АРБИТР

АРБИТР

«Человек, явившийся, как я, в Соединенные Штаты, исполненный восторга перед народами древности, Катон, повсюду ищущий суровость нравов первых римлян, был бы возмущен до глубины души, обнаружив повсюду роскошь экипажей, пустоту разговоров, неравенство состояний, безнравственность банков и игорных домов, шум бальных зал и театров. В Филадельфии мне казалось, будто я в Ливерпуле или Бристоле», — вспоминал о своей поездке в США во второй половине 1791 года Рене де Шатобриан в «Замогильных записках».

«Когда я прибыл в Филадельфию, генерала Вашингтона там не было; мне пришлось прождать его дней восемь. Я увидел его карету, которую влекли четыре резвых коня, мчавшихся во весь опор. По моим тогдашним представлениям, Вашингтон непременно был Цинциннатом; Цинциннат в карете слегка не вязался с моей республикой 296 года от основания Рима. Мог ли диктатор Вашингтон быть кем-то иным, нежели землепашцем, погоняющим своих волов, идя за плугом? Но когда я явился к нему с рекомендательным письмом, то столкнулся с простотой старого римлянина.

Небольшой дом, похожий на соседние, был дворцом президента Соединенных Штатов: никакой охраны, даже слуг. Я постучал; мне открыла молодая служанка. Я спросил, у себя ли генерал; она ответила, что у себя. Я сказал, что у меня к нему письмо. Служанка спросила мое имя, трудное для произнесения на английском языке, и не смогла его запомнить. Тогда она просто сказала: „Walk in, sir“ — „Взойдите, сударь“, — и пошла впереди меня по узкому коридору, какие служат вестибюлем в английских домах; ввела меня в приемную и просила ожидать генерала. <…>

Через несколько минут вошел генерал: высокого роста, с видом спокойным и более холодным, нежели благородным, он похож на свои гравюрные изображения. Я молча подал ему письмо; он распечатал его, пробежал до подписи и прочел ее вслух с восклицанием: „Полковник Арман!“ Так подписался маркиз де ла Руэри.

Мы уселись. Я худо-бедно растолковал ему цель своей поездки. Он отвечал односложно, английскими и французскими словами, и слушал меня несколько удивленно; я это заметил и сказал ему довольно живо: „Не столь тяжело открыть северо-западный пролив, как создать такой народ, какой создали вы“. „Well, well, young man! (Прекрасно, прекрасно, молодой человек!)“ — воскликнул он, протягивая мне руку. Он пригласил меня обедать на завтрашний день, и мы расстались.

Я не преминул воспользоваться приглашением. Гостей было пятеро или шестеро. Разговор зашел о французской революции. Генерал показал нам ключ от Бастилии. Я уже заметил, что эти ключи были довольно глупыми игрушками, которые были тогда в ходу. Сведущие в слесарном деле люди могли бы три года спустя прислать президенту Соединенных Штатов засов от тюрьмы монарха, подарившего свободу Франции и Америке. Если бы Вашингтон видел победителей Бастилии в парижских сточных канавах, он бы не так дорожил своей реликвией. <…>

Я покинул хозяина в десять часов вечера и больше никогда его не видал; он уехал на следующий день, а я продолжил свое путешествие.

Такова была моя встреча с солдатом-гражданином, освободителем целого мира».

Аристократ Шатобриан не одобрял французскую революцию, поскольку был свидетелем ее жестокостей. Вашингтон о них слышал, но поначалу не хотел верить; в августе 1790 года в письме к Рошамбо он говорил, что считает эту информацию происками британской пропаганды: американских патриотов тоже выставляли кровожадными дикарями. Однако раскрученный маховик террора смел с постамента и его французских друзей, принявших революцию. После неудачного бегства из Парижа королевской семьи в июне 1791 года Дантон обвинил в подготовке этой акции Лафайета (хотя тот взял короля и королеву под стражу), а в прессе печатали гнусные карикатуры, изображая главу Национальной гвардии в непристойных позах с Марией Антуанеттой. Вашингтон тревожился о нем; «…шумная чернь больших городов страшна», — писал он другу 28 июля. В октябре Лафайет вышел в отставку и удалился в свой родовой замок Шаваньяк. 66-летнего Рошамбо в 1791 году сделали маршалом Франции и командующим Северной армией, но сняли уже на следующий год. Друзья предупредили его о том, что он внесен в черный список «слуг Луи Капета», и побуждали бежать в Кобленц. Рошамбо отказался, уверенный в том, что освободителя Америки революционеры не тронут. Его обобрали до нитки, осыпали унижениями, а потом арестовали.

Вашингтон всё больше склонялся к заключению торгового соглашения с Британией. Осенью 1791 года в Америку прибыл посол Георга III Джордж Хаммонд с секретарем Эдвардом Торнтоном. Они тотчас почувствовали «дружеское расположение» со стороны министра финансов и «сильную ненависть» госсекретаря.

В политической жизни США четко обозначились две партии. Сторонники Гамильтона, в основном северяне, называли себя федералистами — опорой Конституции и национального единства, они ратовали за сильную центральную власть. Те, кто поддерживал Джефферсона, по большей части южане, называли себя республиканцами, считая, что только они способны противостоять установлению монархии; они проповедовали ограничение центральной власти и верили в мудрость народа. Кабинет раскололся надвое: Нокс симпатизировал Гамильтону, Рэндольф — Джефферсону. Вашингтон старался оставаться вне партий, однако чаще принимал сторону Нокса и Гамильтона. Джефферсон не сомневался в его патриотизме и порядочности и объяснял его поддержку Гамильтона доверчивостью и некомпетентностью.

Вашингтону вновь приходилось заниматься не только государственными, но и частными делами: в октябре, пока Конгресс был на каникулах, он на месяц уехал в Маунт-Вернон. Здоровье Джорджа Огастина сильно ухудшилось, ему даже пришлось поехать в Беркли лечиться водами. И вообще управляющий из него был неважный, он даже не умел ездить верхом. Вашингтон временно заменил его другим племянником — Робертом Льюисом.

В сентябре комиссия из трех человек, назначенная президентом для курирования строительства новой столицы, решила назвать ее Вашингтоном, а федеральный округ — Колумбией. Первый земельный аукцион в Джорджтауне прошел 17 октября под надзором Джефферсона и Мэдисона. Ланфан, не желая терпеть над собой начальства, проявил строптивость — отказался показать свой план, опасаясь, что на земли, удаленные от правительственных зданий, не найдется покупателей. Продажа участков шла вяло. Вашингтон велел Ланфану привезти план в Филадельфию, чтобы представить его вместе с ежегодным посланием к Конгрессу, но тот не подчинился. Наконец, последней каплей, переполнившей чашу терпения, стало распоряжение упрямого архитектора снести дом, построенный одним из членов комиссии, поскольку он оказался посреди намеченного им проспекта. А Ланфан невозмутимо потребовал передать руководство строительством ему одному и выделить миллион долларов на расходы и тысячу человек для работ. Вашингтон тайком подослал к нему дипломатичного Тобайаса Лира, чтобы урезонить зарвавшегося француза, но тот стоял на своем. В конце февраля Джефферсон расторгнул его контракт.

С конца октября в Филадельфии начала выходить «Национальная газета», противопоставлявшая себя проправительственной «Газете Соединенных Штатов». Ее издавал поэт Филип Френо, которого Джефферсон устроил в Госдепартамент переводчиком. Правда, он не знал языков, зато был другом и бывшим однокурсником Мэдисона. Во время войны Френо написал панегирик Вашингтону, озаглавленный «Цинциннат», но, побывав в плену у британцев, возненавидел всё английское, а заодно и президента-«англофила». В первом же выпуске газеты он обвинил Гамильтона в подготовке монархистского заговора, а Джефферсона назвал «колоссом свободы».

Пятого декабря 1791 года Гамильтон представил Конгрессу «Доклад о мануфактурах». Они с Вашингтоном не забыли, каким существенным недостатком была зависимость Америки от иностранного промышленного производства во время войны. (Теперь президент носил одежду из американского сукна и отказывался пить портер или есть сыр, изготовленный вне Америки.) Аграрная страна должна стать индустриальной, чтобы действительно обеспечить свою независимость. Заводчики получат материальные стимулы; на импорт будет введена пошлина. У водопадов на реке Пассейк, в Нью-Джерси, Общество по учреждению полезных мануфактур построит город Патерсон, который послужит образцом американского промышленного производства.

Джефферсон тотчас заявил, что исполнительная власть зарвалась и действует без всяких ограничений, а Гамильтон подкупил членов Конгресса, «выстлавших свои гнезда государственными облигациями». В тот же день Мэдисон анонимно выступил в «Национальной газете» с нападками на Гамильтона, обвинив администрацию Вашингтона в закладывании основ монархии. «Заговор крепнет», — написал Гамильтон Адамсу.

Четыре дня спустя Марта устраивала очередной пятничный прием. В разгар вечера явился курьер со срочной депешей. Извинившись перед дамами, президент ненадолго удалился, чтобы прочесть донесение. Генерал-майор Артур Сент-Клер, возглавивший очередную карательную экспедицию против индейцев майами, потерпел сокрушительное поражение месяц назад: из отряда в 1400 милиционных солдат 900 были перебиты, а потери индейцев составили всего 150 человек. Уцелевшие американцы в панике бежали, бросив пушки и обоз. Индейцы сняли скальп с капитана Смита, разрезали на куски сердце генерала Батлера, набивали рты своих жертв землей, раз они так жадны до нее.

Вернувшись к гостям, президент ничем не выказал своих чувств и любезно беседовал с дамами до конца вечера. Только оставшись наедине с Лиром, он перестал сдерживаться: брызгал слюной, потрясал кулаками. Черт побери, ведь Сент-Клер — ветеран Франко-индейской войны! Неужто он всё забыл? Надо было прятаться за деревьями, не выходить на открытое место, пустить в ход пушки!

В начале января историю похода Сент-Клера представляли в героическом свете. Но в феврале полковник Уильям Дарк опубликовал памфлет без подписи против Вашингтона. Как можно было доверить поход на индейцев человеку, страдающему подагрой, перемещающемуся на носилках, обложившись со всех сторон подушками и лекарствами? К тому же под его началом были неопытные ополченцы-оборванцы, которых нельзя было отвадить от дезертирства даже виселицами.

Вашингтон всегда испытывал неловкость, сталкиваясь с «индейскими» делами: он прекрасно знал, что белые поселенцы, отнимающие земли у туземцев, — тоже не ангелы, а преследовать их за убийство индейцев так же, как индейцев за убийство белых, было невозможно. В Филадельфию пригласили Джозефа Бранта, предложили ему большую пенсию и резервацию для могавков в северной части штата Нью-Йорк. Тот отказался. «Ну и как хотите!» — рассердился Вашингтон.

Когда Нокс обратился к Конгрессу с просьбой увеличить армию, чтобы повести новое наступление на индейцев, в администрацию полетели стрелы критики. Обычно Вашингтон на них не реагировал, но тут велел Ноксу выступить с публичным заявлением. В нем приводились сведения о числе убитых белых поселенцев и о многочисленных мирных инициативах, отвергнутых индейцами. В начале февраля палата представителей дала добро на создание пяти новых полков по тысяче человек. Командовать ими Вашингтон назначил Энтони Уэйна, не жалевшего ни своих, ни чужих. Для поддержания дисциплины Уэйн брил, клеймил и порол солдат. Между тем 7-я поправка к Конституции, вошедшая в Билль о правах[33], запрещала назначать «жестокие и необычные наказания». Даже Нокс сделал Уэйну замечание. Зато под командованием «Бешеного Энтони» американская армия оправилась от поражений и перешла в наступление.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.