Глава X

Глава X

Великий город встретил меня голубым весенним утром и солнцем. На бульварах продавали фиалки. За столиками открытых кафе уже скучали туристы, потягивая лёгкое вино и пытаясь понять и познать «Иси Пари». Как всегда, бездомные художники чертили мелом тротуары, клошары грелись на решётках метро. Елисейские поля пахли бензином и духами. По улицам текла разноцветная, разномастная, разнохарактерная и при этом в чём-то непостижимо одинаковая людская река, имя которой — парижане.

Я поселился в маленькой гостинице, недалеко от Опера. Я был здесь впервые, так как придерживался правила — дважды в одной гостинице не останавливаться. Отправляясь в Канаду, я не знал, случится ли снова быть в Париже, но так, на всякий случай перед отъездом приглядел себе отель.

Тут было по-домашнему тихо и уютно. Узенькая, застланная потёртым ковром лестница привела меня к лифту, построенному, видимо, в начале века. Похожая на корзинку кабина была открыта с одной стороны, а ограждение доходило мне лишь до пояса. В номере на ночном столике стояли цветы.

Хозяйка отеля — изящная, хотя и немолодая уже, дама тут же пришла навестить меня и после традиционного: «Всем ли вы довольны, мосье Лонсдейл?» — поинтересовалась, буду ли я обедать у них.

— Завтрак вам принесут в номер.

Я выпил чашку тепловатого кофе с молоком и, намазывая джемом кусочек бриоша, — это и был весь мой завтрак (абсолютно европейский, но я уже успел привыкнуть к такому стандарту в меню и к таким мизерным размерам), прикинул, чем заняться до встречи с Жаном. По условиям встречи я должен был сначала побывать в Лувре. Там мне полагалось быть без пяти минут двенадцать, но уже в десять я поднимался по белой застланной мягким ковром лестнице, над первым же маршем которой простерла свои крылья в вечном полёте бессмертная Нике. Я постоял тут немного, ощущая, как неспешно входит в меня великий мир античных легенд, и двинулся дальше. Дальше был зал Венеры Милосской — маленькое почти круглое помещение, где всегда толкутся восторжённые посетители. Я подождал, пока очередное кольцо туристов не разомкнулось и гид не закончил свой страстный монолог, в котором, как обычно, было больше эмоций, чем знания предмета («Перед вами, мадам, мадмуазель и мосье, знаменитая Венера Милосская, да, именно та самая, которая считается идеалом женской красоты, почему, как, видимо, вы уже догадались, она и избрала своим местопребыванием Париж. Ибо, согласитесь, где ещё на этой планете ценят так женщину, как не в этом замечательном городе»), и сел на диван рядом с дремавшим служителем-негром. Негр чуть приоткрыл глаз и, убедившись, что Венера всё ещё на месте, снова задремал.

«Здорово, — подумал я. — Единственный человек в мире, который может с утра до вечера любоваться этой красотищей, — и абсолютно равнодушен к ней. Се ля ви». Нет, пленительный античный мир на этот раз был далёк от меня. И знакомый с детства по превосходным копиям Музея изящных искусств «Умирающий галл», и «Арес», и «Меркурий», игриво протянувший гроздь винограда маленькому Амуру, не радовали сейчас меня. Я переходил от одного шедевра к другому, но привычное ощущение отрешённости не приходило.

Мысли мои были о другом. Сейчас я работал, а не отдыхал.

Жан. Встреча с ним («Не привести бы с собой «хвоста»»). Времени, видимо, будет в обрез. Что и как я ему скажу. Какие инструкции даст Жан.

Точно в одиннадцать пятьдесят пять я вошёл в зал, где был вывешен «Иоанн Креститель» Леонардо. Средний палец моей левой руки был забинтован. Я всмотрелся в строгий облик Крестителя и отступил на шаг, чтобы охватить взглядом всю картину. Впечатление было столь огромно, что я даже приложил забинтованный палец к виску (жест предназначался для Жана. Тот находился где-то рядом, но я не пытался самостоятельно обнаруживать его — этого не требовалось). Через пять минут я покинул музей и зашагал к Елисейским полям. Там мимо меня не спеша прокатил чёрный «мерседес», тут же притормозивший у тротуара. Когда я поравнялся с машиной, водитель открыл переднюю дверцу. Мы помчались к одной из парижских окраин.

Я бросил взгляд на часы, вмонтированные в щиток автомобиля. Они шли совершенно точно. Тем не менее я сказал:

— Ваши часы отстают на двенадцать минут.

— Я не люблю торопиться, — ответил Жан.

Мне, честно говоря, показалось, что нужды в обмене паролем нет — такой длинной цепи совпадений не могло быть, — тем не менее я действовал строго по плану.

Машину вёл седой худощавый человек лет пятидесяти. Он говорил со мной на прекрасном английском языке. Очень сдержанно и спокойно.

О чём мы беседовали? Пожалуй, об этом сегодня уже можно сказать.

— Я поздравляю вас с благополучным прибытием в Англию, — начал Жан. — Вам привет от семьи и друзей по работе. Несколько дней назад я видел вашу жену и, если хотите, чуть попозже смогу рассказать о её житьё-бытьё… Но сначала введите меня в курс ваших английских дел…

Жан знал Англию не хуже любого англичанина, был прекрасно знаком со всей политической и административной кухней этой страны. Предельно сжато отвечая на мои вопросы, он дал несколько полезных советов. Все они касались одного: как вести себя с британцами. Не забудем, что работа разведчика — это прежде всего работа с людьми. И она немыслима не только без знания языка чужой страны, но и без знания психологии её народа.

Мой собственный опыт к этому времени практически был ничтожен, я почти ничего не знал об англичанах «изнутри» — всё, что было известно, я почерпнул из книг, журналов, разговоров с другими людьми, большинство которых, в свою очередь, слабо понимали психологию англичан.

— Вы, конечно, отметили традиционную британскую сдержанность… — говорил Жан, лавируя в потоке машин. — И, как иностранец, уже почувствовали, что англичане подчёркнуто холодно относятся к вам… Так ведь? Какая-то доля истины в этом, конечно, есть. Но это скорее оттого, что островное положение их страны веками вырабатывало психологию обособленности, оторванности от других стран мира.

— Вы правы, но я, похоже, уже нашёл на этот случай эффективное контрсредство — сразу сообщаю собеседнику, что я канадец. Это помогает сломать ледок в разговоре и установить хорошие отношения.

Жан кивнул.

— Да, англичане всё ещё числят канадцев в близких родственниках. Но не обращайте особого внимания на их внешнюю сдержанность и холодность. Англичане умеют быть и очень милыми людьми и добрыми приятелями.

— И всё-таки налёт превосходства — он даёт о себе знать…

— Естественно… Англия много лет была крупнейшей промышленной державой мира. Империя, над которой «никогда не заходило солнце», — такой представляли старушку Англию все слои её населения. У англичан даже выработался собственный юмор, направленный как бы против самих себя. Заметили это уже?

Я кивнул. Да, я оценил и юмор англичан, и скептические нотки в тоне Жана. С этим спокойным, уравновешенным человеком, со сноровкой истого парижанина направлявшим свой «мерседес» в потоке машин, мне было хорошо. В этот час на улицах французской столицы было людно, машины всевозможных марок шли сплошным потоком, парижские водители весьма своеобразно соблюдали правила уличного движения: ровно настолько, чтобы не придрался не слишком требовательный ажан. А гость из Центра будто всю жизнь тем и занимался, что водил свою машину в такой сутолоке.

Я заметил, что от нас не отстаёт белое авто спортивного типа. Юркий автомобильчик, казалось, следовал за «мерседесом», как рыбка-лоцман за акулой.

— Нет, — перехватил мой взгляд Жан, — это не слежка. Видно, просто за рулем ловкач: мы ему прокладываем дорогу. Посмотрим, далеко ли нам по пути…

Действительно, через два-три квартала белое авто отстало, затерялось в сутолоке парижских перекрестков.

— А теперь самое время перекусить, — предложил Жан. — Есть здесь одно чудесное местечко.

Мы добрались до лесочка в одном из пригородов Парижа. В тени деревьев спрятался небольшой сельский дом, стилизованный под старинную постройку. Видимо, в нём жил когда-то зажиточный крестьянин или была деревенская корчма. А может, его соорудили совсем недавно — во Франции входила в моду старина. На первом этаже в просторной комнате стояли подчеркнуто далеко друг от друга несколько столиков — в такие заведения приезжают, чтобы вкусно поесть и поговорить без опасения привлечь внимание других посетителей.

«Патрон» встретил нас как добрых знакомых, просияв гостеприимной, чуть плутоватой улыбкой. В отличие от своих собратьев по профессии был он сухощав и строен. В таких заведениях внешность «патрона» играет далеко не второстепенную роль. В прямой зависимости от его умения расположить к себе клиентов находятся доходы ресторана.

— Что можете нам предложить? — поинтересовался Жан. Он вёл здесь себя как истый парижанин среднего достатка: не торопился, не требовал показать меню (там ведь ровно ничего не обозначено, только готовые закуски, всё остальное «патрон» готовит в зависимости от того, что приобрёл сегодня во «чреве Парижа» — знаменитом парижском рынке).

Почтительно, но без тени подобострастия «патрон» назвал два-три блюда, добавив, что готовит их сам по собственному рецепту.

— Попробуем, — решил Жан. — Мы у вас впервые, и начинать надо всегда с лучшего.

Я обратил внимание на то, что Жан счёл необходимым подчеркнуть слово «впервые». У владельцев таких ресторанчиков феноменальная зрительная память — раз обслужив клиента, они через несколько лет встречают его как доброго знакомого. И хозяин, несомненно, сейчас припоминал, не были ли почтенные мосье когда-либо его гостями. Жан облегчил ему работу.

Пока хозяин выполнял заказ, мы могли поговорить не торопясь — в таких ресторанчиках не спешат.

— А мне показалось, что вы бывали здесь и раньше, — сказал я. — И ресторанчик отыскали без труда, и вошли как завсегдатай.

— Настоящий парижанин везде дома, — рассмеялся Жан. И серьёзно добавил: — Я в принципе никогда не посещаю подобные заведения дважды, даже после многолетнего перерыва. Вы обратили внимание, каким цепким взглядом встретил нас хозяин? У таких, как он, не память, а электронное запоминающее устройство. А ресторанчик я выбрал по справочнику «Мишлена».

Я удивился:

— Позвольте, какое отношение имеет к ресторанам «Мишлен»? Ведь это, если не ошибаюсь, фирма, производящая автопокрышки?

— Не ошибаетесь! — подтвердил Жан. — Но именно она издаёт подробнейший справочник кафе и ресторанов всей Франции. Её специалисты ежегодно посещают эти заведения — инкогнито, конечно, — и выставляют им оценки. Максимальную оценку получают меньше десяти ресторанов, причём не обязательно самых дорогостоящих и фешенебельных — фирма этим подчеркивает свою объективность и ориентацию на средние слои, которым дорогие рестораны не по карману.

За аперитивом закончили деловую часть разговора. Жан не навязывал своего мнения, он просто излагал его, заботясь об убедительной аргументации. Он рассчитывал, что имеет дело с подготовленным слушателем, и не ошибался. Над многим из того, о чём говорил Жан, я думал и раньше, наши мнения и оценки во многом совпадали.

— Попытки лидеров Англии играть ведущую роль в «холодной войне», по-прежнему использовать фунт в качестве основной международной валюты не увенчались успехом, — говорил Жан. — Соединённые Штаты не очень-то церемонятся со своим партнером. У англичан это вызывает горечь и обиду на американцев. Но эти чувства они тщательно скрывают — не признавать же открыто превосходство Америки по всем статьям.

— Я иногда слышу горькую шутку: скоро у США появится сорок девятый штат…

— Ну, до этого далеко. Однако американцы стараются свести Англию к положению державы второго ранга…

Жан весьма обстоятельно охарактеризовал международное положение Англии. По лаконичным, емким характеристикам, предельно точным оценкам я снова убеждался, что мой старший товарищ глубоко знает тему, умеет предвидеть дальнейший ход событий.

Жан знал Англию не хуже любого англичанина, а если быть предельно точными, то, может быть, и лучше. Ибо он специально занимался изучением этой страны, особенно её политической, государственной и административной кухни. Я же, только-только приступавший к активной работе в Англии, получал возможность таким образом узнать мнение опытного товарища. Это надо было ценить!

Жан отвечал на мои вопросы скупо и сжато, избегая лишних слов, нарочито прямолинейно строя фразы, что помогало понять суть ответа, запомнить мысль, которую высказывает собеседник. И впоследствии, уже в Англии, я не раз возвращался к советам Жана.

— А вот и мы! — торжественно провозгласил хозяин ресторана. Он не без изящества нёс большое блюдо, источавшее изысканные ароматы французской кухни. Это был рекомендованный им «петух в вине», «спесиалите» заведения. Хозяин, преисполненный значительности момента, водрузил фирменное блюдо на выскобленный добела стол — скатерть отсутствовала, она не вписывалась в сельский интерьер.

За обедом во Франции не принято много говорить — правила хорошего тона предписывают наслаждаться едой. Жан и в этом был верен деталям — он только изредка прерывал обед, чтобы обменяться со мной мнением о достоинствах той или иной приправы или соуса. Ресторатор, время от времени бросавший на своих гостей быстрые, изучающие взгляды, окончательно убедился, что перед ним — два почтенных гурмана, воздающих должное его кулинарному искусству. И если бы полиция вдруг поинтересовалась у него, о чём разговаривали два клиента, побывавшие в ресторане тогда-то и тогда-то, он и через много дней ответил бы значительно и с уважением: «Эти почтенные господа? Они не разговаривали — они обедали!»

И это было бы сказано так, чтобы все поняли: в его ресторане ничем иным и нельзя заниматься, потому что готовят здесь особо изысканно, хотя и по не таким уж высоким ценам.

На пути в Париж мы говорили о ближайших задачах, Жан уточнил кое-какие детали, назвал людей, с которыми мне предстояло работать, кратко охарактеризовал каждого, подробно остановился на условиях связи с ними. Посоветовал, как быстрее наладить связь с Центром.

Я, естественно, записей не делал. Сидел рядом с Жаном, разглядывал набегавшее на машину шоссе — со стороны могло показаться, что человек задумался о чём-то. Но Жан, уверен, понимал: сейчас я укладываю в памяти всё, что он мне говорит. Иногда Жан просил:

— Повторите.

И я повторял слово в слово то, что только что услышал.

Наконец Жан сказал:

— Мы надеемся, что вы справитесь с поставленными задачами.

Он произнёс эти слова без особой торжественности и той мнимой значительности, которая в этой обстановке была бы совершенно неуместна. Просто старший товарищ, хорошо понимая, какая трудная работа ожидает его коллегу, желал успеха.

— Обязательно должны справиться, — подчеркнул он. — Ведь речь идёт о самом главном — предотвратить ядерную войну. Благородная, возвышенная цель…

Я кивнул: понимаю.

— Как это ни парадоксально, но вы будете работать и в интересах англичан — случись война, их страна просто перестанет существовать.

— Может быть, мне стоит вступить с ними в контакт и попросить оказывать помощь в собственных интересах? — заметил я.

Жан оценил шутку:

— Пока это преждевременно.

Теперь Жан вел машину не спеша, он оттягивал приближающуюся минуту расставания.

Завершалась деловая часть разговора. Теперь можно было поговорить и о семье.

Интервью с героем книги

Полковник улыбается, читая рукопись:

— Удивительно, как летит время… Кажется, только вчера виделся с Жаном: «Ваши часы отстают на двенадцать минут…»

— Мы верно записали рассказ о встрече в Париже?

— Да, всё было именно так… Боюсь только, не покажется ли со стороны всё очень простым, до банальности лёгким…

— Встретились, позавтракали, проехали по Парижу. Это вы имеете в виду?

— Отчасти и это… Во всяком случае, нет привычной стрельбы и белокурых девиц в масках…

— Считаете, что читатель приучен к этим аксессуарам детективных историй?

— Ну, как вам сказать… Я не могу быть здесь авторитетом, поскольку приключенческим жанром не увлекаюсь. Хотя новинки просматриваю довольно регулярно. Иногда поражаешься, куда загоняет читателя авторская фантазия. И ведь всё это формирует и его вкус, и его представление о нашей работе. Позвольте маленький тест: можете ли вы представить себе современного разведчика, не умеющего мгновенно стрелять, владеть приемами самбо, лихо водить автомашину, очаровывать всех и вся? В общем, без всех тех замечательных качеств, коими обладает экранный разведчик-супермен?

— А разве разведчику не нужна отличная физическая подготовка?

— Нужна. Но ещё больше ему нужно другое: высокая техническая грамотность, разностороннее развитие тренировка воли и памяти, знание языка и культуры народа той страны, где он работает, умение ориентироваться в меняющейся политической обстановке…

— То есть супермен, но только иного плана?

— Вы меня не поняли. Речь идет не о сверхлюдях, а о профессии, в развитие которой время вносит немедленные, буквально молниеносные коррективы. Но одно будет всегда присуще нашему делу: готовность работать в интересах Родины, не щадя себя.

— Вы дважды повторили: «Работа в подполье приучает к выдержке». Что скрывается за этой мыслью?

— Именно то, что значат эти слова. И не более того. Главным для разведчика всегда должно являться дело, которому он служит… Ну вот, представьте: значительная часть встречи, о которой вы только что рассказали, ушла бы на обмен семейными новостями. Разведчик не знает, когда и в силу каких обстоятельств придётся прервать встречу. Было бы странно, если бы мы успели обсудить личные вопросы, а до дела так и не дошли.

— Но разве вас не волновали вести из дома? Ведь так естественно узнать сначала, как жена, дочь, и уже потом…

— А вдруг встреча прервётся именно к этому моменту? Что тогда?

— Видимо, состоится вторая — в скором времени.

— Но дни, месяцы уже упущены, риск увеличился. Хотя, признаюсь, я действительно не без труда дождался окончания деловой части нашей беседы с Жаном. Так и подмывало спросить: «Как там, дома?»

— Спросили?

— Да. Тем более представился повод.

— …Ну, с делами покончили. — Жан повернулся ко мне, добродушно поинтересовался: — Наверное, не терпится спросить, как жена и дочурка?

— Да, — не стал скрывать я.

— Всё в полном порядке. Ваша жена работает учительницей в интернате для детей-инвалидов. Дело это требует жертвенности, много душевных сил. И, кажется, оно помогает ей легче переносить разлуку с вами. Дочку не узнаете, когда вернётесь, — так выросла. Впрочем, вот письма, читайте, не буду мешать…

Я торопливо развернул несколько листочков. Прочитал и раз и два — не часто разведчику приходится получать весточки из дома. Жан, понимая моё состояние, сосредоточенно молчал.

А мне вдруг вспомнился один разговор с женой.

— Неужели ты не можешь даже оставить мне свой адрес? — спросила меня жена. — Почему я должна передавать тебе письма через знакомых?

Я же мог лишь ответить неопределенное:

— Так надо, дорогая. Ну, потерпи ещё — осталось недолго.

— Сколько? Год? Два? Десять? Вечная неизвестность, постоянное ожидание…

Как мог, я успокоил жену. И вот письма «оттуда».

— Вы тоже можете написать домой, — сказал мягко Жан. — Я передам письмо.

Он повёл авто очень медленно, задерживался у светофоров, чтобы мне было удобно писать. Жан по собственному опыту знал, как трудно пишутся такие письма. Родные ждут от тебя вестей, волнуются, тревожатся, хотят знать, как и где ты живёшь, чем занимаешься. И ничего этого сказать нельзя. Обтекаемые, туманные, обезличенные фразы ложатся на бумагу, они ничего не должны раскрыть, если попадут в чужие руки. Но точно так же они мало что скажут и жене — просто будут приветом от родного человека. В тот же вечер я улетел в Лондон.