Глава XX Новоприбывшие

Глава XX

Новоприбывшие

После того как мы провели на берегу несколько недель и начали привыкать к своей новой жизни, ее однообразие было нарушено появлением с наветра двух других судов. Как-то мы сидели за обедом в нашей клетушке, когда раздался крик: «Парус!» Впрочем, это вовсе не обязательно обозначало прибытие судна, так как то же самое кричали и при виде бредущей из городка женщины или воловьей упряжки и вообще всего необычного, что только появлялось на дороге. Поэтому мы даже не подумали прерывать нашу трапезу. Но всеобщее волнение и шум на берегу настолько усилились, что пришлось все-таки подойти к дверям. Здесь нашим глазам предстало волнующее зрелище: два парусника, накренившись от сильного норд-веста, огибали мыс. У нас все пришло в движение, высказывались самые разные предположения. Некоторые говорили, что это «Пилигрим» вместе с ожидавшимся из Бостона судном. Вскоре, однако, не осталось никаких сомнений — бриг не был «Пилигримом», а судно со снятыми брам-стеньгами и грязными бортами никак не походило на щегольского бостонца. Когда они подошли ближе, мы рассмотрели высоко поднятый ют, возвышенный полубак и другие признаки итальянского судна «Роса». Бриг же оказался той самой «Каталиной», которую мы видели в Санта-Барбаре сразу после ее прихода из Вальпараисо. Новоприбывшие стали на якорь и начали разгружать шкуры и сало. «Роса» наняла сарай, принадлежавший «Лагоде», а «Каталине» досталось пустовавшее строение, расположенное рядом с нашим складом, так что теперь все сараи оказались заняты, и в течение нескольких дней на берегу царило необычайное оживление. В команде «Каталины» были канаки, и соотечественники на берегу немедленно завладели ими и увели всех к печи где они о чем-то таинственно переговаривались и непрестанно курили. Двое французов с «Росы» каждый вечер приходили в гости к Николя. От них мы узнали, что «Пилигрим» находится в Сан-Педро и теперь это единственное судно из «дома» в калифорнийских водах. Несколько итальянцев оставались ночевать на берегу в своем сарае, и почти каждый вечер мы наслаждались их пением. Они пели все что угодно — от баркарол до деревенских мотивов, и нередко я узнавал известные оперные арии и романсы. Нередко певцы объединялись в хор, причем каждый вел свою партию, это было очень красиво благодаря превосходным голосам и общему воодушевлению.

Много матросов каждый вечер съезжали на берег, и мы коротали время, переходя от одного склада к другому и прислушиваясь к разговорам на самых разных языках. Но общим для всех оставался, конечно, испанский, потому что каждый хоть немного знал его. В числе сорока или пятидесяти человек у нас были представители почти всех наций, известных под солнцем, — два англичанина, трое янки, два шотландца, два валлийца, один ирландец, трое французов (двое из Нормандии, один из Гаскони), один голландец, один австриец, два-три испанца (из самой Испании), полдюжины испано-американцев и метисов, двое индейцев, негр, мулат, около двадцати итальянцев изо всех уголков Италии, почти вдвое больше сандвичан и даже таитянин и канака с Маркизских островов.

Накануне отплытия судов европейцы собрались в сарае «Росы» и развлекались пением на всех языках. Немец исполнил «Ach! Mein lieber Augustin» [33], трое французов во все горло прокричали «Марсельезу», англичане и шотландцы угостили нас своими «Правь, Британия!» и «Кто же будет королем, как не Чарли?». Итальянцы с испанцами «изобразили» какие-то народные песни, так что я ничего не понял, а наши янки пытались «преподнести» «Звездно-полосатое знамя». Когда все отдали дань своему национальному, австриец пропел очаровательную любовную песенку, а французы с жаром исполнили «Sentinelle! О prenez garde ? vous!» [34], после чего последовал melange, то есть каждый ударился, кто во что горазд. Когда я уходил, «агуардиенте» [35] уже порядочно затуманила головы, все пели и говорили разом, перебивая друг друга; ругательства на всех языках раздавались столь же часто, как и обращения к соседям. На следующий день оба судна снялись с якорей и оставили нас единственными обитателями опустевшего побережья. Впрочем, наше число возросло благодаря открытию новых складов, а само «общество» несколько разнообразилось. Сараем «Каталины» стал заведовать пожилой шотландец Роберт. Подобно большинству своих соотечественников, он получил некоторое образование и любил вмешиваться в чужие дела, а кроме того, был слишком высокого мнения о своей персоне, что выглядело довольно нелепо. Все свободное время этот человек посвящал принадлежавшим ему свиньям, цыплятам, индюкам, собакам и прочей живности, а также своей длинной трубке. У него в сарае все сверкало чистотой, и распорядок дня он соблюдал с точностью хронометра. Держался шотландец большей частью обособленно, и его нельзя было считать ценным приобретением для нашего общества. За все время пребывания на берегу он не истратил ни цента, благодаря чему заслужил репутацию никчемного товарища. Когда-то он служил унтер-офицером на британском фрегате «Дублин» под командованием лорда Джеймса Таунсэнда и по этой причине считал себя весьма важной птицей. Управлявший сараем «Росы» австриец Шмидт свободно говорил, читал и писал на четырех языках. Родным языком для него был немецкий, но поскольку он родился неподалеку от итальянской границы и плавал на судах из Генуи, то в совершенстве постиг итальянский. Шесть лет он прослужил в британском королевском флоте, где научился английскому. Затем он долго плавал с испанцами и приобрел такие познания в их языке, что даже мог читать по-испански книги. Ему было лет сорок, может быть, пятьдесят, и он являл собой странную смесь военного моряка и пуританина. Шмидт любил поговорить о благопристойности и праведной жизни, постоянно раздавал советы молодым матросам и канакам, но сам редко возвращался из города без «трех взятых рифов». Однажды в праздник они со стариком Робертом так разогрелись, перебирая все свои бесчисленные истории и потчуя друг друга добрыми советами, что возвратились вдвоем на одной лошади, но слезть с нее уже не могли и повалились прямо на песок. Сие событие положило конец их притворству, хотя никто из моряков так и не рассказал им, как завершилась их вылазка в город. В тот вечер, когда мы веселились в сарае «Росы», я видел, как старый Шмидт стоял у большой бочки, держась за нее руками, и внушал себе: «Держись Шмидт, держись, старина, иначе ты уже не поднимешься!» Тем не менее это был рассудительный добряк, у которого сундук распирало от книжек, и он охотно давал мне их для прочтения. В том же складе жили француз и англичанин, причем последний являл собой истинного «Джека с военного флота», то есть он был моряком до мозга костей, человеком благородным и открытым, но тем не менее то и дело опускавшимся до состояния свинского опьянения. Он положил себе за правило напиваться всякий раз, как попадал в пресидио, и тогда уже непременно ночевал в канаве, обобранный до последнего гроша. Эти люди, да еще с полдюжины канаков и пополнили наше общество.

Недель через шесть после отплытия «Пилигрима» мы обработали и уложили все оставленные им шкуры. Все вокруг было вычищено, чаны опорожнены, повсюду наведен порядок, и нам не оставалось никаких других дел, кроме как снабжать себя топливом. Вместо того, чтобы, как обычно, заниматься этим дважды в неделю, мы решили поработать в лесу шесть дней подряд и заготовить дров сразу на пол-лета. Посему каждое утро после раннего завтрака мы отправлялись с топорами в лес и рубили дрова до тех пор, пока солнце не оказывалось над мысом, что означало наступление полудня, ведь ни у кого из складских не было часов. Тогда мы брели обедать, а потом возвращались в лес с тележкой и веревками и возились с ними до захода солнца. Так продолжалось целую неделю, пока мы не набрали столько вязанок дров, что их должно было хватить на шесть — девять недель, и лишь после этого, к моей великой радости, «отвалили вчистую», потому что, хоть мне и нравилось бродить по лесу, перенос дров на собственном горбу по неровной местности на большие расстояния был, без сомнения, самой тяжелой работой. Ведь приходилось то и дело становиться на колени, взваливать на себя ношу, а потом подниматься на ноги и брести по холмам, обдирая об острые сучья не только тело, но и одежду, так что к концу недели у меня едва ли оставалась хоть одна целая рубашка.

Наконец, мы выполнили всю работу и могли ничего не делать до возвращения «Пилигрима». Зато и провизия —чай, мука, сахар и патока — из-за непомерной расточительности нашего начальника тоже была на исходе. Мы подозревали, что он продавал припасы в городе. На это нас навела замеченная за ним привычка угощать приходивших к нам молодых индианок патокой. Перспектива пробавляться пшеничным кофе и сухарями вовсе не радовала нас. Мы устроили складчину, я взял большой мешок из-под соли и отправился верхом в город. Вернулся с «полным грузом» бобов, огурцов, груш, арбузов и прочих плодов, которыми меня снабдила молодая женщина — владелица богатого огорода. Узнав, что я с американского судна и что мы нуждаемся в провизии, она щедро одарила меня этими деликатесами, после чего мы жили недели две словно бойцовые петухи на откорме и вдобавок позволяли себе то, что моряки называют «коечной вахтой», а именно не поднимались с постелей до тех пор, пока не был готов завтрак. Несколько дней я перебирал содержимое моего сундучка и латал износившуюся одежду, так что навел в своем хозяйстве полный порядок. Потом занялся «Руководством по навигации» Боудича, которое всегда держал при себе. Большую часть этой книги я уже прочел раньше, а теперь тщательно изучил ее от начала до конца еще раз, выполнив и все упражнения. После этого я совершил набег на Шмидта и прочитал все его наличные книги. Недостаток в чтении был столь велик, что любая книжонка, даже сказка для самых маленьких детей или половина рваного морского альманаха, представляла собой настоящее сокровище. Например, за один день я прочел от корки до корки собрание анекдотов и получил удовольствие не меньшее, чем от хорошего романа. А когда уже казалось, что все запасы иссякли, я обнаружил у Шмидта на самом дне его сундучка годвиновский роман «Мандевиль» в пяти томах. Мне никогда не приходилось читать это сочинение, но после всего переваренного мной хлама одного имени автора было достаточно, чтобы увидеть в найденной книге бесценную жемчужину. Я с жадностью ухватился за добычу и в течение двух суток вставал ни свет ни заря и читал до самого захода солнца, почти пьянея от наслаждения. Без преувеличения могу сравнить это с чувством путника, припавшего к источнику посреди пустыни.

Но от возвышенного до смешного, а в моем случае от чтения «Мандевиля» до обработки шкур, всего один шаг ибо

в среду, 18 июля с наветра появился «Пилигрим». Пока он входил в гавань, мы успели заметить, что его внешний вид значительно преобразился. Короткие брам-стеньги были подняты, булини сняты (за исключением нижних парусов), с нижних реев сняты четвертые бугели, а с фок-мачты — брам-салинг, многие блоки пустовали, и по-новому был проведен бегучий такелаж. Словом, все сильно переменилось. Какой-то новый голос отдавал команды, а на юте появилось новое лицо — низкорослый смуглый человек в зеленой куртке и высокой кожаной шляпе. Все эти перемены произвели на берегу величайшее возбуждение, и мы с нетерпением ожидали, когда спустят шлюпку, чтобы узнать обо всем в подробностях. Наконец якорь был отдан, паруса убраны, шлюпка подгребла к берегу, и мгновенно разнеслась новость, что ожидавшееся бостонское судно уже в Санта-Барбаре, и капитан Томпсон принял на нем команду, поменявшись с капитаном Фоконом, который перешел на «Пилигрим». Это и был тот самый человек в зеленой куртке. Шлюпка сразу же пошла обратно, не дав нам времени на дальнейшие расспросы, и пришлось дожидаться вечера, когда мы взяли ялик, лежавший на пляже, и отправились на «Пилигрим». А когда я наконец вступил на борт старого брига, меня подозвал второй помощник и вручил адресованный мне большой пакет с пометкой: «Судно „Элерт“». Его-то я и дожидался, но тем не менее сумел сдержать свои чувства и не открыл сразу, а сделал это только на берегу. Я нырнул в кубрик и увидел все ту же компанию, чему немало обрадовался. Тут же последовали многочисленные вопросы о новоприбывшем судне, о последних известиях из Бостона и многом другом. Стимсон тоже получил письма, но ничего примечательного в них не сообщалось. Все единогласно решили, что «Элерт» превосходное судно:

— Даже больше, чем «Роса».

— В нем хватит места для шкур со всей Калифорнии.

— Фальшборт в рост человека.

— Первоклассная посудина.

— Щеголь, каких поискать.

Капитан Томпсон принял на нем команду и вышел в Монтерей, откуда должен был идти в Сан-Франциско, и здесь, в Сан-Диего, мог объявиться не раньше, чем через два или три месяца. Кое-кто с «Пилигрима» встретил на «Элерте» старых соплавателей и провел у них в кубрике час-другой накануне отплытия. После этого рассказывали, что палуба там белая как снег — ее скребут песчаником каждое утро как на военных кораблях, и вообще все «в лучшем бристольском виде»: отличная команда, три помощника, парусный мастер, плотник, и вообще все в полном комплекте.

— Вот у них действительно старший помощник — человек! Да и на палубе не бараны!

— Да, этот знает свое дело и других заставит работать. Он не спустит ни капитану, ни матросам.

Получив все возможные сведения об этом судне, мы спросили про нового капитана. Однако он пробыл на борту совсем не так долго, чтобы о нем могло составиться определенное мнение. Говорили только, что он сразу принялся за дело — в первый же день поднял брам-стеньги и снял лисельный такелаж.

Разузнав все новости, мы погребли к берегу. Как легко догадаться, едва я добрался до дома, как набросился на свой пакет, в котором оказался порядочный запас полотна, фланелевых рубах, башмаков и прочего, но самую большую ценность представляли, конечно, одиннадцать писем. Я провел за их чтением почти всю ночь, после чего тщательно запрятал это сокровище, чтобы снова и снова перечитывать на досуге каждый листок. Кроме того, имелось еще полдюжины газет, и в последней из них сообщалось, что «судно „Элерт“, капитан Эдуард Фокон, вышло в Кальяо и Калифорнию». Только тот, кому приходилось бывать в дальних странствиях, поймет наслаждение, которое доставляют газеты из дома. Я читал все без исключения — объявления о сдаче домов в наем, о потерянных и украденных вещах, аукционах, словом, не пропускал ни единой строчки. Ничто так не способно заставить человека почувствовать себя в родных местах, как чтение газеты. Даже само название «Бостон дэйли эдвертайзер» звучало для меня сладкой музыкой.

«Пилигрим» разгрузил шкуры, и мы снова принялись за работу, так что уже через несколько дней жизнь вошла в старую колею: сухие шкуры сменялись вымоченными, очистка — выколачиванием, и так без конца. Однажды, когда, склонившись над растянутой шкурой, я срезал с нее ножом остатки мяса, ко мне подошел капитан Фокон и, спросив, как мне нравится Калифорния, продекламировал: «Tityre, tu patulae recubans sub tegmine fagi» [36]. «Весьма ? propos [37], и к тому же доказывает, что ты учился латыни!» — подумал я. И все же это была любезность с его стороны, а вниманием капитана пренебрегать не следует. Его величество капитан Томпсон никогда не снизошел бы до этого на глазах у всей команды, но Фокон был человеком образованным и даже склонным к занятиям литературой, у него было хорошее положение в обществе, так что он знал истинную цену всему окружающему.

Суббота, 21 июля. «Пилигрим» поднял паруса и ушел к наветренному побережью, а мы остались со своими прежними заботами. Впрочем, благодаря большому запасу дров, равно как и тому, что дни стали длиннее и установилась прекрасная погода, у нас оставалось много свободного времени. Присланное из дома полотно я довольно быстро превратил в брюки и куртки, а из остатков материи соорудил себе шляпу, так что каждое воскресенье щеголял теперь во всем новом, да еще сшитом собственными руками. Обычно после выполнения «дневного урока» мы заполняли наш досуг чтением, починкой платья, а то и просто сном. Иногда мы брали собак и совершали прогулки в заросли, где выслеживали койотов, кроликов и зайцев, разыскивали гремучих змей или же время от времени отправлялись в пресидио. Было у нас и другое развлечение, называвшееся «жечь воду»; так мы называли ловлю лангустов. Соорудив факелы из просмоленной веревки, обмотанной вокруг палки, мы, выбрав ночь потемней, садились в ялик и отправлялись на ловлю. На носу сидел факельщик, а у бортов — матросы с гарпунами в руках. Держась ближе к берегу, там, где открытый песчаный грунт, мы выходили на глубину трех-четырех футов и так ярко освещали дно, что, казалось, нашли бы в песке даже булавку. Лангусты — легкая добыча, и мы обыкновенно загружали ими весь ялик. Труднее было добывать рыбу, но она, самая разнообразная, тоже попадалась часто и в изобилии. «Пилигрим» привез нам запас рыболовных крючков — вещь невиданная на этом побережье, — и несколько дней подряд мы ходили на мыс и наловили много трески и макрели. Во время одной из таких экспедиций мы стали свидетелями сражения между двумя сандвичанами и акулой. Джонни (акула) резвился вокруг нашего ялика, рвал зубами нашу наживку и распугивал рыбу, потом он отстал, но вдруг канаки, которые удили рыбу со скалы неподалеку от нас, подняли страшный шум. Мы увидели, что они тянут линь, на другом конце которого билась акула. Линь все-таки оборвался, но ловцы не хотели так просто упускать свою добычу и попрыгали в воду. Началась возня, напоминавшая перетягивание каната. Акула не успела уйти на глубину, и один из канаков схватил ее за хвост и потащил к берегу. Тогда Джонни изловчился и нырнул под канака — тому пришлось выпустить хвост и отскочить в сторону. Акула ринулась к глубокой воде. Но тут подоспел другой канака и, вцепившись акуле в хвост, поволок ее к берегу. Его товарищ обрабатывал рыбину камнями и толстой палкой. Однако акула снова сумела вывернуться, но, отпустив ее, смельчак все же не позволил ей уйти далеко. Так продолжалось довольно долго: акула яростно отбивалась, извиваясь всем телом и вздымая фонтаны, а канаки вопили от возбуждения во всю мощь своих легких. Акула все-таки вырвалась на свободу и унесла с собой крюк, линь, но у нее на теле осталось немало ран.