Глава 1. Лик войны Гнев и мужество Барселоны. — «Вива Русия!» — Встреча с Евгением Саввичем Птухиным. — У генерала Сиснероса. — Мы — добровольцы. — Мой первый полет в испанском небе. — Прикрываем Картахену. — Исповедь Кригина. — Наше партийное землячество. — Мурсия: о чем напомнила нам коррида. — Бе

Глава 1. Лик войны

Гнев и мужество Барселоны. — «Вива Русия!» — Встреча с Евгением Саввичем Птухиным. — У генерала Сиснероса. — Мы — добровольцы. — Мой первый полет в испанском небе. — Прикрываем Картахену. — Исповедь Кригина. — Наше партийное землячество. — Мурсия: о чем напомнила нам коррида. — Берем курс на Кабесу-дель-Буэй

— В Барселоне мы долго не задержимся, — сказал наш переводчик Федя. — До Валенсии поедем вместе. Столица Каталонии Барселона — второй город Испании по населению и крупнейший портовый центр — произвела на меня не меньшее впечатление, чем Париж. Мы проехали по великолепной набережной с пальмовыми бульварами. Роскошные белые виллы проглядывались сквозь густую зелень. В конце набережной любовались прекрасной колонной, воздвигнутой в честь первооткрывателя Америки — Колумба. Город многолюден, музыкален. В открытых кафе и ресторанах сидели миловидные девушки с парнями и уже немолодые мужчины и женщины. Слышались стоны саксофонов. Танцевали молодые нары. А за столами звенели бокалы.

Обращало на себя внимание то, что за ресторанными столами веселилось много вооруженных людей — офицеров, рядовых пехотинцев, моряков, танкистов. Глядя на них, как-то не верилось, что неподалеку от Барселоны идут кровопролитные бои.

Но это — впечатление первых минут. Здесь же, на набережной, мы увидели разрушенные дома, кое-как засыпанные воронки от бомб и снарядов. Здания с пустыми проемами вместо окон, щербатые стены.

— Налетала авиация? — спросил я Федю.

— Да. Кроме того, в мае 1937 года анархисты и троцкисты устроили путч. Надеялись, что удастся захватить власть. Их крепко поколотили.

— Кто?

— Рабочие Барселоны. Им помогла армия.

Миновав центр города, въезжаем в рабочие кварталы. Рядом с ними — корпуса заводов и фабрик, больших судоверфей. Здесь трудятся сталелитейщики, автомобилестроители, рабочие электротехнического предприятия. Глядя на руины, пепелища в этих кварталах, яснее понимаешь, что такое воздушная бомбардировка. Многие дома разрушены до основания. Некоторые обрушились наполовину. Во дворах — разбитая, полуобгоревшая мебель, детские кроватки. В одном из домов сквозь окно без стекол я приметил забинтованные головы старушки и мальчика. Раненные бомбовыми осколками люди встречались нам часто.

Фашистская авиация «трудилась» разборчиво: фешенебельные кварталы не трогала, а бомбила кварталы рабочих, бедняков.

С тяжелым чувством проезжали по улицам рабочих районов Барселоны. Мы были молоды, почти не помнили или очень смутно представляли себе гражданскую войну, интервенцию в России, голод, разруху в центре и на окраинах. Теперь же страшный лик войны предстал перед нами воочию. И все же в те минуты мы не предполагали, что через несколько часов увидим еще более жуткое зрелище.

У мотостроительного завода остановились. К нам подошел пожилой, седеющий испанец. Обратился к нам вежливо, говорил темпераментно. Отличительная черта всех испанцев, как я убедился, — темпераментность. Наш собеседник оказался рабочим-мотостроителем. Он рассказал, что вся трудовая Барселона кипела гневом к тем, кто с воздуха терзал ее живое тело бомбами, поливал свинцом. — Здесь, где мы сейчас стоим, — сказал рабочий, — мы воздвигали баррикады.

Ветер развевал на них красные и красно-черные флаги. Красный флаг напоминал, что этот участок обороняют коммунисты и социалисты. Красно-черный флаг — сектор анархистов. Патриоты-барселонцы, преисполненные мужества, сделали своим девизом лозунг коммунистов: «Но пасаран!» («Они не пройдут!»). Проявив героизм, барселонцы подавили путч.

Фашистская авиация и путчисты нанесли немало глубоких ран пролетарским кварталам.

В гнетущем молчании минуем пригороды Барселоны и выезжаем на шоссе, ведущее в Валенсию. Дорога петляет в горах. Слева, точно синий с блестками занавес, поднимается к горизонту море; справа темнеют поросшие лесом склоны гор. Машина то выскакивает на побережье, то ныряет в ущелья.

Яркое небо, жаркое солнце, свежий прохладный воздух гор…

Странные, необъяснимые чувства владели мной, да и не только мной. Развалины, кровь и смерть, а рядом — сияющее море, нежный, простой пейзаж.

Всматриваюсь в лица мужчин, женщин, подростков, детей, идущих по раскаленному шоссе. У многих задумчивый, мечтающий вид. Приметил, как один парень подхватил на руки маленькую, седую старушку. Он нес ее, покраснев от напряжения. Видимо, это была его очень уставшая мать.

Поворот за поворотом… Море то слева, то справа, горный пейзаж и аромат леса…

И Таррагона… Чадящие остовы полусгоревших перевернутых машин, дымящиеся развалины домов, развороченные мостовые, запах тола, пятна свежей крови на белых, ярко освещенных солнцем стенах. Люди разгребают землю, пепел. То ли они откапывают заживо погребенных, то ли стараются спасти уцелевший скарб.

Женщины в черных платках, длинных черных платьях. Обычная одежда тех, у кого мужья, отцы зарабатывают гроши.

— Только что кончился налет фашистской авиации, — пояснил переводчик.

На одной из узких улочек прямо на дороге женщина в сером от пыли платье. Она то ласкала нечто бесформенное, окровавленное, то, подняв лицо к небесам, воздевала кулаки и кричала монотонно, дико, остервенело. Мы не сразу поняли, что перед ней обезображенный труп ребенка.

Шофер остановил машину, с силой потер рукой горло, как бы желая сдержать крик души.

Лица ребят словно окаменели. «Скорей, скорей туда, к линии фронта, чтоб не стиснутые в жажде мести кулаки, а оружие было в наших руках!» — вот что читалось на этих лицах. Нам не терпелось. Как можно быстрее хотелось получить самолеты, взмыть в небо и лицом к лицу встретиться с врагом.

У выезда из городка патрули с красными повязками на рукавах проверяют наши документы. Суровые взгляды. Приветствия — поднятый к виску сжатый кулак.

Торжественные слова:

— Вива Русия!

Приветственные слова «Вива Русия!» мы слышали каждый раз, когда встречались и беседовали с убеленными сединой рабочими или с черноголовыми юркими школьниками. Они выражали благодарность и признательность Советскому Союзу за то, что он направил своих добровольцев, дал оружие в трудное для испанцев время, чтобы помочь им в борьбе с фашизмом.

Таррагона осталась позади. Снова дорога. Беспокойная, пыльная. Машины повернули на запад, моря уже не видно. Вскоре мы оказались в полуразрушенной Тартосе. Она на берегу Эбро. Река здесь как бы образует дельту, разделяясь на несколько рукавов. Бурная, рыжая Эбро несет в море массу ила. У ее впадения — множество отмелей, и море далеко окрест тоже рыжее.

Испанские друзья предложили в Тартосе пообедать.

Заходим в ресторан. По долгим переговорам и жестам официантов догадываемся, что с продуктами здесь тяжело.

— Нас могут накормить только сладким рисом, — сказал Федя.

— Рис так рис, — ответил кто-то из наших ребят.

Через несколько минут перед нами стояли тарелки с горками горячей рассыпчатой каши, сдобренной красным соусом, который мы приняли за томатный. Бодро взялись за ложки. После первого же глотка глаза у меня расширились, а губы хватали воздух в надежде «остудить» ошпаренный перцем рот.

Иван Панфилов, вытирая непрошенные слезы, сказал, заикаясь:

— Сладкий рис… Это… живой огонь… На лице Ивана появился румянец. Вместе с летчиком-добровольцем Панфиловым мы пересекали Балтийское море, направляясь к французскому порту Гавр, чтобы отсюда добраться до Парижа, а затем — за Пиренеи, в Испанию. Но ни разу я не видел на его лице такого густого румянца, как сегодня.

Попытались потушить «пожар» водой, но во рту и в желудке жара не спадала.

Отведав «сладкий рис», Федя повинился:

— М-да… Пожалуй, я не совсем правильно понял официанта…

А мы поняли другое: владея французским, Федя не силен в испанском. Попробовали еще по ложке. Нет, невмоготу! Даже самые «храбрые» из нас, подбадривая себя словами «к испанской кухне надо привыкать», не осилили и пяти ложек.

Лишь наши шоферы-испанцы, улыбаясь и аппетитно глотая «живой огонь», уплетали свои порции, да и нас выручили. Что не съели — взяли с собой. Едой в полуголодающей стране не разбрасывались.

С завистью смотрел я на испанцев, опорожнивших тарелки. Нам пришлось довольствоваться чашечкой суррогатного кофе и хлебом, который захватил с собой Федя.

Подкрепившись, продолжили путь…

В Валенсии нас разместили по соседству с домом, где находились штаб военно-воздушных сил Испанской республики, командующий ВВС Игнасио Идальго де Сиснерос и его старший советник по авиации, наш бывший командир соединения Евгений Саввич Птухин.

Только мы умылись с дороги, появился Евгений Саввич:

— Здравствуйте, орёлики! Рад, что вы благополучно добрались до Испании, — прозвучал его знакомый мне голос.

Хоть одеты мы были не по форме, все же вытянулись, соблюдая воинскую выправку. Знали: Евгений Саввич разболтанности не терпит. Приветствовали по-уставному. Перед нами стоял загорелый, словно подсушенный испанским солнцем, по-военному подтянутый человек в штатском костюме. На лице Евгения Саввича я заметил не то чтобы усталость, а некоторую нервную напряженность.

— Садитесь. Рассказывайте, как добирались.

Перед моим мысленным взором промелькнули разбитая Таррагона, шикарные бульвары Барселоны и ее разрушенные рабочие кварталы.

— Как видите, добрались… — не очень весело ответил я за старшего. И мне снова вспомнилась женщина посреди пыльной дороги, рыдающая над окровавленным трупом своего ребенка.

— Значит, глянули на фашистские «художества»…

— Самолеты есть? — спросили ребята Птухина. Евгений Саввич оглядел нас:

— Вместе будем воевать. Уверен, никто не подведет, никто не уронит чести советского летчика. Надеюсь, краснеть за вас не придется.

— Вы не ответили нам, Евгений Саввич, — настойчиво спрашивал я, — Самолеты есть? Мы все сделаем, чтобы оправдать доверие советского и испанского народов.

Птухин прошелся по комнате, глядя на носки своих сапог.

Мы, летчики, да и весь личный состав соединения, уважали Евгения Саввича за его прямоту. Тем более казался непонятным его уход от вопроса. Он — отличный командир-воспитатель и прекрасный летчик-истребитель, снайпер. Без промаха стрелял по воздушным и наземным целям, являлся мастером высшего пилотажа.

Птухин часто летал вместе со своими подчиненными, осуществляя контроль на пилотаж, на стрельбы и обеспечивая взаимодействие летчиков в воздушном бою. Хорошо зная людей своего соединения, он безошибочно мог охарактеризовать каждого. Добиться его похвалы считалось делом более чем трудным. И она высоко ценилась. Умный, энергичный, эрудированный человек, он умело сочетал требовательность с высокой, щепетильной даже, заботой о подчиненных. Если, бывало, замечал несправедливость, допущенную к подчиненному в любой инстанции, то настойчиво добивался правильного, разумного решения наболевшего вопроса.

Правда, бывал он пылок, иногда не в меру, но отходчив. Он считал делом чести, коли сознавал свою неправоту, извиниться за излишнюю горячность.

Высоким авторитетом Евгений Саввич пользовался и у испанских друзей. Позже они рассказали нам, что Птухин участвовал в десятках боев с немецкими и итальянскими летчиками. На его счету несколько сбитых самолетов противника — как личных побед, так и в составе группы.

Птухина ранило во время бомбежки аэродрома. Выйдя из госпиталя, Евгений Саввич не поехал на лечение в Советский Союз, остался в Испании. Его назначили старшим советником командующего ВВС республиканской армии.

Таким был наш командир соединения, где мы проходили службу не один год.

Теперь под его началом нам, летчикам-добровольцам, предстояло принять боевое крещение в небе Испании.

Продолжая начатый разговор, Евгений Саввич рассказал нам о сложности и противоречивости обстановки в Испании, о неоднородности личного состава республиканской армии. Воинские части этой армии состояли из коммунистов, социалистов, анархистов и беспартийных.

Птухин подводил нас к мысли, что в условиях многопартийности и социальной разношерстности испанских военных кадров нам, летчикам, необходимо четко ориентироваться в различных перипетиях, особенно хорошо помнить, что мы прибыли в Испанию не командовать, а помогать своим опытом…

— Подождем прибытия группы Девотченко. Тогда я вас всех вместе представлю командующему ВВС. Он подробнее расскажет вам о внутриполитическом и международном положении Испании… А пока поезжайте, познакомьтесь с Валенсией.

Вздохнув, я подумал, что совет — есть приказ в устах Птухина. С мыслью «Валенсия так Валенсия» мы разместились в машинах и через несколько минут оказались в городе.

Валенсия тонула в радужной дымке. Голубые, сиреневые, зеленые и оранжевые цвета неба и моря, благоухающие розы, апельсины, светящиеся сквозь листву, — все это под лучами солнца воссоздавало какой-то сказочный колорит.

Город дышал ароматом цветов, апельсиновых, мандариновых и лимонных деревьев. Воздух смешивался с терпким запахом йода, идущего с моря. Мы не дышали, мы пили этот легкий воздух, и казалось, что за всю жизнь не надышишься им.

И в этом прозрачном, необыкновенном воздухе среди пальм, вечнозеленых деревьев и кустарников поднимались красивые дома, простирались площади с большими пестрыми клумбами.

Но виденное в Барселоне и Таррагоне не выходило ив памяти. Тяжелая мысль билась в мозгу: «И здесь может быть то же, если не прикрыть Валенсию с воздуха…»

Вернувшись в гостиницу, мы с радостью обнялись с ребятами из группы Девотченко. После того как мы расстались с ними в Париже, им, по нашему мнению, повезло. Они добрались поездом до Тулузы, без помех прошли в аэропорт, сели в пассажирский самолет и с комфортом долетели до Барселоны. Ну а оттуда — в Валенсию.

Вскоре Е. С. Птухин представил летчиков моей группы и группы Ивана Девотченко генералу Игнасио Идальго де Сиснеросу — командующему ВВС республиканской армии, его заместителям и начальнику оперативного отдела. Испанские товарищи встретили нас тепло. Командующий расспросил летчиков о первых впечатлениях, накопленных на испанской земле, поинтересовался нашим самочувствием, а затем ознакомил с положением дел в Испании, и в первую очередь на фронте. Он говорил короткими фразами, стараясь, чтобы переводчик точно переводил его речь.

— За всю многовековую историю Испании революция 1931–1936 годов, — сказал Сиснерос, — явилась самым ярким прогрессивным событием. Много столетий испанский народ страдал под тяжким гнетом военно-монархической диктатуры Примо де Риверы. И когда 14 апреля 1931 года монархия наконец была свергнута, власть перешла в руки буржуазных республиканцев и социалистов. Учредительные кортесы провозгласили демократическую конституцию. В ней декларировались конфискация монастырского имущества, отмена феодальных повинностей, отделение церкви от государства, ликвидация ордена иезуитов, частичная аграрная реформа… Что касается двух кардинальных вопросов — аграрного и национального, то они до конца не разрешены.

Годы, прошедшие со времени свержения монархии, не отличались спокойствием. Правые, реакционеры, объединились в различные конфедерации. Подбитые на вооруженные мятежи, солдаты восставали в Мадриде, Севилье, других городах и провинциях. Шло объединение и левых сил страны: создавались рабочие альянсы, в них входили социалисты и члены Всеобщего союза трудящихся. Рабочий класс не раз поднимался на борьбу за свои права. Во Всеобщий союз трудящихся вошли не только коммунисты. Сюда просочились и анархо-синдикалисты. Пролетариат Испании мужественно сражался за свободу. За период «черного двухлетия» — так окрестил народ 1934–1935 годы — более 30 тысяч рабочих были брошены в тюрьмы и концентрационные лагеря, но это не сломило волю испанских патриотов.

Командующий ВВС подробно охарактеризовал Народный фронт, созданный в январе 1935 года. Он объединил в своих рядах рабочих и крестьян, мелкую и среднюю буржуазию и передовую часть интеллигенции. Уже на февральских выборах того же года Народный фронт одержал победу, получив значительное большинство в кортесах (парламенте). Рабочие и крестьяне, заключенные в тюрьмы, были освобождены. В стране восстанавливались демократические свободы.

— Однако с первых же дней после своего поражения на выборах, — подчеркнул генерал, — испанская реакция стала готовить мятеж против республики. В середине июня 1936 года на заседании парламентской группы секретарь ЦК Коммунистической партии Испании Хосе Диас представил ряд неопровержимых документов, свидетельствовавших об активизации мятежников, их намерении совершить государственный переворот. А как отнеслись к этим фактам неустойчивые элементы в рядах республиканцев? Мягко выражаясь, скептически. Они недооценивали опасность сложившейся ситуации. Коммунистов они объявили паникерами, а сами с тупым упорством продолжали умалять надвигающуюся угрозу республике, не предпринимали необходимых мер для укрепления ее вооруженных сил.

17 июля 1936 года в Марокко фашистские генералы подняли мятеж против Испанской республики. Генерал Сан-Хурхо, назначенный его руководителем, погиб при авиационной катастрофе на пути из Лиссабона. Тогда в Марокко прилетел с Канарских островов генерал Франко. Он возглавил мятежные части.

Наш собеседник взглянул на карту Европы, висевшую на стене, и напомнил хронологию последующих событий.

— На другой же день мятеж перекинулся в Испанию, — сказал он. — Франко, вступив в сговор с организацией «Имперские немцы за границей», передал Гитлеру письмо с просьбой о помощи. 28 июля в Тетуан уже прибыли первые самолеты «Юнкерс-52». Они стали переправлять в континентальную Испанию марокканских солдат и легионеров. В августе того же года немецкие «юнкерсы» перебросили основные силы мятежников на фронт для похода на Мадрид. Муссолини незамедлительно последовал примеру германских нацистов.

Сиснерос с огорчением отметил, что вновь сформированное правительство левого республиканца Хосе Хираля лишь 19 июля отдало приказ о выдаче оружия народу. Трудовая Испания, руководимая Народным фронтом во главе с пролетариатом, дала отпор франкистам, разгромила их в ряде городов и селений. Республиканцы овладели крупнейшими индустриальными центрами страны. Под знаменем республики с первых дней мятежа остались Барселона, Мадрид, Валенсия, провинция Бискайя, Астурия, Андалузия и Кастилия, часть Эстремадуры. Моряки захватили многие корабли флота.

— Если говорить о соотношении сил воюющих сторон, — продолжал командующий, — то оно было явно не в нашу пользу. Подробнее об этом вам сейчас доложит мой коллега.

Сиснерос, сделав короткую паузу, доброжелательно взглянул на сидевшего рядом с ним начальника оперативного отдела штаба ВВС, молодого полковника с задумчивыми глазами. Предоставил ему слово.

— В первые недели мятежа, — начал полковник, — соотношение сил было таково. На сторону Франко перешло 120 тысяч солдат и офицеров сухопутной армии из общего числа 145 тысяч. Республиканцы же имели около 60 тысяч бойцов рабочей и крестьянской милиции. Должен напомнить, что эти люди впервые взяли в руки винтовки и пулеметы. Франкистская же армия — обученная, сколоченная, хорошо вооруженная. На ее стороне были также около 35 тысяч марокканских солдат, 7 тысяч легионеров, 15 тысяч так называемых гражданских гвардейцев, отряды фалангистов. И если мятежники, имея такое численное преимущество, не смогли ни за недели, ни за месяцы добиться победы, то случилось это по такой причине: революционные бойцы-республиканцы оказали упорное сопротивление, сражались за дело республики с исключительным мужеством.

Сославшись на захваченные у франкистов документы штаба итальянской армии и на показания пленных итальянских офицеров, полковник сообщил далее:

— Нам известно, что еще в октябре 1936 года римские генералы начали формировать экспедиционный корпус для переброски его в Испанию, чтобы помочь мятежникам. Укомплектовали корпус кадровой моторизованной дивизией «Литторио» и четырьмя «волонтерскими» дивизиями.

Произнося слово «волонтерскими», полковник многозначительно улыбнулся. Его ироническая улыбка поясняла: итальянские фашисты тонко маскировали свои интервенционистские замыслы.

— «Волонтерским» дивизиям римские генштабисты, — продолжал полковник, — дали хитроумные наименования: «Божья воля», «Черное пламя», «Черные перья» и «Черные стрелы».

Начальник оперативного отдела сообщил, что в состав экспедиционного корпуса были включены две смешанные итало-испанские бригады, артиллерийская группа, огнеметно-химические подразделения, многочисленный автотранспорт — до 1300 автомашин. Авиация насчитывала примерно 120 самолетов.

— Нашему правительству и военному командованию республиканских вооруженных сил, — подчеркнул полковник, — приходилось принимать неотложные меры, чтобы укрепить армию, количественно и качественно усилить танковые, моторизованные, артиллерийские и авиационные части. Большую помощь в решении этой задачи нам оказал и оказывает Советский Союз.

В разговор снова вступил командующий ВВС.

— Вероятно, вас интересует, — сказал он, — не только внутреннее, военно-политическое, но и международное положение нашей республики. Надеюсь, вы уже многое знаете из иностранной и прежде всего из советской, наиболее объективной прессы. Поэтому не буду многословен.

Немало крепких, соленых слов командующий употребил при характеристике крайне неблаговидной роли пресловутого Комитета по невмешательству во внутренние дела Испании.

— Инициаторами создания этого Комитета, — сказал Сиснерос, — выступили реакционные лидеры Англии и Франции. Фактически и юридически Комитет по невмешательству поставил на одну доску законное правительство нашей республики и мятежников. А как вели себя США? Они объявили о «нейтралитете», отказались продавать нам, республиканцам, оружие. Португалия же объявила о непризнании каких-либо договоров и комитетов, широко открыла свои порты, границы для переброски оружия и военных материалов франкистам. Испанский народ клеймит позором тех, кто помогает фашистам, поднявшим меч над свободолюбивой Испанией.

Тепло и сердечно командующий ВВС говорил о Советском Союзе, о его подлинно интернационалистской помощи испанскому народу.

— Монархические правительства Испании, а потом и республиканское, — сказал генерал Сиснерос, — до начала мятежа отказывались признавать существование Советского Союза. Лишь после путча франкистов испанское правительство предложило СССР установить нормальные дипломатические отношения. С того времени на всех международных конференциях Советский Союз в полном согласии с законным правительством Испании защищал интересы нашего народа, призывал западные страны уважать его права. Наши дипломаты неустанно разоблачали политику «невмешательства» как ширму помощи реакции извне. Вскоре военные поставки для Франко перестали быть секретом для мировой общественности. Советский Союз оставил за собой право помощи законному правительству Испании.

В решающие дни, захватив важный в стратегическом отношении город Толедо, мятежники устремились к Мадриду. Положение крайне обострилось. Принимались срочные меры по укреплению республиканских войск, и в частности нашей авиации. Нас очень обрадовало то, что в октябре 1936 года порт Картахена принял корабль, который доставил первые советские самолеты.

Игнасио Идальго де Сиснерос поделился с нами своими впечатлениями, мыслями о тех трудных днях и неделях, когда формировалась республиканская авиация.

— Словами нелегко выразить то волнение и восторг, которые я ощутил, когда убедился, что советские самолеты, доставленные нам, по своим техническим и тактическим качествам превосходят итальянские «фиаты» и немецкие «юнкерсы» и «хейнкели», — сказал командующий.

Он рассказал, что корабли доставляли республиканцам материальную часть самолетов, а сборка их производилась в Испании. Разгружали корабли в обстановке максимальной секретности.

— Советские специалисты, идя навстречу пожеланиям командования наших ВВС, — подчеркнул командующий, — очень быстро собирали самолеты. Мы позаботились о том, чтобы не допустить бомбардировок Лос-Алькасареса, где происходила сборка самолетов. Помню, что танки, прибывшие на том же корабле вместе с материальной частью советских самолетов, разгружались с запущенными моторами и экипажи танков были на своих местах. Как только танки опускали на сушу, они двигались дальше своим ходом. А самолеты надо было собирать. Испанские рабочие, помогавшие при разгрузке ценнейших военных материалов, работали самоотверженно, отказываясь от отдыха.

Сборку самолетов, как я уже напомнил, мы организовали в Лос-Алькасаресе. Наши механики и монтажники с помощью советских специалистов делали чудеса: первые 30 самолетов они собрали в рекордный срок. Работа не прекращалась ни на минуту, пока последний самолет не был испытан в воздухе.

Командующий республиканскими ВВС выразил сердечную благодарность Советскому правительству за братскую помощь.

— Советский Союз прислал нам не только первоклассную технику, — продолжал генерал. — По нашей просьбе он направил в Испанию пилотов, наземный технический персонал, вооружение, боеприпасы… Впервые я познакомился с советскими лётчиками-добровольцами в день их прибытия на испанскую землю.

Это была волнующая встреча, никогда она не изгладится из моей памяти. Приехали ребята крепкие телом и сильные духом. Военно-воздушный атташе при советском посольстве полковник Борис Свешников, который с первых же месяцев войны стал моим прекрасным помощником и другом, представил меня летчикам, сказал им, что они входят в мое подчинение как командующего испанской республиканской авиацией. В ходе войны меня восхищали их дисциплинированность, готовность драться до последней капли крови. Их мужество было помножено на отличное владение техникой, оружием.

Игнасио Идальго де Сиснерос поделился с нами своими впечатлениями о трудном времени, которое переживали мадридцы.

— В критические дни защиты Мадрида, — сказал он, — авиация противника как на фронте, так и над столицей летала беспрепятственно. Республиканцам не хватало самолетов. Фашистские самолеты могли спокойно разгуливать в мадридском небе, подвергали город бомбардировкам и обстрелам. Но вот 5 ноября 1936 года первые эскадрильи из 30 советских истребителей поднялись с аэродрома в Альбасете и взяли курс на Алкала-де-Энарес. Они приземлились на аэродроме Алкала к вечеру и тут же стали готовиться к первому боевому вылету в столичное небо. Я прибыл в Мадрид. Утром 6 ноября, как обычно, над городом появились немецкие «юнкерсы». Их сопровождала эскадрилья итальянских истребителей «фиат». Они намеревались бомбить и обстреливать столицу и позиции республиканских войск на ее окраинах. Сирены еще звучали над городом, предупреждая о воздушной тревоге, когда над Мадридом появилась группа самолетов с красными эмблемами республиканской авиации. Смелые, сильные и ловкие летчики устремились навстречу фашистским самолетам. Невозможно словами передать мои чувства при этом зрелище. То, что увидели в то замечательное утро мадридцы, никому и никогда не забыть. Все происходившее было грандиозно: с протяжным и нарастающим рокотом моторов наши истребители бросились почти в вертикальном пике на «юнкерсы». И фашисты не смогли сбросить свои бомбы.

Не слыша привычных взрывов бомб, население Мадрида поняло: произошло что-то новое, неожиданное. Покинув убежища, люди высыпали на улицы. Это были те люди, которые жили в страхе, страдали, не имели сил, чтобы защитить себя и свой город от бомбардировок.

— С непередаваемым восторгом я вместе с мадридцами следил за первым воздушным боем над столицей, — продолжал Сиснерос — Мы видели акробатические фигуры пилотажа, боевые развороты наших истребителей. Не стихал гул пулеметных очередей. «Юнкерсы» яростно оборонялись, но были в замешательстве.

Республиканские летчики метким огнем снимали с неба первый, второй, третий, четвертый бомбардировщик. А потом еще четыре подбили. И девятый вогнали в землю за чертой Мадрида. Остальные начали удирать. Их преследовали наши истребители. Со слезами на глазах мадридцы провозглашали здравицы в честь своей защитницы — авиации. И с еще большим воодушевлением и восторгом жители Мадрида провозглашали здравицы в честь Советского Союза: «Вива Русия!»

А я-то был убежден, что удалось сохранить в тайне поставки нам советских самолетов.

Далее командующий республиканскими ВВС сказал:

— С того ноябрьского дня соотношение сил в воздухе на некоторое время изменилось. Свои налеты противник обеспечивал уже не только усиленным прикрытием истребителей, он предпринимал целый ряд других мер предосторожности… Население Мадрида окрестило новые советские истребители ласковым словом «чатос» — «курносые».

— Получая из Советского Союза материальную часть, — отметил командующий, — мы испытывали острые трудности — не имели кадров летного состава.

— Советские товарищи помогли нам быстро и эффективно разрешить и эту проблему, — подчеркнул он. — Мы отправляли в Советский Союз наших курсантов.

Каждую группу возглавлял офицер испанской авиации. Курсантов отбирали из числа лучших бойцов на фронтах. Обычно срок обучения не превышал шести месяцев. Питомцы советских авиашкол возвращались в Испанию прекрасно подготовленными пилотами, наблюдателями, штурманами, стрелками-бомбардировщиками… С первого дня прибытия они включались в боевые экипажи.

Игнасио Идальго де Сиснерос отметил также, что в начале войны молодые испанцы обучались летному делу в школах французской гражданской авиации.

— Но это обучение, — сказал он, — стоило нам очень дорого и не давало желаемых результатов. Вскоре мы отказались от услуг официального Парижа. Другим источником пополнения наших кадров были авиашколы, созданные в Лос-Алькасаресе, Мурсии и Аликанте. Но только обучение наших курсантов в Советском Союзе разрешило проблему республиканских летных кадров.

К нам прибывали из СССР летчики-добровольцы, чтобы поднять в воздух наши самолеты, но если у нас оказывался свой, испанский летчик или стрелок-бомбардир, то он занимал свое место в строю. Хочется особо отметить, что советские товарищи проявляют пламенный интернационализм, очень уважительно относятся к испанским людям, к нашим демократическим традициям и обычаям. С первых же дней они энергично принялись за подготовку наших парней. И наши молодые пилоты сумели достойно заменить советских летчиков на всех постах экипажа эскадрильи. Если в первых двух эскадрильях, прибывших в Испанию, персонал был на 90 процентов советским, то со временем этот процент становился меньше и меньше, а в середине войны пропорция была почти равной.

Командующий рассказал нам, что он довольно близко соприкасался с советскими людьми и лично принимал участие во всех мероприятиях, связанных с советскими поставками самолетов и их боевыми действиями. — Вот почему, — подчеркнул Сиснерос, — я могу говорить не только о героических делах советских людей в воздухе, но и об их примерном поведении на земле. Я имею право утверждать перед всем миром, что советская помощь совершенно бескорыстна.

Мы сознаем, что советским людям эта помощь стоит жертв. Десятки ваших прекрасных летчиков пали смертью храбрых в огненном небе Испании. Они отдали свои жизни во имя свободы испанского народа и навеки остались лежать в нашей земле. Их имена, их ратные подвиги никогда не померкнут в памяти рабочего класса, всех людей трудовой Испании.

Позже мы узнали мнение и руководителя Харамского сражения Висенте Рохо о том, какую роль сыграла авиация в этом сражении. Напомню, что в результате сражения на берегах Харамы был спасен Мадрид.

— Республиканская авиация, — сказал он, — осуществляла тесное взаимодействие с наземными войсками. В некоторые моменты сражений оно играло решающую роль. Дрались пилоты в тяжелых условиях численного превосходства противника. Они проявляли беспримерный героизм, во имя победы шли на самопожертвование.

Висенте Рохо сослался на такой пример. Однажды истребителям удалось пять раз подряд за день сорвать бомбардировки боевых позиций республиканских частей. В небе над рекой Харамой утром, днем и вечером авиация прикрывала наземные войска. Много было воздушных боев, разыгрывавшихся на глазах республиканских бойцов. В некоторых из этих боев участвовало более сотни самолетов (в истории авиации это были первые воздушные бои такого размаха).

Мужество, с которым пилоты бросались в атаку и сбивали самолеты противника, вызывало в наземных войсках чувство боевого соревнования.

— Боевые действия наших летчиков, — сказал Висенте Рохо, — перекрывали все нормы. Нередко они делали по семь вылетов в день и каждый раз вели воздушный бой. Битва на берегах реки Харамы потребовала от нас, в том числе и от летного состава, большого напряжения сил, нервов и жертв.

Возвращаясь к нашей первой встрече и беседе с Игнасио Идальго де Сиснеросом, хочется отметить ее доброжелательный тон, ясность и четкость суждений.

После официального знакомства командующий ВВС пригласил нас на ужин. А потом был зачитан приказ о зачислении нас добровольцами в военно-воздушные силы республиканской армии. Из двух наших групп сформировали две эскадрильи. Одну возглавил Иван Девотченко, другой командовать было доверено мне.

А на следующее утро на автомашинах мы направились на юг Испании. До Аликанте ехали вместе с группой Ивана Девотченко, а потом наши пути разошлись.

Далеко позади остались апельсиновые и оливковые плантации. Солнце палило нещадно. Даже встречный ветер не освежал, а иссушал. Через час-другой езды местность вокруг напоминала выжженную пустыню. Море, видневшееся вдали, тоже казалось раскаленным.

Вдоль берега неожиданно появились холмы. Они выглядели как бы снежными.

— Что это? — спросил я у переводчика.

— Соль. Соляные разработки.

— Из морской воды?

— Да-да. Хотите посмотреть?

И уже не спрашивая нас, считая интерес за желание, переводчик бросил несколько слов шоферу. Тот свернул к берегу моря.

Через несколько минут мы очутились в пекле. Жарища среди слепящей белизны стояла несносная. Снежные холмы оказались буртами соли. Низкое побережье было разбито на множество прямоугольников — бассейнов. Одни, видимо, лишь недавно заполнены морской водой, в других она почти испарилась под солнцем, а в третьих поблескивала затвердевшая соль. В тех бассейнах, где соль затвердела, работали люди. Одни сгребали высохшую соль, другие набирали ее в корзины и тащили к транспортеру, ссыпавшему ее в бурты.

Все работы, кроме буртовки, велись вручную. Специальной одежды рабочие не имели, если не считать тряпок, которыми обертывались лица и головы. А на ноги были навернуты лохмотья.

Воздух насыщала соляная пыль. Она проникала всюду, ветер ее гнал, будто поземку.

Нам казалось, что в таких тяжелых условиях больше двух часов не проработаешь. Шофер через переводчика объяснил, что рабочий день сократился до шести часов только после провозглашения республиканского строя. Заработки значительно увеличились. Раньше здесь трудились по 12–14 часов, а получали несколько песет.

Хотя на промысле мы находились недолго, всю дорогу до Аликанте чувствовали во рту привкус соли, а кожа зудела и чесалась. Даже после горячего душа на губах все еще ощущался соленый привкус.

В Аликанте пустыня отступила. Мы оказались в белом городке — модном и людном курорте. Его освежали и украшали пальмы, лавры и душистые лимонные деревья.

Предполагая, что на обед нам снова подадут «сладкий рис», мы запаслись хлебом, сыром, апельсинами. Однако нас ждало приятное разочарование: официанты предложили меню. Мы выбрали салат, бифштекс с яйцом, помидоры, заказали фрукты, вино. Кормили нас в ресторане по талонам, которые в городской комендатуре на наши экипажи получил переводчик.

Когда спала жарища, здорово изнурявшая всех, особенно нас, северян, мы выехали из Аликанте на аэродромы: я со своей эскадрильей — в Лос-Алькасарес, Девотченко — в Сан-Хавьер. Расставание с ребятами Ивана Девотченко опечалило нас. С ними мы успели не только подружиться, но и сродниться.

Прощаясь с летчиками эскадрильи своего друга, я словно отрывал от своего сердца частичку того самого дорогого, что называется простым и великим словом — Родина. Незаметно, еще не отдавая себе отчета, мы уже тосковали по ней. Потом это чувство стало необычайно острым.

Небольшой городок Лос-Алькасарес встретил нас приятной сухой предвечерней прохладой. Здесь нас ожидали товарищи, с которыми предстояло работать и воевать. Первым представился начальник штаба эскадрильи, он же переводчик:

— Капитан Кригин.

После секундной паузы добавил:

— Михаил Викторович.

— Русский?

Улыбнувшись, мой собеседник ответил:

— Да!

Я долго вспоминал про себя имена знакомых мне летчиков, но фамилии Кригин так и не припомнил…

Начальник штаба познакомил нас со своим заместителем Маркесом, с инженером эскадрильи капитаном Лопесом, инженером по вооружению лейтенантом Луисом, капитаном Мануэлем — начальником по снабжению, врачом капитаном Франсиско. Ну а когда представили четырех наших русских техников, то официальность встречи сама собой нарушилась. Мы попросту обнялись и расцеловались.

Затем М. В. Кригин доложил о работе, проделанной личным составом эскадрильи, и ориентировочном плане на ближайшие дни. При первой же встрече и в беседе с начальником штаба я убедился, что он хорошо подкован в летном деле.

Перед нами поставили основную задачу — обеспечить сборку самолетов И-16, их облет, привести эскадрилью в полную боевую готовность. Ну и естественно, предстояло распределить летный и технический состав по звеньям и экипажам.

В докладе начальника штаба меня, честно говоря, взволновало одно обстоятельство. Инженерный, технический и обслуживающий состав эскадрильи — испанцы. За исключением инженеров, это были молодые парни. Даже моложе нас, хотя самому старшему среди советских пилотов еще не исполнилось четверти века. Окончили испанцы техническую школу, изучали там старую материальную часть. Истребитель И-16, его эксплуатацию «знают очень слабо». Эти слова Кригина я понял так: «совсем не знают».

Конечно, они будут изучать «москас» в процессе сборки и облета. У инженеров имелся свой отработанный план на этот счет, Я ознакомился и с ним. План показался мне четким. Он был составлен с точным прицелом: за период монтажа и облета И-16 техники, инженеры и другие работники обслуживающего персонала должны научиться грамотно эксплуатировать наши самолеты. Им помогали четыре советских техника, которые остались в эскадрилье на несколько дней. А группа товарищей, в которой работала эта четверка, уже выехала на Родину.

— Кто, кроме вас, начальник штаба, знает русский? — спросил я Кригина.

— Пожалуй, никто.

Мне очень захотелось крепко почесать затылок.

— Командование ВВС приказало мне выполнять обязанности и начальника штаба, и переводчика, — сказал Кригин.

— Вы уже говорили… Один на всех…

— Что делать, Александр Иванович…

Да, работать, а тем более воевать, когда не понимаешь языка испанца-техника, трудно. Даже когда летчик и техник говорят на одном языке, взаимопонимание приходит не сразу. Я имею в виду такое взаимопонимание, когда пилот и его наземный помощник угадывают мысли друг друга с полуслова. А тут — нам известно не более пяти испанских слов, а нашим испанским товарищам по оружию столько же русских.

Оставалось одно — надежда на наше огромное желание изучать испанский язык и желание испанских друзей овладеть необходимым минимумом русских авиационных — и не только авиационных — терминов. Своим главным лингвистом и связующим человеком мы считали Михаила Викторовича. И не ошиблись. Он помог сравнительно быстро установить деловые, товарищеские отношения, взаимное доверие между советскими летчиками и испанскими специалистами. Без этого я не мыслил себе успеха в нашей совместной боевой работе.

Отдохнув с дороги, мы прибыли на аэродром утром. Знакомлюсь с техническим персоналом. Распределяю летно-технический состав по звеньям и экипажам.

Начальник штаба Кригин быстро построил инженеров и техников, весь обслуживающий персонал. Нельзя было не почувствовать, что испанские товарищи дисциплинированы. Приняв доклад начальника штаба, представляю летчиков. Затем Михаил Викторович зачитал приказ командующего ВВС Испанской республики о создании нашей эскадрильи и назначениях на должности. Приказ по эскадрилье о распределении летно-технического состава по экипажам и звеньям объявили всем присутствующим.

— Командир эскадрильи — Алехандро, техник — Хосе Мария Родригес…

Послышалось:

— Си! (Я!)

Из строя вышел одетый в синий комбинезон юноша. Щупленький, ростом не более полутора метров. Я был весьма удивлен. Очевидно, вид у меня был несколько оторопелый. Хосе мой взгляд, наверное, не понравился. Он стал быстро, но с достоинством что-то говорить начальнику штаба. Из всего я хорошо запомнил слово «хефе» — командир.

— Пусть командир не смущается, что я молод и мал ростом. Мне скоро будет восемнадцать, — перевел Кригин. — Великанов, как хефе, у нас в роду не бывало. Но я неплохо учился. Это может подтвердить инженер Лопес. А рост… Мне будет легче других пролезть в самолете туда, куда высокий парень просто не доберется.

— Хосе меня неправильно понял, — постарался поправиться я.

И переспросил:

— А как скоро вам исполнится восемнадцать лет?

— В конце осени нынешнего года.

— Что ж, будем чествовать вас. Уверен, что мы хорошо сработаемся, будем друзьями.

Кригин перевел мои слова.

Вспыхнув, Хосе опустил глаза, занял свое место в строю позади меня, как и полагается технику.

Что ж, мы действительно подружились с Хосе. И крепко, навсегда. Он оказался трудолюбивым, инициативным, способным техником. Ни разу моя машина не простояла в неисправности, никогда ни один агрегат не барахлил в воздухе. А насчет возраста Хосе сам подкорректировал себя, признавшись потом, что только в марте 1938 года ему исполнится семнадцать лет.

Впрочем, мой инцидент с Хосе был единственным при распределении техсостава по экипажам и звеньям. Наконец в соответствии с боевым расчетом эскадрилья выстроилась по экипажам и звеньям. Я поздравил личный состав с созданием новой истребительной эскадрильи республиканских ВВС, выразил уверенность, что мы без промедления соберем и освоим самолет И-16, сплотим эскадрилью в отличное боевое подразделение и в боях с фашистами с честью оправдаем доверие, оказанное нам правительством Испанской республики.

От испанцев выступил инженер Лопес. Он заверил, что бойцы сделают все от них зависящее и быстро освоят новую технику.

— Дружба между нами священна! — закончил Лопес.

Началась сборка самолетов, доставленных морем в порт Картахена, где базировался испанский флот. Сначала, по сути дела, велись практические занятия, на которых технический состав под руководством наших техников осваивал материальную часть машин.

Первые самолеты собирали русские техники, а испанцы помогали. Им объясняли каждый этап. Затем техники-испанцы сами стали собирать машины, а наши помогали им советами, консультациями. Наиболее сложный процесс — подготовку к облету — проводили вместе.

И вот настал день, когда первые два боевых самолета И-16 были собраны, моторы опробованы. Первый полет я решил провести сам. Надо сказать, что Хосе, мой юный техник, волновался, пожалуй, больше, чем я. Юркий, с раскрасневшимся лицом и горящими от возбуждения глазами, Хосе сам походил на «москас», упрямо, до последней минуты что-то высматривал, щупал, протирал.

Не выпуская из рук тряпичных концов, он со всей серьезностью доложил:

— Машина к облету готова!

И совсем по-мальчишески шмыгнул носом. Поблагодарив его, я забрался в кабину, привычно уселся, поводил ручкой управления, потом педалями, проверяя работу элеронов, поднял руку: ко взлету готов.

Пусть это был лишь облет, но я впервые поднимался в небо Испании, да и волнение всех присутствовавших на старте — и тех, кто собирал машину, и летчиков — передалось мне.

Мотор работал хорошо. Выруливаю на взлетную полосу. Оглянувшись, вижу лишь столб пыли, окутавший моих провожатых. Смотрю на небо — глубокое, необыкновенной синевы, такой, что кажется странным, почему это на нем не видно звезд. И иду на взлет.

Машина побежала легко. Беру ручку на себя и чувствую, как вроде бы ослабевает шум мотора, а самолет выезжает на идеально гладкую дорогу.

Взлетел.

Самолет ведет себя хорошо. Регулировка отличная. Выхожу на прямую. Бросаю ручку управления. Машина продолжает идти ровно, не валится, не зарывается, не вздыбливается. Право, отличная регулировка! Проверяю действия рулей. И-16, действительно, подобен маневренной и быстрой ласточке, как назвал этот самолет Валерий Павлович Чкалов, наш прославленный испытатель. Мотор на всех режимах работает прекрасно. Показания приборов — в норме.

Затем я нажал на гашетки. Пулеметы стреляли безотказно. Но это было еще не все. Следовало проверить самолет на перегрузках. Проделываю серию фигур высшего пилотажа. И тут матчасть не подвела. Можно идти на посадку. Над аэродромом на высоте 400 метров несколько раз выпускаю и убираю шасси. Все идет как по маслу. Покачал крыльями, мол, все в порядке, не волнуйтесь, друзья! Выпускаю шасси и захожу на посадку. И при посадке на малой скорости самолет ведет себя безупречно.

Подруливаю к толпе на старте. Выключаю мотор. Расстегиваю и стягиваю с головы шлем. Посидел секунду. Все-таки я волновался. Спрыгнул на твердую, прокаленную солнцем землю. К машине быстрым шагом шли Кригин и Лопес. Но Хосе обогнал их, бросился ко мне.

— Буено! Хорошо! Буено, Хосе, — твердил я, обнимая своего техника.

И тут увидел в его руках раздерганные концы ветоши: крепко же поволновался юноша. Мне бы ничего не стоило подхватить его и поднять на руки, но я не сделал этого, боясь обидеть в нем мужчину, гордого своим участием в большом деле укрепления военно-воздушной мощи республики.

Вскоре нас окружила шумная толпа. Все поздравляли меня с облетом первой в эскадрилье машины.

Потом Михаил Викторович рассказал, что испанские товарищи с большим вниманием следили за облетом.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.