ВСТУПЛЕНИЕ

ВСТУПЛЕНИЕ

Во втором томе моего романа мои читатели не могут не заметить, как БЕСПОЩАДНОСТЬ главарей двух великих народов постепенно поразила многих людей, принимавших участие в кровавом безумии, второй мировой войны. Нам всего важнее судьба нашего народа, тех «советских людей», о которых не перестают с торжеством кричать аппаратчики в Москве.

Чтобы понять судьбу русских людей, нужно внимательней прочесть трагедию русского переводчика Ерёменко в первом томе «Изменника». Подумать над паролем партизан в день убийства «белогвардейца»… Свердловск-Екатеринбург… Город мученической смерти нашего последнего царя с женой и детьми. Кровь этой зверски замученной семьи ещё не искуплена ни нашим народом там на нашей родине, ни нами здесь. И тени семьи все стоят, там во главе многих миллионов других замученных.

МОИМ ПОГИБШИМ бойцам 654 Восточного Б-на посвящаю…

Через три дня полицейские возвращались домой так как были перед походом, только без переводчика, который, видно, заблудился и пропал в лесу недалеко от Озерного. Но вместо Еременко везли девушку, молодую и тоненькую, веселую и смелую Шуру Глухих. Встретила она полицейских на развилке дорог, откуда одна дорога вела на Луговое, а другая лесом в город. Стояла под березой, которая наливалась уже совсем тугими готовыми лопнуть почками и махала цветастым платочком. В первой телеге ехал невеселый и даже очень злой Степан. Ругал вслух всех, а самого про себя. За то, что не досмотрели за этим дураком-переводчиком и потом плохо его в лесу искали. Про себя же ругал Еременко и очень удивлялся, что-тот не вернулся сам в Озерное. Оставалась последняя, правда, очень маленькая надежда, что тот может быть просто сбежал в город, но страшная мысль, что его поймали партизаны все время возвращалась в голову Степана. Он представлял себе сердитое лицо Шаландина, ежился и готовился к ответу, еще больше боялся товарища Галанина… Плохо, кругом плохо… А тут еще эта девка незнакомая смеется и платком как дура машет… наверняка связная этих партизанов. Придержал кобылу за вожжи, не спеша слез с телеги, посмотрел строго в веселые темные глаза, коротко допросил: «Кто такая? документы…» Документы, как будто, в порядке и некоторые даже по-немецки с печатями написаны. Уже более благожелательно слушал и удивлялся: «Говоришь, что хочешь к Галанину, коменданту… ой не ври… девка, не то сию минуту арестую. Убегла от майора Розена? он мне лично известен… не вытерпела без нашего коменданта?.. Ага… ну это другое дело… Все мне теперь ясно и даже очень понятно и смешного тут ничего нету, гражданочка. Садитесь, пожалуйста рядом со мною. Товарищи, а ну ка потеснитесь, подложите ей под спинку сенца. Видите сами, девушка молодая и усталая, в ботиночках в такую даль к нашему товарищу белогвардейцу пешака перла. Отдыхайте, гражданочка, я вас живым духом господину лейтенанту доставлю! Подгонял сытую, но очень ленивую кобылу, не жалел кнута, искоса поглядывал на ямочки около кончиков красных маленьких губ, верил в то, что гражданка Глухих говорила правду и втихомолку радовался неожиданной удаче… Получалось что? Правда за переводчиком не усмотрели, но зато везли товарищу Галанину его полюбовницу из областного города. Что она была его полюбовницей сомнений не было, девка была красивая очень, правда, немного сухенькая, но все, что полагается девке иметь, на месте! Как раз для Галанина подходящая, и даже очень, девка! А то ведь, безусловно, уморился. С Верой, чужой невестой ничего не выходит, с другими брезгует, а эта сама призналась, что не может без него жить, пешком даже прибежала. Бой девка и красавица писанная! два глаза черных и в каждом из них по два черта выглядывают. И повеселел Степан, запел песни, пожалел, что гармонь не захватил на эту разведку проклятую! Пел и ему вторили птицы и деревья в лесу и светило высокое жаркое солнце… очень даже весело!

***

В то время, как остальные разведчики отправились в полицию, Степан последовал за гражданкой Глухих. Шел, смотрел на худенькую девушку в платке и городском пальто, на ее ноги в маленьких очень узеньких ботиночках, на мокрый узелок, который она держала в руках и вздыхал, сам не зная почему! Ему стало грустно и он приписал эту грусть страху перед товарищем Галаниным, которому приходилось признаться в неустойке, про себя спешно повторял свои оправдания…

В приемной Вера с Киршем принимали посетителей. Кирш, помолодевший с потемневшими усами, закрученными вверх, Вера, грустная и озабоченная. Степан потихоньку закрыл за собой дверь спросил испуганным шепотом: «Господин комендант дома? Я вот привез ему, его хорошую знакомую из областного, гражданочку Шурочку Глухих, пешака бедная перла, а мы ее и заметили как раз во время! Вы уж пожалуйста, скажите ему без очереди потому, что у нее никакого терпения уже не остается!»

В то время как Шура Глухих с любопытством смотрела на Веру, которая опустив голову, начала что-то писать, Кирше прошел в кабинет сейчас же вернулся, на ломанном русском языке пригласил: «Комендант просит!» Пропустив вперед покрасневшую гражданку, Степан с тем же чувством грусти вошел в кабинет. Галанин сидел за письменным столом, против него что-то доказывал Шаландин: «Нет, Алексей Сергеевич! Все это очень просто, еще только небольшое усилие и все недостающие данные у нас будут! Впрочем, вот и Степан! он, наверное, принес нам то, что нам не хватает!» Замолчал, заметив смущенную и радостную девушку. И Галанин тоже как будто был доволен, хотя и кричал, видно, рад был видеть красную от волнения посетительницу: «Ты, Шурка? какими судьбами? Что значат эти фокусы майор Розен там с ног сбился, отыскивая тебя, а тебе и горя мало! Садись и рассказывай. Вот, Петр Семенович, та Шурка, о которой я вам говорил! Прошу любить и жаловать! Садитесь и вы, Степан! Подождите с докладом, пока я с ней кончу… Ну, говори, почему ты оттуда убежала? И что тебе здесь нужно?»

Шурка рассказывала долго и бессвязно! будто, о другом, гораздо более внимательно слушал Галанин слушал ее и старался хмуриться, думал, как Степан, стараясь ничего не пропустить и все понять и уточнить! «Вот как все получилось, господин комендант! Не могла я больше без вас терпеть! Вы ведь обещали забрать меня к себе… я ждала, ждала, почти все время бегала к Розену за новостями, и никаких новостей не было от вас, ни одного словечка мне не приписали! как будто, даже забыли! Я его просила, сколько раз меня к вам отправить… нет… все подожди и подожди! там партизаны… опасно… Что же мне оставалось делать? Без вас жить не могу! соскучилась! Вы уж не сердитесь, не прогоняйте меня от себя, все равно не уеду!» Галанин улыбался: «Как же ты сюда добралась? Степан, где вы ее нашли?» Но Шурка не дала Степану возможности доложить обстоятельно и по порядку о его встрече с ней, торопилась, смеясь и плача, рассказать без всякого порядка и совсем неправильно: «До Комарова знакомые немцы везли на машине… ничего, хорошие парни, хотели дальше с собой вести, да я убежала от них. От Комарова колхозник довез меня до Лугового, там у них пожила два дня… очень даже вас хвалили и коровами своими хвалились, не пускали, когда узнали, что я к вам еду, молоком поили, чтобы потолстела! Потом все же довезли до Париков, оттуда пешком пошла, терпенья, лишилась ждать до завтрева, оставила у них сундучок с вещами и пошла пешком, а на развилке вот этот господин меня обыскал, арестовал и сюда пригнал!»

Степан, возмутившись на неточность, кричал с возмущением: «Я ее, господин лейтенант, не обыскивал, а только документы проверил и с собой взял, а не арестовывал и не пригнал, а честь честью привез рядом с собой как гостю дорогую!»

Шурка посмотрела на него, прищурив глава: «Это все равно! обыскал, проверил, арестовал, с собой взял! Главное, я тут с вами! так рада! до смерти!» Галанин задумчиво посмотрел в ее лукавые глаза, невольно улыбнулся, начал рассуждать вслух: «Ну что мне с ней делать, куда всунуть? И без нее хлопот много… Прежде всего надо написать Розену, что бы он из за этой дуры не беспокоился и спал спокойно!» Все-таки, Шурка, ты была к нему неблагодарна! Не хотела там жить, нужно было все-таки ему все объяснить и попрощаться! Итак, ты остаешься у меня! Будешь помогать на кухне кухарке. Кстати, Степан, Еременко вернулся? Где же он?»

То, чего больше всего боялся Степан, наступило. Нужно было оправдываться и объясняться сразу перед Галаниным и Шаландиным. И из за этой Шурки, как называл ее комендант, все его заранее приготовленные оправдания куда то провалились! Оставался, голый факт, глупая и непоправимая ошибка… ясно было, что Еременко пропал, сюда не вернулся, и виноват в этом был только он, Степан Жуков, начальник разведки!

Так прямо и сказал, смотря в угол: «Господин переводчик пропал, за Озерным, на другой день после того как мы отсюда уехали… Такое удивительное дело получи-лося, сам до сих пор ничего не могу понять!» Смотрел теперь по очереди на обоих, ловил их взгляды и удивлялся: в то время, как Шаландин был очень встревожен и рассержен, Галанин спокойно закурил папиросу, дал одну Степану, поднес спичку и, когда Степан тоже закурил и начал спокойно допрашивать: «Пропал, значит? Как же это случилось? расскажите подробно, Жуков, вспомните все обстоятельства… это очень важно нам знать!» Видно, в самом деле приезд Шурки сделал его добрым и снисходительным к ошибкам своих подчиненных.

Степан опять искоса посмотрел на Шурку, увидел ее как то сразу с головы до ног, ободрился и рассказал подробно об этом непонятном исчезновении переводчика, курил с большим удовольствием и закончил теперь оправданиями: «Искали мы его два дня… и две ночи; весь лес прочесали там, где он пропал, кричали и стреляли… нет… как сквозь землю провалился! Боюсь я, господин комендант, что он попался партизанам! думаю так: пошел он за нуждой, не успел штаны снять как следует, а они на него и накинулись и с собой увели на свой остров сволочной! Не иначе, а то нашли бы мы его, живого или мертвого… вот какие наши дела! дела прямо таки очень удивительные!»

И опять Степан удивлялся спокойствию Галанина, который, видно даже его перестал слушать, думал и чем-то своем, но, посмотрев на Шаландина, сразу встал, увидев его злое лицо, ждал наказания и даже свою папиросу осторожно пальцами притушил и в карман спрятал… Что же, знал, что был кругом виноват, неприятно было только то, что все это объяснение происходило в присутствии этой Шурки… но выхода не было… и, неожиданно выход нашел Галанин и тем спас положение:

«Ничего, Степан, не расстраивайтесь! всю эту историю я понимаю очень хорошо, как будто сам там присутствовал… Я вам, Петр Семенович, потом все объясню… Жуков не виноват! Он не Бог и не мог всего предвидеть! Его готовность взять всю вину на себя очень похвальна, но, повторяю, он не виноват! Ну… хорошо… сначала покончим с тобой, Шурка! Оказывается твой приезд сюда сейчас кстати! Во время ты по мне соскучилась! Потому, что теперь я остался без домработницы! Вера останется и дальше переводчицей, она превосходно справляется со своей работой! Кирш ею не нахвалится, а мне надоел этот солдатский паек! Хочу русских щей с мясом! Позовите сюда Веру Кузьминичну, Степан!»

Вера, тревожная и грустная, смотрела в холодные, чужие глаза, украдкой наблюдала за худенькой маленькой девушкой, которая ей лукаво улыбалась, слушала враждебный голос: «Так значит, вы поняли меня хорошо? Вы мне нужны здесь! работа ответственная и вы с ней справляетесь превосходно! Уж не знаю как вас и благодарить… жалованье увеличу! будете получать, то что раньше получал этот несчастный Еременко! Он больше не вернется никогда! Покажите Шурке все у меня и объясните ей работу, как варить ваши замечательные щи! Шурка, иди вместе с Верой Кузьминичной, хорошенько отдохни, поешь и принимайся за работу… Да… вот что еще! У тети Мани, наверное, найдется место, что бы спать для этой девчонки! Попросите ее от моего имени у меня она спать не будет, не хочу сплетен в городе! Тем более, что эти сплетни, были бы совершенно необоснованными! Шурка — моя приемная дочь! и это должны иметь ввиду все! Можете идти обе… Шурка, а огурцы у тебя есть? Шурка развязала свой мокрый узелок, вытащила оттуда огурцы, смеялась радостно: «Чуть было от страха не забыла… уже выбежала из комендатуры майора, вспомнила и вернулась… хорошие… на зубах хрустят! Кушайте на здоровьице…» Вышла за Верой, ласково улыбнулась Степану, который, стал, вдруг, веселым и не знал отчего! Думал сначала, что потому что ему удалось вывернуться с этой историей с переводчиком, а потом понял… весело было ему, потому что была весна… потому что он был молодой… сильный… потому что Шурочка оказалась совсем не полюбовницей Галанина, а приемышем товарища белогвардейца и, главное, потому что она так ласково ему улыбнулась!

Галанин долго молчал, когда остался наедине с Шаландиным, смотрел сначала на огурцы, которые сохли на столе, потом подошел к окну и внимательно посмотрел на кресты на немецком кладбище под липами! «Петр Семенович я должен вам объяснить… дело вот в чем… Еременко перебежал к партизанам. Он изменил всем, немцам и нам с вами! Все-таки я не думал, что он пойдет на такую подлость! Жестоко ошибался… ничего… теперь надо будет его поймать во что бы то ни стало… и повесить! Здесь на площади, под липами! Слушайте же, как было дело.»

***

Вера, вдруг, перестала себя понимать! С первого дня, когда вернулся Галанин, когда он заснул на диване и она со странным неведомым ей раньше чувством враждебности и нежности смотрела на спящего, беспомощного белогвардейца… потом ее служба, работа, странная. Как будто, семейная жизнь, когда она варила ему обед и следила за чистотой в комнатах. Когда она так радовалась его похвалам супу и сердилась и возмущалась, смотря как он рассеянный и торопливый, глотал, не разбирая, ее замысловатый пирог по рецепту тети Мани. Комсомолка, она не кривила перед собой душой, честно призналась, что ее преданность партии и Сталину кончилась в тот момент, когда Галанин порвал его портрет, но тем не менее она оставалась советской патриоткой, всеми силами души желала скорого поражения оккупантов и их изгнания из Советского союза… И то, что Галанин честно и преданно служил немцам, его, чуть ли не ежедневное «мы-немцы!» его немецкая форма, железный крест, дружба с Шульце, игра в шахматы с Шубером, все это отталкивало от него и она этому была страшно рада! Между ними все росла пропасть, которую не могли, не должны были заполнить все его достоинства и заслуги перед городом и районом, перед русскими людьми и перед ней! А этих достоинств, к ее великому горю, было много и они множились и росли и грозили все уничтожить и затопить на своем пути! Помимо его внешности, было в нем что-то, что влекло к нему мужчин и женщин… его жесты… интонация его голоса, его барская небрежность и снисходительность, и что-то совсем непонятное, он был какой то колдун и колдовал непрерывно с улыбкой, одновременно презрительной и ласковой, отчего краснели и смущались посетители комендатуры, агрономы и старосты и простые колхозники, горожане и даже немецкие солдаты и писаря, заходившие по немецким делам!

Русские любили его потому что их город стал относительно сытым, район спокойным за будущее, церковь была полна, крестились некрещенные дети и молодежь, взрослые молились с верой и надеждой за своих еще отсутствующих отцов, мужей, братьев, сынов и женихов, смело ставили свечки у аналоя, накрытого затейливо вышитым полотенцем с надписью «цветочками»: «за летчиков!», подавали о здравии живых бойцов и за упокой погибших в боях на фронте и за евреев, о которых горячо молилась тетя Маня!

Стоял Галанин, как будто, в стороне этой русской жизни, только давал толчок, ободрял, потихоньку содействовал, а потом отходил в строну и наблюдал со снисходительной усмешкой… Его опрометчивая горячность, грубоватые циничные шутки, вспышки бешенного гнева, когда он хватал за бороды старост, и за шиворот выбрасывал их за двери, неожиданные чадные кутежи все равно с кем, немцами и русскими, с комендантом города или солдатом, агрономом или простым колхозником.

Эти недостатки радовали Веру, помогали ей бороться с темным, странным, все поглощающим волнением, которое все крепче овладевало ее девичьим телом и одновременно ее глубоко унижало и оскорбляло! Была раздвоенность, была чистая девушка с инстинктивным чувством брезгливости и целомудренности и было проснувшееся животное, красивое и чувственное, которое невольно внутренне дрожало от внезапной близости руки или губ этого страшного человека! Была честная с собой и окружающими, неподкупная и прямая, превыше всего ставящая благо народа, тайком отвозящая в Парики медикаменты для партизан… была хитрая женщина всегда настороже, подслушивающая у закрытой двери, которая в отсутствие Галанина рылась в его чемоданах, записных книжках и письмах, стараясь узнать все то, что было в нем неизвестного…

Всю его жизнь теперь знала, несмотря на его скрытность! Узнала, что он, в самом деле, был раньше рабочим во Франции, белым в России, что его отец был губернатором, а мать немецкой баронессой, что он был женат на Мариэте, красивой брюнетке, судя по фотографии, и что развод с ней, он ее бросил… злонамеренно… был уже почти закончен… Знала, что здесь в России вел распутную жизнь! Что, кроме Нины, у него были случайные любовницы и в Минске и в Курске и в Орле! немки и русские! Следила за ним здесь, прислушивалась к разговорам старост и агрономов, неожиданно без стука заходила к нему в кабинет, когда он там уединялся с агрономом Наташей или какой-нибудь посетительницей, что бы поймать его на месте преступлении, но к сожалению, до сих пор без результата но… по-видимому он в самом деле всей душой отдавался работе, или просто был ловкий и осторожный… оттого, что был чрезвычайно грязный и развратный! даже свою жену бросил… злонамеренно…

И все-таки… несмотря на все… так был ей дорог! И как она была счастлива, когда он вдруг взял ее тогда за плечи, повернул к себе лицом и посмотрел с лаской в ее глаза! Должна была признаться себе в этом счастье, когда вечером в своей комнате снова сравнивала две фотографии, ее Вани и Галанина и, вдруг с силой прижала к своему замирающему сердцу человека в немецкой форме! Была счастлива в первый раз в своей жизни и испугалась этого преступного счастья! И потом так страдала от его внезапной холодности и враждебности! Старалась понять эту внезапную перемену, ведь знала что он ее любил в тот момент, когда приблизил свои губы к ее дрожащим губам и в последний момент пожалел, не поцеловал… ждала его долго вечером и, не дождавшись, ушла домой, оставив ему записку, по которой он должен был понять как он был ей дорог!

И вот в ответ: чужие глаза, враждебный голос и жесткая складка губ! За что? Приехала Шурка, его приемная дочь! помогла ей очнуться от этого злого наваждения!

Вера не верила тому, что говорил Галанин, в его сказку о приемной дочери, видела и слышала как радовалась и плакала эта смуглая девушка, не такие бывают дочери! видела как Галанин ей ласково улыбался, когда давил пальцем эти огурцы, уже потемневшие и вялые. И поэтому, ни известие об исчезновении Еременко, ни боязнь того, что Галанин подозревает ее в помощи партизанам, ни его долгие совещания с Шубером и Шаландиным, ни угрожающие взгляды, которые бросал на нее Шульце, ее совершенно не интересовали больше! Ее раздражала и мучила эта веселая девушка в зеленом платье, напоминающая ей как то непонятно мертвую Нину! она завидовала, что Галанин говорит ей запросто Шурка и ты! и что эта Шурка будет в будущем застилать постель Галанину и готовить ему обед и мыть полы!

Это было странное злое горе, к счастью непродолжительное! Шурка ее сразу завоевала своей непосредственностью, бесстыдной откровенностью и радостью! Сидя в столовой у Галанина, она с аппетитом ела суп и мясо, которыми ее угощала Вера, неумолчно болтала: «Я так рада, Верочка, так рада! опять у него под крылышком… буду за ним смотреть, щи ему варить! вы уж меня, дуру научите! я ведь готовить не умею, боюсь не угодить, а он ведь ужас какой привередливый! Только огурцы любит! а суп… все тарелки бросает и норовит в голову попасть! не соленый холодный… горячий… Ох хороший он человек и люблю его до смерти! Только не так как вы думаете! Он говорил вам чистую правду… пальцем меня не тронул досе! только раз грудь пощупал, что бы проверить, и то только потому что я ему сама показывала и просила убедиться, какие они у меня твердые! Но только раз! и как я его не уговаривала, не согласился со мной, как нужно, переспать! Он человек взаправду сурьезный и я на него поневоле, как на отца родного смотрю! Хотя… какой же он отец! Разве ж отцы такие бывают? Знаю я, что он человек молодой и горячий, но только на себя узду нацепил и радуется! Жалеет меня, а почему жалеет, сама не знаю! Ведь знает он, поманит пальцем, не откажу из благодарности, с большим удовольствием… Ну, а теперь вижу и все понимаю! Разве ж я с вами сравняться могу? У меня и подержаться не за что, а у вас! Теперь понимаю, почему он не писал… понимаю, но и не сержусь и вас за это очень даже люблю, что вы его приучили, может будет теперь не такой злой! А какой он? правда горячий!?»

Бросила есть, повисла у Веры на шее, целовала горячую пунцовую щеку: «Ничего не стыдитесь… понимаю… ведь этого не расскажешь, так, вдруг!» Вера возмущалась и опровергала, доказывала, что Шурка ошибалась, та с недоверием качала головой: «Ничего, молчите, не было, так будет!» Испугала Веру, говорила совсем как Нина, тогда… летом… перед гулянкой, внимательно всмотрелась в Шурку, действительно она была похожа на Нину, или может быть это зеленое платье которое ей так запомнилось на Нине, хотя нет, ничего похожего не было, Шурка была совсем девчонка глупая, но симпатичная. Успокоилась, повеселела и улыбалась уже совсем по дружески, слушая ее болтовню, звонко смеялась: «Степа… полицейский ваш! ну до чего же он красивый и обходительный парень!.. Вежливый и глаза голубенькие ласковые и поет так задушевно: «Любимый город, ты можешь спать спокойно!» Голос прямо в душу залазит и дышит так приятно! Ой что-то сердце у меня тянет… не к добру. А ну, давайте на радостях по рюмочке выпьем, у него, черта, безусловно все есть, и водка и наливка, налейте наливочки и выпьем за здоровьице нашего эмигранта несчастного!» Выпили… помолчали…

Готовили ужин сегодня вместе, Вера учила… щи и вареное мясо с огурцами, и все время говорили и смеялись, к вечеру подружились на ты и легли спать в комнате Веры. Вера на своей кровати, Шурке перенесли диван из столовой. Дядя Прохор, радостный и навеселе, таскал подушки и одеяла, помогал тете Мане: «Вот это и хорошо, еще одна девушка у нас завелась, будет Вера веселей. А то она в последнее время все плачет, скучает по своему Ване!» Тетя Маня взбивала подушки, искоса посматривала на веселую гостю: «Ох грехи, грехи, — говоришь к коменданту приехала? Да, что же ты, девка, срам совсем потеряла? С женатым? А он опять за старое принялся, за распутство! Нехорошо это! Бог вас срамников обоих накажет! и поделом! В огне вместе гореть будете!»

Вера заступилась: «Она — его приемная дочь! Шура молодец, ведет себя хорошо! Она мне все рассказала и я ей верю! Он ее спас от немецких сестер и она любит его как отца!»

Тетя Маня смотрела как Шурка помогала дяде Прохору переставить стол, посредине между кушеткой и кроватью. Поставили на стол стакан воды с первыми фиалками и около него портрет Вани.

Когда они остались одни, Шурка взяла фотографию, с любопытством рассматривала: «А вот он какой твой жених! Какой смешной и нос курносый!» Вера нахмурившись взяла у нее фотографию поставила на место: «Вовсе не смешной… красивый! я его люблю! люблю, как сумасшедшая!» — «Верю… верю! И чего ты так кричишь! Ну и люби на здоровье… давай ка спать ложиться! что-то я устала сегодня с этими приятностями!» Уже в темноте, ворочаясь на диване, Щурка спросил: «Вера, ты в самом деле любишь твоего жениха? скажи мне пожалуйста правду!» Вера молчала, притворилась, что спит, не могла лгать!

Шурка помолчала, потом зевнула громко: «А все-таки, он, мой Галанин в сто раз красивше и лучше все женихов и Степана! Правда?» И опять промолчала Вера, не хотела согласиться и не могла лгать… Заснули обе сразу…

***

Автомобиль для с. — хозяйственной комендатуры окончательно починили в МТС. Тракторист Дмитрий Саханов, которого Галанин в шутку назвал Стахановым, рыжий парень с густыми усами, сам доставил его в город. Лихо сделал круг под липами и затормозил у крыльца с/х комендатуры. С тревогой прислушался к скрипенью и шипенью тормозов и пошел за наградой в кабинет Галанина. Был принят вне очереди и скоро вернулся с большой радостью и запиской на винный завод. Галанин оказался, как всегда, щедрый и свое обещание выполнил и перевыполнил: кроме спирта, приказал Вере выписать наряд на искалеченную корову, мяса для старательных трактористов. Что бы помянуть двоих убитых на Холмах.

Дело шло неплохо и Саханов заторопился к приемной, но в дверях столкнулся с бородатым колхозником с маленькими медвежьими глазами, который робко просунул голову в щель двери. — «Ну чего ты, медведь застеснялся? заходи! тебя на рогатину не поднимут! Вера Кузьминична, глядите, какой гость к вам припер? сам Миайло Потапыч, собственной персоной, принимайте дорогого гостя!»

Вера была одна за письменным столом, с удивлением смотрела на ввалившегося медведя, который переваливаясь и дрожа от страха приближался к столу: «Вам, что? садитесь!» Но медведь не садился, мял в руках рваный картуз, испуганно мычал: «Я не Михаил, а Максим Попов из Озерного! Мне бы самого товарища Галанина повидать… дело очень важное и скорое! Уж пожалуйста, девушка, моя милая… доложите немедля. — «Какое дело? Я не могу ему доложить, не зная в чем дело… говорите, не бойтесь!»

Медведь продолжал мычать и дрожать: «Не могу… не решаюся… ему самому хочу… тайное дело… партизанское… скоренько, товарищи мои милые!»

Вера пожала плечами вошла в кабинет Галанина, сейчас же вернулась: «Заходите, Попов!» Когда Попов вошел в кабинет, хотела закрыть за ним дверь, но Галанин остановил: «Заходите и вы! Я с ним скоро кончу… Ну, Попов, какое ваше тайное дело?»

Максим упал на колени и заревел медвежьим ревом: «Товарищ комендант, я не партизан! Меня эти гады силой забрали, с острова теперя бежал окончательно… сил моих больше нету! Что они сволочи там делают! За что зарезали переводчика… Володьку? Что он им, сердяга, сделал? Такой мягкий, добрый парнишка! Мне так хорошо помогал больных закапывать! А! Красников своим ножиком его, как овцу зарезал! В болото бросил… а Андрюха и Федька ему гаду помогали и потом его имущество поделили и Федька скороходы переводчика заимел! Ой… не серчайте… это же не я… пусть Бог меня накажет, если я к этому злодейству руку приложил! Помилуйте… не буду больше… мобилизовали же!»

Галанин вскочил, бросился к Максиму, за бороду поднял его на ноги: «Ты — партизан! Что ты врешь? говори… говори… всю правду! а то тут тебе и смерть!» Бледный, трясущейся рукой он рванул кобуру, вытащил маузер и ткнул им медведя в грудь: «Говори, сволочь! За что вы убили моего переводчика? Или нет… молчи… идем ко мне… там все расскажешь! Но помни! будешь врать — убью как собаку!» Схватил за рваный воротник полушубка Максима, вытолкнул его из кабинета в приемную, оттуда во двор и уже выходя коротко бросил испуганной, дрожащей Вере: Никому ни слова! Слышите? Пусть Кирш немедленно вызовет ко мне Шаландина, но и ему ничего не говорите, пусть немедленно идет ко мне! Если другие будут знать — значит вы меня предали!.. идите скорее».

Потащил Максима через двор к себе на квартиру… Вера смотрела вслед… случилось что-то ужасное! Еременко зарезали партизаны! Галанин все узнает о ней от Максима, об этих мешках! Уже догадывается, как он на нее посмотрел, когда сказал: «значит вы меня предали»… но она никогда его не предавала… разве предательство заключается в том, что она помогла больным и раненым? За что он был с ней такой жестокий. Если бы он заглянул ей в сердце, он бы увидел… и простил ее!

***

Вера продолжала свою работу в канцелярии, принимала посетителей, рассеянно переводила Киршу, писала наряды. Видела, как прошел торопливо Шаландин с Жуковым, с бьющимся сердцем смотрела как они скрылись в домике Галанина… машинально терла виски… болела голова, и с ужасом думала об ужасной смерти Еременко… вспоминала его, веселого, озабоченного, когда он прощался с ней перед тем как сесть в телегу с Жуковым, его последние слова: «До свиданья, Вера Кузьминична… верю, что встретимся скоро в другой обстановке, в освобожденной России…» Теперь он лежал зарезанный этим зверем Красниковым где то в вязкой и грязной тине болота… партизаны убили его, пришедшего к ним с открытым сердцем… она об этом знала и давно уже одобряла молча его героическое решение! Она вспомнила всех замученных партизанами прежде и в особенности Нину, ее отца и сына! И это сделали люди, которым она помогала; рискуя своей жизнью доставала им медикаменты! Это не были люди, а жестокие звери! Не герои, борющиеся за освобождение народа, а трусливые подлые преступники мучающие и убивающие всех и даже своих друзей… все. и папаша и Исаев и Красников! И Галанин был тысячу раз прав, когда он называл бандитами, тех которые под личиной партизан грабили и убивали! И они будут наказаны советской властью, когда этот город и район будут освобождены!

С этими мыслями она выслушивала просьбы посетителей, переводила Киршу, который вернулся от Галанина с неподписанными бумагами: «Придется отложить… Лейтенант Галанин занят у себя с каким-то крестьянином, советуется с Шаланди-ным, просил его не беспокоить… нечего делать, придется обойтись без него, фрейлейн Вера, и проявить инициативу! Я думаю, решим так… дадим! Это ведь не так много, как вы думаете?» Проявляли инициативу и давали… Вера выписывала наряды, Кирш подписывал не читая, работа пошла скоро и к обеду приемная опустела…

Кирш попрощался и ушел: «До половины третьего. Идите и вы… отдыхайте… сегодня вы плохо выглядите… бледная… смотрите, не простудились ли вы? Весна — самое опасное время года! мне будет очень неприятно, если такая красивая девушка заболеет… берегите себя!» Любил ее и за ней ухаживал осторожно и смешно… чтобы быть на вид моложе, красил себе усы… забывал понемногу жену и детей, убитых во время бомбежки, и чувствовал себя в самом деле молодым и сильным!

Только он ушел, прибежала Шурка: «Ты еще не ушла? я рада, Выгнал меня мой Галанин! Они там этого партизана допрашивают… я около двери подслушивала! Интересно ведь как! такие ужасы! такие ужасы! Я и не заметила как он вдруг к двери подошел и с размаху ее открыл! Она по голове как ахнет! видишь, какую шишку набил! Накричал, на кухне Степу поставил с автоматом, приказал никого не пускать, а мне убираться и молчать! А у меня суп ведь кипит! прошу спасти хоть мясо и слушать не хочет, орет: «Чтоб духу твоего не было! Знаю я тебя — всюду свой нос суешь! Степан, гоните ее в шею! и ушел.

Степа меня тогда вежливо честью попросил, не ругался, не гнал в шею, только просил… уговорил… подчинилась и ушла… ой лоб болит! где у тебя тут вода? примочить маленько!» У рукомойника долго мыла и мочила большую синюю шишку посреди лба, терла румяные щеки и смеялась: «Меня Степа потихоньку совсем незаметно в щечку поцеловал, приятно усиками своим пощекотал, губы у него мягкие и горячие… целоваться, нахал такой, умеет не плохо!»

Вера смотрела на нее и невольно тоже смеялась: «Ну, что же ты слышала? какие ужасы?»

— «Нельзя мне говорить! Галанин грозился меня выпороть! так и сказал: «Будешь болтать, задеру тебе юбку! и выпорю; даром, что ты девка уже взрослая!» Ха! Ха! бесстыдник этакий! Ну ничего… не боюся его! тебе только одной расскажу! Ты, ведь, меня не выдашь?

Слушай: Этот медведь партизан оказался самый настоящий, с острова, — он у них там санитаром! силой заставили… ревет, что не хотел… теперь они все собираются бежать… на Гомель! Через три дня! Все подготавливают, двух больных, которые не хотели выздоравливать, ни умирать, забили на смерть… много их, больше ста… а окромя тех, что на острове еще здесь в городе и в районе! Подумай, тут доктор какой то есть и какая-то Котлярова что ли! Им все время лекарствами помогали! Когда Шаландин услыхал, начал ругаться и грозиться, да только Галанин за них горой, говорит что слыхал про мешки какие то и все знает и ничего не видит в этом преступного! Вот этого Максима к примеру, был бы он партизан боевой, убил бы наверняка! Но он санитар, может жить и дальше… Он про какой-то интернационал красный говорил! Чудно! Будто где то там в Швицарии эти интернационалы красные собрались и законы строгие написали, как значит по правилу воевать надо! Долго спорили и кричали, даже войну гражданскую вспоминали, когда они сами себе перед расстрелом могилы копали, пока Шаландин обмяк и подчинился! Говорит что не нужно лишних зверств, хотя на Шульцу все показывал и сомневался! Ну и начали они опять того медведя обхаживать! Тот устал, попросил воды, что бы голос поправить… тут Галанин стукнул меня по голове дверью, сам принес ему водки… хитрый, чтоб тот себе сам язык развязал!.. а потом Степа пришел, меня в щечку поцеловал и под ручки на двор вывел… все! Смотри, Вера, Шубер тащится… ну будет дело! Кажись, доиграются они с Галаниным сегодня в шахматы! Да что с тобой? Какая ты белая! Ты больна?»

Вера тоже пошла мыть и тереть до красноты свои щеки: «Нет ни чего! Пойдем ко мне обедать!» Шурка снова подбежала к окну: «Ну, погнали медведя! А ничего, кажись веселый! Со Степой под руку… ишь шатается от водки! Он, Вера, все беспокоился, что без него землю делить будут! все просил: «Не согласен с ними на Гомель идти… моя землица тута! делить без меня начнут, стану лишенцем! не обижайте меня бедного… хочу жить как эти хермеры, что господин переводчик нам, дуракам объяснял!» Галанин, ясно, не дурак, все ему, медведю наобещал, тот и выдал все тайны партизанские! Ой идет сюда! отец мой нареченный… смотри, Вера, ему ни слуху ни духу! а то он нас с тобой вдвоем еще выпорет… он на все способен!»

Галанин вошел, веселый, удивился, что Вера еще не ушла, тоже заметил ее бледность: «Вы чертовски бледны сегодня, Вера, понимаю — эта ужасная смерть Еремен-ки… Это страшное несчастье… вот вам и ваш народ русский показывает себя… но ничего… мы их всех поймаем, этих бандитов… преступники понесут заслуженное наказание! Пощады никому не будет… кроме санитаров и сестер милосердия, или, как вы их называете, медсестер!.. тех пальцем не трону и не позволю их обижать! Ведь они вместе с… доктором… исполняли только свой долг милосердия… Помните, как говорила ваша тетя Маня: «Нет перед Богом ни немцев, ни русских, все они равны в своих грехах и своих добрых делах… и поэтому правы те, которые лечат больных и умирающих… и звери те, кто своих больных убивает! а зверей нужно уничтожать, как бешенных собак! А ты, шпион в юбке! Получила по лбу! покажи ка! ну это ничего… до твоей свадьбы заживет! Как будто что-то намечается… что-то где-то я подметил! Иди! вари суп!»

Когда Шурка исчезла, Вера подошла к Галанину, сложила руки: «Я вас никогда не предавала и не предам! А за мешки простите! я не знала, что они такие звери и хотела помочь умирающим… я не буду больше…» Задохнулась от стыда и гнева, когда услышала его спокойный ответ: «Прощать не за что! вы просто еще неразумная маленькая девочка и у меня большое желание поставить вас в угол за ваши шалости!»

«А вся эта история яйца выеденного не стоит… я уже забыл ее и советую и вам забыть, в другой раз перед тем как сделать глупость, все-таки посоветуйтесь со мной, не забудьте, что мы друзья, и не забывайте о вашем женихе, которому я должен вас доставить рано или поздно в целости и сохранности!»

***

А после обеда началось! Снова показал себя Галанин, стал таким, каким был в первые дни своего приезда. На кухне Антонина снова бестолково двигала кастрюлями и била посуду! Дрожащий, потеряв совершенно голову от страха, Аверьян несколько раз прибегал жаловаться: «Опять ругается! на конюшне лошадей ногтем против шерсти трет, пыль какую то ищет! копыта поднимает и навоз палочкой выковыривает и мне под нос подносит: что это такое — спрашивает! Что я ему могу отвечать? молчу, а он дальше опять свое: «я вас спрашиваю, Аверьян, почему у гнедого холка сбита? почему сивый невеселый, я вас спрашиваю!» что же молчу, пусть себе дальше спрашивает! тут и разоряться стал, что здеся мне не синяя кура, что выгонит меня в два счета! что я, будто, только пьянствую! что он мной по горло наелся! и еще много непонятного и страшенного!»

Плакал злыми слезами: «Куда же я теперя пойду с моими детьми малыми. Идол проклятый! забыл, как босой с меня валенки стащил! как я его от партизан спасал!» Антонина продолжала с шумом двигать кастрюлями, испуганно косилась на дверь в коридор: «Опять по кастрюлям лазил, мои гренки на двор выбросил, опять заставляет на обед один суп и вареное мясо подавать, аспид долговязый!»

В канцелярии инициатива Кирша оказалась негодной! Галанин рылся в бумагах находил неточности, зло иронизировал: «Только отвернусь, сразу же напутаете! Смотрите сюда! вы видите! Это что?» Кирш пытался оправдаться, ссылался на Веру, Галанин махал рукой: «Она переводчица и при всем желании не может переводить и одновременно исправлять ваши глупые ошибки? Исправьте и будьте в будущем более внимательным!»

На Веру старался не смотреть, только раз заметил вскользь: «Вы лучше выглядите… щеки порозовели! я чертовски рад!» отчего Вера стала совсем пунцовой точно розы зацвели на лице, нежные и бархатные! Ушел снова к себе в кабинет и затих, перестал мешать работе своим криком… Все успокоились и Вера занялась очередной посетительницей, высокой, очень худой женщиной с горем в глазах… слушала внимательно, сочувственно кивала головой и переводила Киршу. Кирш, злой и сконфуженный отказался сам решать: «Объясните сами коменданту… довольно с меня его инициативы!»

Вера решительно поднялась и захватив с собой уже готовую бумажку, прошла к Галанину. Смотря на его китель с железным крестом, объяснила… Галанин, внимательно что-то высматривал на карте, буркнул: «Вы ведь сами знаете… случаи уже были. Хочет забрать своего сына из лагеря? Превосходно! пусть забирает, давайте, подпишу: мне нужны колхозники!» Уже готов был расчеркнуться: «А где же поручительство старосты? Давайте сначала его, вы ведь знаете порядок!» Вера покраснела и призналась: «Поручительства нет! Этот парень вузовец! Он учился в последние годы в Минске!»

Галанин порвал бумагу: «В таком случае, я не могу! вы ведь знаете прекрасно, что я могу брать из лагеря только колхозников моего района и под поручительство старост! Сожалею очень, но не могу. Вы можете идти!»

Вера пыталась его убедить: «Единственный сын у матери! ее поддержка! отец на войне!» Замолчала, услышав злой смех: «Все так! у всех единственные сыновья! Я сказал, что не могу, значит не могу… идите и не мешайте мне!» Вера посмотрела на хмурое лицо, которое неприятно кривилось, она его ненавидела в эту минуту, этого хама! бессердечного и злого белогвардейца, даже немца! ушла, хлопнув дверью.

Галанин, побледнев вскочил, хотел бежать вслед переводчице и ее оборвать, передумал, махнул рукой и подошел к окну, внимательно следил за высокой женщиной, вышедшей на площадь и сгорбившись шедшей, шатаясь, к липам, побежал к двери в приемную, распахнул ее и кричал: «Что это за женщина, которая вышла от нас и плачет? Почему она плачет?» Сердитая Вера отвернула голову: «Вы ведь сами ей только что отказали, вот она и плачет!» — «Вернуть немедленно… привести ко мне! Приказываю! Торопитесь, а то она уйдет черт знает куда и тогда что? Я вас спрашиваю, что-тогда?»

Галанин сидел снова за столом, внимательно слушал и смотрел как по худым морщинистым щекам, как будто, еще молодой женщины, катились слезы и сердился: «Гражданка Манькова, одно из двух: или плачьте, или говорите толком в чем дело? Говорите, что ваш сын Коля сидит в лагере военнопленных в областном городе? Хорошо… понял, наконец! Дальше… вузовец! Это плохо! Мне нужны колхозники, а не вузовцы, землю пахать и сеять, а не задачи решать! Сейчас война и учиться некогда! Что это? Взятка? А ну покажите! Гм! немного… кусок сала дюжина яиц! Это совсем мало! Говорите, что еще постараетесь! Ну тогда, в таком случае я подумаю! поищу выхода! Вера! У вас там нет случайно в приемной какого-нибудь старосты! Есть из Париков! Подождите, дайте вспомнить… Ага это мне подходит, давайте мне сюда вне очереди!»

Галанин диктовал Вере, Вера быстро стучала клавишами пишущей малинки: «Я, староста колхоза Парики, ручаюсь, что колхозник Николай Маньков, мне лично известный, добросовестный работник… в политическом отношении благонадежный… прошу освободить, необходим для весенних работ.» — «Так все… теперь дату и подпись! Подписывайтесь, староста Петр Семенчук!» Семенчук с испуганным безусым лицом скопца протестовал: «Господин комендант… я его Николая.»

Но Галанин снова погрузился в рассматриванье карты, грубо кричал: «Не мешать! черт вас побери! нет у меня времени с вами возиться! у меня важные дела! Вы слышите, Семенчук! Ну! Долго я вас еще буду ждать? Вера, дайте ему ручку… подписывайте! Неужели я вам должен еще руку водить? Вот тут! смотрите! Или, может быть вы неграмотный?» Семенчук обиделся: «Грамотные мы! Только я хотел вам сначала уточнить… я этого Николая в жизни…»

— «Ладно! ладно! потом будете трепаться!.. пишите, черт вас побери!»

Семенчук, наконец, подписался, высунув язык, смотрел как Вера промокала чернила, снова стал путаться: «Я этого Николая Манькова, вот убей меня Бог! до сегодняшнего дня…» — «Хорошо, да конечно, вы его должны запрячь как следует! пусть пашет! Пока уходите, приму потом! когда кончу с этой гражданкой! Ну живо поворачивайтесь, или я должен вам помочь выйти?»

Галанин взял поручительство в руки, прочел внимательно. Ну вот это совсем другое дело получается, раз староста поручился, все просто! Теперь пишите, Вера, в лагерь по шаблону как всегда, а я пока напишу майору, что бы он ускорил дело. Вот что, Манькова, вы когда думаете ехать? Когда подводу найдете? Ну это плохо! Подвод у нас нет! Где Аверьян?»

Через полчаса все было оформлено. Аверьян на кухне делился своей радостью: «Простил в последний раз! еду в областной! С Ахом! На цельную неделю! Слава те, Господи! Не буду его черта, видеть! Наберу с собой сена и овса, в два счета Манько-ву доставлю и обратно с ее Колькой привезу! Очень даже кстати получается! пусть других помучает, с меня хватит его вопросов!» Галанин проводил Манькову, жал ей руку, просил кланяться ее Коле, в ее узелок сунул пачку папирос: «Пусть покурит на радостях! ваши яички и сало ему дайте, он ведь там голодает, конечно! вернется, пройдите ко мне, я посмотрю, куда вашего сына всунуть… да пройдите на кухню, там вам кухарка кое-что даст… я распорядился. Не благодарите и не плачьте! Это мой долг! А теперь идите, вон, мой кучер вас поджидает!»

Через открытое окно смотрел снова на площадь, на зеленеющие липы, под которыми торопилась Манькова с Аверьяном, улыбался, вздрогнул, почувствовав прикосновение к своей руке… около него стояла Вера и тоже улыбалась: «Там Семенчук просит его принять, хочет что-то уточнить!» — «Ну ничего не поделаешь, пусть войдет!»

Галанин снова сидел за столом, не смотрел на Веру, которая продолжала стоять у окна, недовольно ворчал: «Ну, что еще? Надоели вы мне сегодня, Семенчук, с вашими делами, говорите скорее! Я занят!» Длинное лицо скопца было страшно испуганно: «Господин комендант, я ведь этого, Николая, никогда в жизни не видал и не слыхал!» Галанин стукнул кулаком по столу: «Как? Что вы плетете? Как же вы смели тогда ручаться, мерзавец?» — «Так я же хотел много раз вам все уточнить, а вы мне не давали и словечка против подписки вставить!.. простите меня, дурака, виноват кругом!» Семенчук тихо по бабьи плакал.

Галанин задумчиво на него посмотрел, сделал грозное лицо: «Ну, скажите мне, Семенчук, что мне с вами теперь делать? вы меня обманули и заставили просить об освобождении совершенно неизвестного нам обоим человека! Вы отдаете себе отчет в ваших поступках? Представьте себе на минутку, что он окажется коммунистом и убежит к партизанам? А? В какое положение вы попадете принимая во внимание ваше поручительство? Вы понимаете? — «Понимаю, господи комендант! может, я сбегаю и верну эту гражданку и вы отберете у нее это проклятое поручительство? Я одним духом!» — «Ни в коем случае! Что я вам? мальчишка? Сначала освобождаю, а потом снова сажаю? Нет, дорогой, я не вы! У меня слово с делом не расходится! Ну ладно, прощаю, так как и я был занят и не дослушал вас, как следует, хотя, Черт вас побери, могли же вы, если так хотели все-таки говорить более ясно! а не мямлить себе под нос! Так и быть! прощаю. При условии, что будет это в последний раз! А этого Манькова я вам теперь не дам… сам займусь устройством на работу, что бы был у меня на виду! Идите, Семенчук, и помните, прежде чем делать глупости, сначала думайте, на то у вас и голова!» Семенчук вышел, на крыльце вспомнил, что забыл поговорить с Галаниным о деле, по которому приехал, о своих лугах, на которые метили колхозники Озерного, подумал и махнул рукой, рад был, что и так унес ноги!