневаться.

Празднества в Неаполе проходили в обычной для тамошних жителей манере — чересчур шумно и театрально. Однако, принимая во внимание не столь давний отказ короля Фердинанда хоть как-то помочь измотанным английским кораблям, можно усомниться в искренности внезапно проснувшейся любви к Нельсону. Впрочем, Абукирская победа на некоторое время снимала угрозу французского вторжения, а значит, была желанна. Если раньше неаполитанские власти выжидали, чья возьмет, то теперь наконец-то определили свою позицию и решили примкнуть к победителю. Лучше всего эту позицию характеризует весьма откровенное письмо королевы Марии Каролины неаполитанскому послу в Лондоне: «Мужественный адмирал Нельсон одержал над флотом цареубийц полную победу… Я бы хотела снабдить крыльями вестника, который понесет к Вам сообщение об этом. Италии теперь нечего бояться со стороны моря, и своим спасением она обязана англичанам… Нельзя описать, какой энтузиазм вызвало в Неаполе такое известие, вдвойне счастливое, если учитывать критическое время, когда произошло это событие. Вы были бы глубоко тронуты, если бы видели, как мои дети бросились ко мне в объятия, плача от радости. Страх, жадность и происки республиканцев вызвали почти полное исчезновение звонкой монеты, и не нашлось никого, кто рискнул бы предложить необходимые меры, чтобы восстановить денежное обращение. Многие, рассчитывая на приближение кризиса, уже начали приподнимать маску, но известие о том, что флот Бонапарта уничтожен, вынудило их вновь к осторожности. Теперь, если бы император австрийский обнаружил несколько больше активности, мы могли бы надеяться на освобождение Италии от французов. Что касается нас, то мы готовы дать доказательства того, что мы достойны дружбы и союза с бесстрашными защитниками морей».

А Нельсон продолжал бомбардировать супругу посланиями, которые не могли прибавить ей душевного спокойствия:

«Наше время заполнено делами и тем, что здесь называют развлечениями; я и пяти минут не распоряжаюсь собой. Доброта и внимание ко мне сэра Уильяма и леди Гамильтон бесконечны, и мы с тобой должны любить их; они заслуживают любви и восхищения целого мира… Горжусь тем, что я — твой муж, сын своего дорогого отца и друг супругов Гамильтон. Пока они одобряют мои поступки, мне не страшна никакая зависть, даже зависть тысячи людей».

Упоенный собственным величием и наконец-то догнавшей его славой, он с завидным упорством в каждом письме жене расписывал прелести своей любовницы. Объяснить это можно только или совершенным непониманием Нельсоном всего происходящего вокруг него, или же ослепленностью собственным величием.

Единственной неприятностью, несколько подпортившей впечатление от празднования 40-летия героя Нила, стал пьяный дебош, устроенный его приемным сыном Джосаей. Напившись до невменяемого состояния, юный капитан учинил безобразную драку. Пришлось не в меру зарвавшегося юнца приводить в чувство и читать нотации о необходимости достойного поведения в достойном обществе.

* * *

К этому времени средиземноморский флот Англии организационно состоял из двух эскадр. Первая (основная) под командой лорда Кейта была сосредоточена в Лиссабоне и на Гибралтаре. Она прикрывала Гибралтарский пролив и осуществляла блокаду главных сил французского флота в Тулоне. При этой эскадре ббльшую часть времени находился и главнокомандующий флотом адмирал Джервис.

Вторая (вспомогательная) эскадра под командой Нельсона должна была защищать от французов Центральное и Восточное Средиземноморье и Адриатику. Базироваться эта эскадра должна была в итальянских портах, а в случае покорения Мальты — в Ла-Валлетте.

Тем временем прибывший в Средиземное море адмирал Федор Федорович Ушаков не терял времени даром. Пока англичане почивали на лаврах Абукира, русская эскадра уже освободила почти весь Ионический архипелаг.

28 сентября был высажен десант на остров Цериго, а через день, не выдержав решительной атаки, тамошний французский гарнизон капитулировал.

13 октября русским морякам сдался гарнизон острова Занте.

Еще через четыре дня та же участь постигла Кефалонию, а затем и Святую Мавру. Везде французы складывали оружие, а местное греческое население встречало своих освободителей-единоверцев колокольным перезвоном, хоругвями и радостными криками. Теперь перед нашими моряками была главная цель — Корфу, важный опорный пункт Наполеона на Адриатике, большой и стратегически важный остров с двумя мощными крепостями, большим гарнизоном и укреплением на прилежащем островке Витто.

На фоне убедительных побед Ушакова успехи англичан после Абукира выглядели весьма скромно. Все их действия, по сути, ограничились лишь тем, что Мальта была взята в блокаду союзнической португальской эскадрой контр-адмирала Ницце и отрядом кораблей капитана Балля.

Нельсон же по-прежнему ничего не предпринимал и упивался своей любовью. О том, что творилось тогда в его душе, лучше всего свидетельствует его письмо графу Сент-Винсенту: «Не удивляйтесь неясности этого письма. Я пишу, сидя лицом к лицу с леди Гамильтон, и если бы Вы, милорд, были на моем месте, то я сомневаюсь, чтобы Вы также смогли хорошо писать. Тут есть от чего дрогнуть сердцу и руке».

Читая такие послания, главнокомандующий только чесал затылок:

— Кажется, наш Нельсон снова увлекся. Любопытно, как долго это продлится на сей раз? Кажется, пора ему хорошенько проветриться!

Пребывание Нельсона в Неаполе явно затягивалось, поэтому граф Сент-Винсент, а вслед за ним и Адмиралтейство вынуждены был деликатно намекнуть победителю, что празднование даже столь громкой победы должно когда-то закончиться, тем более что война с Францией все еще продолжается. Впрочем, лорды предложили Нельсону выбор: если он по-прежнему себя плохо чувствует, сдать дела другому адмиралу, а самому отправиться в Англию для основательного лечения. Получив такое предложение (равносильное почетной отставке), Нельсон сразу же опомнился и стал срочно готовиться к выходу в море. Теперь он уже сам требовал подробных инструкций.

В присланном вскоре письме Сент-Винсента ему предписывалось перехватывать все французские транспортные суда на линии Тулон — Александрия, чтобы полностью изолировать Египетскую армию Бонапарта. Одновременно на Нельсона возлагалась и плотная блокада захваченных французами стратегически важных островов: Мальты — как контролирующей пути из Восточного Средиземноморья в Западное, и Корфу — как ключевого пункта всей Адриатики. При благоприятных условиях Нельсон должен был овладеть обоими этими островами. На эскадру Нельсона также возлагалась защита берегов Сицилии, Неаполя и Адриатики. В случае же возобновления войны в Италии он должен был самым активным образом взаимодействовать с австрийскими и неаполитанскими войсками.

Одного перечня поставленных Нельсону задач достаточно, чтобы понять: время праздников миновало и для контр-адмирала красного флага Нельсона начиналась весьма жаркая пора. Засиживаться более в Неаполе, несмотря на все чары леди Гамильтон, он больше просто не имел права. А потому, когда Уильям Гамильтон в очередной раз стал завлекать его к себе, намекая, что склонен оставить Нельсона наедине со своей женой на весьма продолжительное время, контр-адмиралу ничего не оставалось, как ответить:

— Я не могу больше пользоваться вашим гостеприимством, так как не рассчитываю пробыть больше двух-трех суток в Неаполе. Время безделья для меня закончилось!

Уже перед отплытием Нельсон доложил графу Сент-Винсенту о готовности к руководству военными действиями на Средиземном море: «Придворные круги Неаполя и Вены теряют такое драгоценное время! За три месяца можно было бы освободить Италию, но двор этот настолько безволен, что упустит удачный момент. Полагаю, милорд, что через неделю мы выйдем в море. Я очень болен, но думаю, что бессмысленное времяпрепровождение здешнего двора вряд ли избавит меня от раздражительности. Эта страна скрипачей и поэтов, проституток и негодяев».

Курс нельсоновской эскадры был проложен к Мальте. При этом укрепления Ла-Валлетты Нельсон трогать не решился. Грозные форты госпитальеров внушали должное уважение. В ответ на требование Нельсона о немедленной капитуляции комендант Мальты генерал Вобоа искренне возмутился:

— Во-первых, республиканцы никогда не идут на какие-либо уговоры, во-вторых, я не вижу для капитуляции никакого повода и, наконец, в-третьих, я вообще удивляюсь, почему капитуляции требуют англичане, никогда не имевшие к острову никакого отношения!

Пригрозив бомбардировкой Мальты и получив решительный ответ, Нельсону все же удалось добиться капитуляции небольшого островка Гоццо, расположенного неподалеку от Мальты. Французский гарнизон Гоццо (неполная рота солдат-инвалидов) сдался, и над тамошним замком был торжественно поднят английский флаг. Затем, оставив отряд кораблей для блокады острова, Нельсон повернул обратно в Неаполь.

Тем временем в Неаполе произошел весьма откровенный разговор между королевой Марией Каролиной и Эммой Гамильтон. Предметом разговора был, разумеется, Нельсон. От проницательной королевы не укрылось больше чем дружеское отношение подруги к ставшему знаменитым контр-адмиралу.

— Догадываюсь, милая Эмма, что отъезд доблестного Нельсона сильно огорчил тебя! Однако не расстраивайся так сильно, ведь тебя ждет счастье новой встречи с ним! Ты же, кажется, влюблена? — приободрила она опечаленную леди Гамильтон.

— О да! — призналась Эмма. — Теперь он повелитель моего сердца! Я, кажется, нашла главного героя своей жизни и никому его уже не отдам!

— Но ведь он женат, да и у тебя есть муж! — подняла бровь королева.

— Жену Нельсона я в расчет даже не беру. Пройдет еще немного времени, и он бросит ее ради меня! Уильям мне тоже не помеха. Он все знает о моих отношениях с Горацио и даже гордится ими! Он готов даже, чтобы мы жили втроем!

— О, как это мило с его стороны! — закивала королева, сама никогда не считавшая супружескую верность своей главной добродетелью. — Однако я хотела бы тебя предупредить: как только твой герой будет покидать тебя, его привязанность будет ослабевать, а любовь к жене, наоборот, возрождаться!

— Я знаю об этом! — согласилась Эмма. — Но я об этом уже подумала и приняла соответствующие меры!

«Соответствующими мерами» были письма, которыми Эмма забрасывала своего героя, чтобы тот не смел думать ни о ком, кроме нее: «Если бы Вы могли понять, как несчастны мы были эти несколько дней, но сейчас надежда на Ваше возвращение слегка привела нас в чувство. Пишите мне и возвращайтесь, Вас ждут при дворе. Все их головы, вместе взятые, не стоят одной Вашей. Навсегда, навсегда Ваша. Эмма».

«Живите долго, долго, долго, на благо Вашей страны, Вашего короля, Вашей семьи, на благо всей Европы, Азии, Африки и Америки и ради погибели Франции. Но прежде всего — ради счастья сэра Уильяма и моего».

Нельсон ей отвечал: «Ваши письма так интересны; я безмерно Вам за них благодарен, а Ваше отношение ко мне настолько превосходит мои заслуги, что я не нахожу слов».

В конце октября Нельсон вернулся в Неаполь. Эмма Гамильтон встретила его собственноручно написанной восторженной одой:

Спешите, спешите героя встречать,

Бейте барабаны, трубите трубы,

Несите лавры, богатыри,

Пойте песни триумфа, певцы.

Встречайте, доблестный Нельсон идет,

Бейте барабаны, трубите трубы.

Песни триумфа Эмма поет,

Несите венки из мирта и роз,

Венчайте божественное чело.

Но Нельсону было не до возвышенных стихов. Его сильно донимали приступы лихорадки и мучительный кашель. Преодолевая болезнь, контр-адмирал все же прибыл к королю Фердинанду и бросил к его ногам французский флаг с острова Гоццо.

— Я поздравляю ваше величество с приобретением шестнадцати тысяч подданных! — гордо объявил Нельсон, чем несказанно польстил недалекому королю.

Почему Нельсону понадобилось столь беззастенчиво врать о покорении Мальты, остается только догадываться. Ведь ни для кого не было особым секретом, что французский гарнизон Мальты по-прежнему уверенно держит оборону и все население острова находится под властью французской Директории. Скорее всего, Нельсон просто не удержался от желания предстать победителем перед леди Гамильтон и неаполитанским двором. Что касается короля обеих Сицилий Фердинанда IV, то ему никогда так и не придется властвовать над Мальтой.

Вскоре Нельсону стало совсем плохо и Эмме снова пришлось его выхаживать. Всё повторилось: Нельсон болел, Эмма его лечила, и оба часами не сводили глаз друг с друга. При этом леди Гамильтон добровольно возложила на себя и обязанности личного секретаря контр-адмирала, писала под его диктовку письма, выступала посредником при переговорах с королевской семьей. Видя любовь Нельсона к своему приемному сыну, Эмма активно взялась за воспитание Джосаи. Чего на самом деле удалось добиться леди Гамильтон на педагогическом поприще, история умалчивает, однако Нельсона ее стремление образумить Джосаю привело в восторг.

Не понимая, что своими словами унижает жену, Нельсон пишет Фанни: «Что я могу сказать о доброте сэра Уильяма и его жены? Они практически самые близкие мне люди, за исключением тебя и дорогого отца. В их доме я живу как сын сэра Уильяма, и моя слава им так же дорога, как собственная. Короче, я так обязан им, что могу отплатить только вечной благодарностью… Леди Гамильтон добилась изумительных успехов в воспитании Джосаи. Кажется, она единственный человек, с которым он считается. Она не замалчивает его промахи, но говорит о них шутливым тоном, и ему это нравится. Я, ты и он — мы все бесконечно обязаны ей в этом смысле».

Адмирал Джервис, до которого, конечно, доходили слухи о безумствах его друга и подчиненного, не без иронии говорил в тесном кругу:

— Нельсона ни в коем случае нельзя было пускать в Неаполь. Он обладает великим духом, но сделан из столь слабой плоти, что не в состоянии устоять даже перед малейшим соблазном!

* * *

Тем временем эскадра Ушакова блокировала Корфу. После сильной бомбардировки был высажен десант на прилежащий к Корфу небольшой, но крайне важный остров Видо. Десант захватил тамошний форт и развернул его пушки против французской крепости. После этого еще один десант был высажен уже на сам Корфу, где его радостно встретили местные греки. Вскоре обе французские крепости были окружены русско-греческими отрядами. Со стороны моря к неприятельским фортам вплотную подошли линейные корабли Черноморского флота.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.