КАК Я ПОПАЛ…

КАК Я ПОПАЛ…

Мне очень нравится слово «скрижали», хотя я до сих пор по лености своей не удосужился залезть в словарь и посмотреть, что оно означает. Так гораздо интереснее. Представляешь себе нечто каменное, монументальное, к тому же несущее какую-то информацию планетарного значения, поскольку термин «скрижали истории» я тоже слышал. Так вот, на этих скрижалях (или в этих скрижалях?), в общем, где-то там летом 1979 года появились записи о том, как из бывшей самодеятельной группы «Машина времени», вернее ее остатков, появилась супергруппа «Машина времени», а в ней — клавишник с редкой фамилией Подгородецкий.

Каноническая версия этой истории гласит, что после концерта в апреле 1979 года в Доме Культуры на станции «Фабричная» (ехать с Казанского вокзала минут сорок) «Машина времени» в составе Макаревич — Маргулис — Кавагое — Воронов и примкнувший к ним Бутузов перестала существовать. Это был самый что ни на есть обычный подпольный концерт. Проход на него осуществлялся по листочкам картона, одна сторона которых была похожа на открытку, а с другой было неведомым способом напечатано «Дорогой друг! Приглашаем вас на вечер "Молодость весна, песня"». И никаких там «Машин времени». Тем не менее, московские электрички исправно выплевывали на платформу «Фабричная» или на соседний «42-и километр» группы молодых людей обоего пола в джинсах и футболках. Все они дружно шли к Дому культуры, пили пиво и даже портвейн, сидели на травке и ждали запуска внутрь.

Поскольку здесь я выступаю в качестве почти официального историка, то позволю себе небольшой экскурс в былое, чтобы тем, кто не слышал о «Машине», было понятно, зачем несколько сотен москвичей повалили вдруг в воскресный день за город, и почему все это было обставлено в духе революционной маевки.

В 1968 году учащиеся 19-й московской школы Андрей Макаревич и Сергей Кавагое затеяли школьный ансамбль. В нем выступали также Михаил Яшин и две девочки — Лариca Кашперко и Нина Баранова. Ансамбль назывался «The Kids». Пели на английском. Потом в класс пришли двое новеньких ребят: Игорь Мазаев и Юра Борзов — сын главного маршала авиации. Девочек отправили, а в группу влились Павел Рубин и Саша Иванов. Из этого состава и выросла «Машина времени», которая поначалу именовалась «Машины времени». Правда, пели новоявленные артисты, в основном, по-английски. Потом появились более профессиональные музыканты, которые с годами менялись, затем музыку стали писать сами, слова тоже, причем не только на английском, но и на русском языке. Играли на танцах, вечерах, по школам и клубам, мелким локальным фестивалям, даже ездили в другие города. В общем, лет через десять «Машина» стала самой известной подпольной группой страны, участники которой могли заработать при хорошем раскладе до ста рублей за концерт.

Власти не любили «Машину времени», скорее всего, потому, что не понимали. Макс Капитановский в свое время вспоминал анекдотом, как Макаревича пригласил к себе высокий чиновник. Ну а у Макара в то время была песня, скажем, про дождь. Типа, проснулся я утром, вставать не хочется, дождь идет и прочая нудятина. Но все почему-то задумывались о тайном смысле песни: про кого она — про Сталина или про Хрущева? В общем, высокий чин сдержанно похвалил «Машину», сказал, что ему нравятся песни, пожелал успешной работы. А когда Макар уже шел к двери, остановил его вопросом: «Андрей, но все-таки скажите мне, про что ваша песня, ну та, с дождиком, про Сталина или про Хрущева?» К тому же чиновников, в том числе партийных, подзуживали всяческие союзы композиторов, профессиональные поэты-песенники (бандиты-висельники), не без оснований видевшие в ней перспективную угрозу своей популярности и, соответственно, доходам. Вот в результате этого группа и играла не ближе чем в сорока километрах от столицы, была не рекомендована к показу по ТВ, ротации по радио и пр. Распространялась ее музыка на магнитных пленках и уже популярных в то время кассетах. В конце семидесятых это был уже оформившийся бизнес, который приносил его владельцам серьезные доходы. Все концерты был аншлаговыми, хотя к весне 1979-го творческий кризис уже чувствовался. Макаревича уже потянуло в сторону официоза, Mapгулис с Кавагое были за привычное «подполье», в общем, назрела неразрешимая коллизия, приведшая к распаду группы. Кроме того, были и проблемы материального плана, о которых чуть позднее.

Но вернемся на станцию «Фабричная» Московско-Казанской железной дороги, где жаждущих уже запустили в зал. Обстановка была довольно скромной. Убогая сцена, с каким-то лозунгом над ней, неподъемные черные ящики по ее краям с торчащими из них диффузорами динамиков (пo-музыкантски, это называлось «бины»), даже световые эффекты (всех поражала проецируемая на экран многоконечная звезда, в которой угадывался контур головы солиста), чехословацкие барабаны «Амати», несложный синтезатор «Крумер» и прочие аксессуары небогатого музыкального коллектива. Зато у Макаревича уже был привезенный папой «Фендер Стратокастер», а Маргулис играл на какой-то японской гитаре типа «Ибанеса».

Программа была обычной для того времени. Выходил на сцену Саша Бутузов по прозвищу Фагот, садился за стол, читал вслух отрывки из «Маленького принца» Ceнт-Экзюпери, стихи Тарковского и Макаревича, а между ними игрались песни. Старые — типа «Солнечного острова» или «Марионеток» и новые — «Кого ты хотел удивить?», «Синяя птица» и пр. Звучало все отвратительно, но народу нравилось. Но концерт все равно был последним, это уже точно.

Единственное, что греет, это то, что, не разойдись «машинисты», играл бы я в каком-нибудь джазе в Штатах или пел еврейские песни где-нибудь в Хайфе. В общем, «Машина времени» рухнула, чтобы вместе со мной, Петей Подгородецким, возродиться из пепла!

В конце весны — начале лета 1979 года Кавагое, Маргулис, Лешка Романов и кузен Андрея Лешка Макаревич образовали группу «Воскресенье» с подпольным статусом. Они записали очень неплохую программу, причем в записи принимали участие Андрей Сапунов и я в качестве эпизодически приглашаемого клавишника.

Среди взволнованной общественности распространился слух о том, что оставшийся в одиночестве Макаревич постригся в монахи и стал отшельником. Затем появился другой слух, относительно того, что, дескать, он поехал в Польшу «на стажировку к Чеславу Немену». Сейчас никто уж и не помнит, кто был такой этот Чеслав Немен, равно как и группы «Но-то-цо», «Червоны гитары», «Брейкаут», «Скальды» и пр. Для забывчивых скажу, что это были артисты из братской Польши, в которой с музыкой было чуть-чуть посвободнее. Поэтому даже на московских гастролях полякам разрешалось играть громко и использовать всякие «примочки», что скрашивало «пшеканье», из-за которого ни одна польская песня никогда не станет мировым хитом. «Пшеков» же охотно слушали и даже покупали их пластинки. Недавно я прослушал альбом группы «Но-то-цо» тех времен. Чуть не стошнило. Какие-нибудь «Блестящие» и то лучше. Ну а Чеслав Немен экспериментировал в джаз-роке и играл на синтезаторе. Не как Джон Лорд, конечно, но все-таки играл. Так вот, якобы к нему поехал расстроенный Макаревич, после чего «напитался идеями» (чем можно было в Польше напитаться?) и создал новую «Машину».

Как гласит опять же классическая версия, к пьяному Макаревичу приехал пьяный Кутиков, который в свое время играл в «Машине», но был отчислен за профнепригодность не без участия Сергея Кавагое, узким японским глазом и острым ухом определившего, что попасть в ноты Александр Викторович никак не может. Но Кутиков сообщил, что за отчетный период стал играть гораздо лучше, что у него на примете есть молодой специалист-химик — выпускник химфака МГУ Валера Ефремов, игравший вместе с ним на барабанах в группе «Високосное лето», а также «гениальный клавишник». Под последним он подразумевал меня. К тому же он сообщил, что у меня есть настоящее музыкальное образование. Наверное, что-то из пьяной беседы запало в мозги Макару, и он пригласил меня поработать в коллективе. Так гласит каноническая версия, растиражированная газетами и журналами начала 80-х годов.

На самом деле все происходило не так, вернее, не совсем так. Кстати, именно в этом месте я хочу поблагодарить Кутикова и Макаревича (в первый и последний раз в этой книге) за то, что они проявили редкую дальновидность и гражданское мужество, поскольку пригласить к себе в группу такого раздолбая как я, было Поступком с большой буквы П. В реальности все было гораздо менее поэтичным и романтичным. Чтобы понять, почему я очутился в «Машине», нужно немного рассказать о себе, любимом. Помните анекдот об объявлении в газете в рубрике «Знакомства» — «Коротко о себе. 25 сантиметров».

Как-то раз, слушая в юности программу «Голоса Америки» под названием «Джаз для коллекционеров», я услышал замечательную фразу, которая надолго запала мне в душу. Приятный мужской голос, рассказывавший о ком-то из великих американских джазистов, сообщил следующее: «Он родился в бедной негритянской семье. Когда мальчику было семь лет, родители купили ему белый рояль». Как мне захотелось иметь такой инструмент! Много позже я держал у себя в квартире громадное белое чудище, занимавшее почти половину одной из двух комнат (вторая у меня — спальня). Потом расстался с ним, ограничившись клавишными и компьютерами. Если бы в семь лет у меня был белый рояль, я, наверное, умер бы от счастья. А сегодня… Что он есть, что его нет. Были бы руки, да голова, ну и душа, конечно…

А родился я в Москве почти полсотни лет назад в потомственной музыкальной семье. Моя бабушка была пианисткой, мама — профессиональной певицей — всю жизнь работала в «Москонцерте». Понятно, что рос я в окружении музыкальной классики, и меня уже в шесть лет отдали в капеллу мальчиков при Гнесинском училище. Руководил ею тогда Вадим Судаков. Сейчас он возглавляет что-то типа хора телевидения. Но долго я там не проучился, поскольку занятия проходили достаточно далеко от дома. Мы жили в начале проспекта Мира, а капелла располагалась в арбатских переулках напротив канадского посольства. Тогда от нас прямо до Арбата ходил троллейбус № 2, но его упразднили, и ездить стало неудобно. Меня перевели в обычную школу рядом с домом. И в музыкальную, соответственно. Музыкальную закончил раньше, и следующий год музыкой не занимался вообще. Правда, потом стало понятно, что, поскольку по большинству предметов у меня были трояки, и лишь музыка шла на «отлично», надо было заниматься семейным бизнесом дальше. Специализировался я по классу фортепиано.

После девятого класса, никому ничего не сказав, я решил поступить в музыкальное училище и заодно окончить там десятый класс. То есть, никого не уведомляя, явился я в училище при Московской консерватории в Мерзляковском переулке, которое так и зовут «Мерзляковка». Считалось оно более академичным и солидным, чем Гнесинское, поскольку было связано с консерваторией. Наши руководители говорили: «У нас тут не Гнесинка какая-нибудь». Пришел в приемную комиссию с наглой физиономией поступать на фортепианный факультет. И когда я спросил у студентов-старшекурсников, которые сидели в приемной комиссии, где тут принимают документы у желающих специализироваться по игре на рояле, они понимающе закивали головами и выразились в том смысле, что, мол, еще один явился. Меня это насторожило, и я поинтересовался, сколько желающих уже приходило, и мне сказали, что я 388-й. Учитывая то, что мест было всего двадцать, следовало трезво взвесить свои возможности. Я поинтересовался, где конкурс меньше всего. Мне сказали: «Иди на дирижерско-хоровое — там вообще пока никого». Туда я и подал документы. Начались консультации, которые вел Адриан Петрович Александров — непосредственно декан факультета. На первой консультации, он посмотрел мою анкету и задумчиво спросил: «Подгородецкий? А маму у тебя Викой зовут?» — «Да». — «Ну передай ей привет от Адика» — и расплылся в улыбке. И с той поры он взял надо мной шефство, которое заключалось в том, что он требовал от меня гораздо больше, чем от других. Выяснилось, что мама училась вместе с ним в училище имени Ипполитова-Иванова, она на вокальном, он на дирижерском, и у них даже, похоже, был роман. У Адриана Петровича остались очень теплые чувства по отношению к моей маме, и эти теплые чувства он вымещал на мне. Ни у одного из моих соучеников не было такой сложной программы ни по фортепиано, ни по дирижированию.

Мы, естественно, сколотили свою неформальную музыкальную команду, хотя в нашем училище это не особо приветствовалось. Но мы выступали на всех праздниках и вечерах, исполняли джаз и кое-что из популярных хитов тех времен. Там же, кстати, мы играли и в КВН, и я был капитаном команды. Когда я учился на втором курсе, меня пригласили петь в камерный хор Московской консерватории, а было мне 16 лет. Там в основном были студенты консерватории с вокального факультета и один я с дирижерско-хорового, да еще из училища. На третий год моего пребывания в хоре я отправился в Италию. Там в городе Ареццо ежегодно проводится конкурс хоров в нескольких категориях — мужские, женские, детские, смешанные и народные. В основном туда ездили хоры из Прибалтики, но выше третьего места они не поднимались. И вот в 75-м году посылают наш коллектив. Параллельно проходит еще конкурс произведений для хоров, и те произведения, которые занимают там первые места, являются на следующий год обязательными для исполнения в рамках конкурсной программы. Они высылаются всем за 3 месяца до конкурса.

Это была первая поездка. У нас — сплошная серость, расцвет застоя, а там август месяц, девки ходят все в прозрачных блузках — я чуть башку себе не свернул, порнуха на каждом углу — и это в 18 лет!!! Тогда!!!

Понятно, что мы выиграли первое место в основной категории и заняли третье место в категории народных хоров, причем, как стало понятно из объяснения судей, данная программа была недостаточно сложна для нашего хора.

А вообще мы пели концерты Бортнянского, фрагменты Всенощной Рахманинова, Стравинского, с нами работал Геннадий Рождественский, то есть пришлось мне потрудиться с интересными людьми, и о профессионализме я узнал весьма рано.

Приехал я козырным парнем, поскольку мы выиграли кучу призовых денег. Правда, нам досталось немного. Прибыл товарищ из посольства с чемоданчиком, собрал деньги и отбыл, сказав «спасибо» от имени Советского государства. Но и суточных хватило на такие излишества, которые в Москве было позволить себе трудно. Две пары джинсов, часы на браслете, подарки всем родственникам. Думаю, что если бы нам выдали всю премию, то я приехал бы на машине.

В 18 лет я, молодой, даже почти красивый, и к тому же лауреат международного конкурса! В училище я был самым популярным студентом на тот момент, чем нещадно пользовался, чтобы облегчить свою жизнь.

К этому времени я работал на трех работах и иногда брал четвертую — где-нибудь в кабаке поиграть на подмене. А работа была такая. При каждом заводе, институте и пр. существовали вокально-инструментальные ансамбли, и, что самое удивительное, на них выделялись деньги, покупалась аппаратура и давалась ставка руководителя. Со второго курса училища я еще работал концертмейстером в цирковом училище, причем с замечательной парой степистов — Быстров и Зернов. Кстати, Быстрову посвящен фильм «Зимний вечер в Гаграх». Только в фильме он был Беглов. Это был потрясающий степист, и все, кто в последние десятилетия бил степ на нашей эстраде, — это его ученики или ученики его учеников. Поэтому я знаю очень много цирковых людей. Например, с моей первой женой учился на курсе Фима Шифрин. И плюс к этому я вел несколько ВИА, каждый из которых по 80 рублей платил, а еще 60 я получал в училище, а если прибавить деньги, зарабатываемые на замене в кабаках, то получалось до 500 рублей в месяц. Так зарабатывали, скажем, профессора. Я ездил на такси, ходил в рестораны — в общем, пожинал плоды…

В 1976 году я окончил музыкальное училище. Несмотря на мои тройки мне, единственному с курса, дали рекомендацию в консерваторию. Но мне несколько надоела академичность, и я решил добровольно отдать долг родине, то есть пойти в армию. Единственное, чем мне смогло помочь горюющее по этому поводу руководство училища, — это тем, что меня с подачи директрисы взяли в Ансамбль Внутренних войск МВД СССР под руководством Елисеева, который можно сейчас видеть на всех торжественных концертах государственного масштаба.

Продержался я там полгода. Первое, что я там обнаружил — это то, что командир моего отделения — этой мой корефан и собутыльник по училищу Петька Лаврищев, учившийся на год старше. И первое, что он сделал, — дал мне пачку подписанных увольнительных с печатями. Так что я часто сваливал из расположения к молодой жене. Затем меня несколько раз ловили, прощали и снова ловили.

Очередная поимка совпала с проверкой дисциплины в оркестре какими-то милицейскими генералами, поэтому в очередной раз «отскочить» мне не удалось. И отправили меня продолжать службу в Белгородскую область — город Алексеевку. В самом центре города — зона. Среди охраны ни одной русской морды — не знаю, специально, что ли, узбеков да казахов набирали. Дикая дивизия какая-то. Но мне сильно помогло то, что я отслужил уже полгода. Правда, немного армейских сложностей мне досталось — и полы помыл, и картошку почистил. Но мне повезло — у нашего начальника-капитана маленькая дочка занималась в музыкальной школе. Прознав, что меня турнули из ансамбля, и выяснив, что я закончил училище при консерватории, что для него было равнозначно самой консерватории, он освободил меня от всех работ вообще. Ну а я честно подтянул его дочку по классу фортепиано. А еще там была пара лейтенантов, оба из Москвы, которые очень любили бильярд. Выяснилось, что из всех узбеков я один умел играть, поэтому они меня часто выдергивали с дежурства. Так что год моей службы пролетел там незаметно.

А последние полгода я дослуживал в том же здании на Преображенке, где квартировал ансамбль МВД. Только он располагался на первом этаже, а ансамбль части — на третьем. Вот там я и служил. Оказывается, мои сопризывники ходатайствовали перед начальством — вернуть меня. Конечно, в основной ансамбль меня не взяли — уж слишком свежи были воспоминания о моих «художествах». Но начальство «верхнего» ансамбля решило рискнуть. Вызывают меня в Алексеевке, вручают билет и говорят, куда я должен явиться. Естественно, я отправился не в часть, а домой — нормально поесть, с женой пообщаться. То есть я на службу явился, но через день. Это, правда, замяли, и стал я служить «дедушкой» — командиром отделения, замсекретаря комсомольской организации, помощником хормейстера, руководителем ВИА. Первого поста я лишился быстро. Научил свое отделение играть в преферанс, причем на деньги, что было расценено как нарушение устава внутренней службы.

Мы много гастролировали, в основном по зонам. Всю Мордовию, всю Еврейскую автономную область, прочие «зонные» места объездили. Но и в Москве выступали, причем иногда перед весьма важными персонами. Как-то раз была у нас история, связанная с Юрием Чурбановым — зятем Брежнева, и первым замминистра внутренних дел. Посреди ночи будит нас наш взволнованный капитан, говорит, что приезжает к нам Чурбанов с болгарскими генералами, надо им «Алешу» спеть — была такая титульная советско-болгарская песня. Не вопрос. Надеваем парадку — и в клуб. Приходим в клуб, а там накрыт шикарный стол буковкой П. Во главе замминистра с болгарскими генералами. Тогда еще молодой, красивый, высокого роста, с прекрасной выправкой. «„Алешу" знаете?» — «Так точно, товарищ генерал-лейтенант!» — «Ну давайте». А у нас «Алеша» — на четыре голоса а капелла — до слезы пробирает. Они и ну плакать все. «Еще давай!» Все в слезах. Мы еще раз пять спели. После этого нас выстроили, подходит Чурбанов: «Всем выдать знак „За отличие в службе" первой степени!» А это был чуть ли не орден, такую «ментовскую награду» давали за задержание особо опасных преступников. Безотлучно находившийся рядом с Чурбановым адъютант говорит: «Закончились, ни одного не осталось». — «Тогда давай неси „вторую степень"!» Приносит шесть коробочек, а «зять номер один» нам вешает их и говорит: «Документы завтра получите у командира части». Но проносил я свой «орден» недолго, перед дембелем продал значок какому-то узбеку за 35 рублей.

Праздники возвращения в штатскую жизнь прошли ярко, но быстро. Выпито было много, но похмелье потихонечку начинало проходить. И во весь рост вставал вопрос: чем заниматься дальше? И я стал думать, что же еще есть у меня в активе, кроме феноменальных способностей. И тут я вспомнил, что в армии начал писать песни…

Так вот, придя из армии осенью 1978 года, я стал думать, что делать с разными песенками, которые я написал, отдавая (единственный, кстати, из классического состава «Машины») воинский долг. Тем более что песенки были без слов, в том числе и первый вариант «Поворота». Писать тексты я стал лишь лет через двадцать, нанюхавшись кокаина. Со мной служил Сашка Козловский, а его отец Геннадий Козловский был профессиональным поэтом, написавшим ряд песен для Магомаева, с которым был знаком еще по Баку. Он и написал мне целый ряд текстов. Ну а показывать их кому? Не в консерватории же. И тут выяснилось, что одна наша соседка знает человека, который знаком с самой Пугачевой. Так я познакомился с Олегом Николаевым, который работал в студии ГИТИСа. Показал ему песни, они понравились, и я «на перспективу» был введен в тамошнюю тусовку. Кутиков, Ситковецкий, другие ребята из «Високосного лета», Байт, даже сам Градский — тусовались там все музыканты. А еще было там пианино, и я на нем играл, кому-то помогал записываться — в общем, внедрился в среду рок-музыкантов.

Где-то зимой 78–79 года меня пригласили на любопытное мероприятие. В Доме композиторов было запланировано прослушивание и обсуждение программы «Машины времени» «Маленький принц», о которой я уже упоминал. Формат встречи был такой: сначала шло шоу, затем на сцену вытаскивался стол, за него садились композиторы и начиналось обсуждение. Председательствовал Юрий Саульский, известный своим неравнодушным отношением к «Машине», тем более что его сын Игорь до отъезда в Америку играл там на клавишных. И вот Саульский вопрошает: «Кто хочет высказаться?» Тут встаю я, представляюсь и говорю то, что думаю. А думал я следующее: «В этой программе все притянуто друг к другу за уши. Проза Сент-Экзюпери, стихи и песни „Машины времени" объединены вместе только для того, чтобы получить возможность пройти художественный совет. Ни о каком „синтезе искусств" речи быть не может».

Правда, потом Саульский смягчил мое выступление, и общий мотив встречи был типа: «Надо дать ребятам шанс». Когда я зашел в гримерку, кто-то процедил сквозь зубы: «Да, не ожидали…» Я думал, что меня даже побьют, но обошлось. Женька Маргулис уже много позже признался мне: «Так хотелось тебе тогда морду набить!» Но самое смешное произошло на следующий день. На следующий день мне позвонили: Ситковецкий — с приглашением на работу в «Високосное лето», Макаревич — с приглашением в «Машину времени» и еще кто-то. Согласился я на «Високосное лето», потому что мне очень нравилось то, что они делали, музыкальные мысли у них были очень интересные, то есть было что поиграть. Взят я был вторым клавишником в пару к Крису. Правда, репетировали мы вместе недолго. Я лег на операцию по поводу зрения, примерно на полтора месяца. Вышел я в конце марта — начале апреля. И тогда Кутиков сказал мне, что от Макаревича уходит коллектив, и было бы неплохо поиграть нам всем вместе, то есть Ефремову, Кутикову, Макаревичу и мне. Продолжалось это, наверное, около месяца. Ни Валерка, ни я к Макару не рвались. Я, во всяком случае, точно. Говорил, что мне это неинтересно, что это примитивно, по сравнению с «Високосным летом», по крайней мере. Единственным человеком, который посоветовал мне туда идти, был Олег Николаев. «Примитив — не примитив, но в этом коллективе ты прославишься», — сказал он. Ну, так оно, собственно, и получилось. Так что всякие выдумки относительно того, что Макаревич ничего не знал о моем существовании, что я с одного звонка сорвался в «Машину», мягко говоря, не соответствовало истине.

Все уговоры происходили так: меня брали под ручку и нашептывали, как будет здорово, если мы с Ефремовым перейдем в «Машину». В основном, конечно, Кутиков, который рассказывал, какой Макаревич талантливый, как ему сейчас одному плохо, как он переживает. Говорилось о том, что надо поддержать товарища в трудную минуту. Мы поддерживали его, собутыльничали. Кутиков ходил и говорил, говорил. Скорее всего, это сыграло свою роль. Знаете, как женщины в таких случаях говорят: «Такому легче дать, чем объяснить, почему ты не хочешь этого делать». Вот так вот Кутиков и совратил нас на «Машину времени». Договорились для начала записать вместе альбом. Первая репетиция прошла в той же студии ГИТИСа. Мне поставили клавишные, как сейчас помню, Crumair Multiman, и мы как заиграли! Было это в мае 1979 года. Альбом нужно было записать за месяц, поскольку Макар собирался летом в Польскую Народную Республику. А поехал он туда не к Чеславу Немену, а к своему приятелю Мартину, молодому оппозиционеру (поляки все тогда числились оппозиционерами), журналисту и кинорежиссеру, который снимал фильм о русском роке. Очень против этой поездки был тесть Макаревича — политический обозреватель Центрального телевидения Игорь Фесуненко. Политический обозреватель — это ведь номенклатура ЦК КПСС, а тут зять, сам по себе персона неблагонадежная, да еще с польским товарищем — прямо «Солидарность» какая-то! Как прав был мудрый папа-Фесуненко! Коварный лях не только общался с Макаревичем, но и вероломно увел у него жену Ленку, в результате чего политобозреватель стал тестем зарубежного гражданина. Карьера могучего телебосса чуть не рухнула. Спасло его то, что Мартин как-то очень недолго пробыл в зятьях — погиб в автомобильной катастрофе. Злые языки утверждают, что не обошлось там без участия спецслужб.

В общем, мы за месяц должны были записать альбом, что и сделали довольно успешно. Насколько я помню, там были песни «Синяя птица», «Твой дом», «Будет день», «Кого ты хотел удивить?», а также несколько довольно тягучих макаровских баллад, которые, насколько было можно, мы украсили средствами аранжировки и пассажами клавишных. А Макар поехал в свою Польшу, где пробыл аж до августа. В августе уже и пошли наши первые концерты в новом составе. Я не знаю, откуда взялся наш торговый агент, позже получивший титул «художественного руководителя», появился он еще до меня. Ованес Мелик-Пашаев был владельцем аппаратуры и, соответственно, продюсером (выражаясь современным языком) нашей группы. Ну и конечно, под «новый состав — новую программу» Ваник поднял расценки на проведение концертов, и теперь мы получали примерно по сто рублей за концерт. А их было достаточно много. Правда, еще больше концертов либо срывалось, либо объявлялось предприимчивыми дельцами, получавшими деньги за билеты и исчезавшими. Бывало так, что сотни молодых людей, купивших половинки открыток с размытой печатью и написанной от руки датой (по 10 рублей, между прочим), вываливались из подмосковных электричек, а затем толпами шатались вокруг полустанка в поисках дома культуры, в который их отправили подпольные антрепренеры.

А всенародной популярности нам добавил Дима Линник, сам музыкант, работавший тогда журналистом на Иновещании. Это было такое подразделение Всесоюзного радио, которое вещало в основном на зарубежные страны. Сомневаюсь, чтобы где-нибудь в Анголе или Мозамбике негры собирались группами у коротковолнового приемника и ловили звуки родного языка с русским акцентом, рассказывавшего им о достижениях социалистического общества и нерушимой интернациональной дружбе. Но, тем не менее, такая станция была.

Ну а Дима Линник вместе с братом и сестрой записал году в 77-м пластинку, такую гибкую синюю пластинку фирмы «Мелодия», причем в качестве инструментальной группы была приглашена «Машина времени». Видимо, это была первая легальная запись «Машины», долгое время являвшаяся единственной. Неожиданно безвестная в то время станция «Radio Moscow World Service» (а это и была программа редакции, где работал Линник) стала выходить не только на коротких, но и на более слушаемых средних волнах. Ее, правда, все равно никто не слушал, поскольку английские варианты советских новостей не интересовали широкие массы. Зато когда на ней стали регулярно появляться песни «Машины времени», «Воскресенья», а позже и «Автографа», — это стало чем-то вроде глотка свободы. Понятно, что разрешено это было под якобы «демократическое советское общество» кануна Олимпиады 80-го года. Забегая немного вперед, скажу, что, когда во время Олимпиады нас «выслали» из Москвы в тур по южным курортам (на два месяца), в столице наши песни транслировались в гигантском объеме. Даже Центральное ТВ «отличилось». Во время перерыва в олимпийском вещании появлялась так называемая «сетка», то есть таблица, по которой можно было регулировать телевизоры. Так вот, почти каждый день во время этой «сетки» анонимно передавались наши песни. И не одна-две, а блоками по пять — десять. Ну а Московское радио на английском вещало целый день во всех магазинах, парикмахерских, прачечных, барах, кафе, пельменных, в общем — везде. Думаю, продлись подобное вещание хотя бы годика три-четыре, а не оборвись осенью 80-го года после Олимпиады, миллионы наших молодых граждан выучили бы английский язык только для того, чтобы узнавать, когда в следующий раз можно будет услышать «Машину времени».

В подпольной популярности того времени были свои прелести. Осенью 79-го года из каждого открытого окна звучали наши песни примерно в таком же объеме, как песни Владимира Высоцкого. Но Высоцкого в лицо знала вся страна, благодаря кино (одно «Место встречи изменить нельзя» чего стоило), а «Машину времени» не узнавал никто. Ведь даже ее участие в фильме «Афоня», в котором Георгий Данелия использовал фрагмент песни «Солнечный остров», группу саму по себе почти никто не видел. «Арак» как-то мелькнул в кадре, а «Машине» не повезло. Она была на втором плане в качестве маленького фрагмента, а поскольку киномеханики вырезали и продавали кадрики с «Машиной», то на экран она вообще не попадала. Но самое интересное, что многие молодые люди по нескольку раз ходили на этот фильм, чтобы насладиться звуками «Острова». Это уже была настоящяя популярность. Надо было только показаться на ТВ или устроить «чес» по стране с гигантским количеством концертов, афишами и т. д. Оставалось лишь чуть-чуть.

Наша «легализация», однако, несколько задерживалась, поскольку ни одна концертная организация не думала о том, чтобы сделать на нас полноценную ставку. Первым на это решился «Росконцерт», но он пригласил нас не как отдельный коллектив, а в качестве участников так называемого «гастрольного театра комедии «Росконцерта», который, как следует из названия, не имел своего здания и даже постоянной сцены. Театр был, надо сказать, отвратительный, как по актерскому составу, так и по репертуару. Но мы сразу же «замахнулись на „Вильяма нашего Шекспира"». Для нас быстро переписали его произведение под названием «Виндзорские насмешницы» (или «Виндзорские проказницы»). Каким-то боком туда вставили несколько песен, в результате чего дела пошли в гору. «Машина времени» начала давать сборы. Более того, народ раскупал билеты и на другие спектакли театра, и как только за сценой раздавалась какая-то музыка, зал взрывался аплодисментами. Правда, с течением времени поняв, что его обманули и никакой «Машины» не будет, зритель потихоньку сваливал со спектакля.

Это началось осенью 79-го года. Театр, повторяю, представлял собой убожейшее зрелище. Пьянство было беспробудное. Однажды нам вместо второго акта даже пришлось отыграть часовой концерт. Было это в городе Воскресенске. Представляете себе, Дворец спорта, где обычно выступал местный «Химик», три тысячи зрителей, жаждущих увидеть «Машину», а в первом действии невнятное действо с сильно нетрезвыми актерами и актрисами, постоянно путающимися в диалогах. Ко второму акту уже случилось несколько падений, не планировавшихся великим Шекспиром, так что в перерыве было принято стратегическое решение о ревизии пьесы в сторону увеличения авторской доли «Машины времени», проще сказать, мы начали играть свою концертную программу. Со стороны это, возможно, даже напоминало ранние концерты «Битлз», когда маломощная аппаратура не могла «переиграть» вопли толпы. У нас на сцене стояли две стоваттные колонки, которые могли как-то озвучить спектакль, но для концерта их можно было использовать в школьном актовом зале, но никак не во Дворце спорта. Тем не менее все были в восторге, в том числе и мы. И у нас начала закрадываться мысль о собственной гениальности. Если уж мы на таком аппарате сумели поставить зал на дыбы, то… Такие же мысли (не о гениальности, а о возможности собрать кассу) появились и у руководства «Росконцерта», и нас отпустили погастролировать по стране.

Первый выезд «Машины времени» с часовым отделением был в Ростов. Местный Дворец спорта, тоже построенный для хоккея (хотя в него казаки так и не заиграли), чуть не разнесли на части наши поклонники, которых становилось все больше и больше. Теперь уже не нужно было прилагать каких-то усилий, чтобы «склеить» красивую девушку, — они толпами паслись у служебных входов и около гостиниц, где мы жили. А потом, утром, вместо сегодняшнего вопроса «А деньги?», говорили: «Спасибо большое», — и просили не забывать их. Как же, забудешь такое! Как-то раз местные девчонки пригласили нас к себе в гости и завезли в такую глушь, что мы даже несколько взволновались. На фоне темного ночного неба стоял остов жилого дома. Такое впечатление, что остался он в первозданном виде со времен немецкой оккупации. Кругом кучи битого кирпича, разбитая лестница на второй этаж… Хозяйки открывают дверь, а за ней оказывается прекрасная трехкомнатная квартира, по тем временам шикарно обставленная. То есть финская кожаная мебель, югославская стенка, чешский хрусталь… Откуда? Кругом разруха, а там свет, газ, горячая вода. Было такое впечатление, что попали мы на какую-то временно свободную «лежку» преступного авторитета…

В общем, когда мы «прочесали» Ростов и другие города по осени, а затем резко оживили «мертвый сезон» в Сочи, отыграв там за неделю концертов двадцать, причем все с аншлагом, встал вопрос о том, чтобы нас перевести из театра в Объединение художественных коллективов «Росконцерта» на правах этого самого «художественного коллектива». В ОХК нашему коллективу тут же дали прозвище «Машина с евреями». Если не ошибаюсь, авторство его приписывалось ныне покойному конферансье Халемскому. Что касается евреев, то в том составе ни одного полностью оригинального еврея не было. То есть, насколько я себе представляю, отцы были в основном нееврейской национальности. Правда, определяется у нас все не по отцовской, а по материнской линии. Кстати, мне очень интересно было бы узнать девичьи фамилии матерей моих коллег по группе. Думаю, много интересного узнал бы я, а вместе со мной и читатели… Единственным настоящим евреем, который тогда не работал в «Машине», но все время был где-то близко, был Женька Маргулис. А вот насчет Ованеса Мелик-Пашаева ничего точного сказать не могу…

Художественным руководителем, понятное дело, стал Ваник, а Макаревичу, как человеку тоже амбициозному, достался пост так называемого «музыкального руководителя». Ни в каких «художественных» делах Ваник участия не принимал, но был собственником аппаратуры и имел приличную наличность. К тому же он по своей армянской хитрости обманывал не только нас, но и многих посторонних людей, которые время от времени платили деньги за то, чтобы нас послушать. Правда, когда мы были приняты в штат «Росконцерта», нам сразу дали ставки аж первой категории — 10.50 за концертное отделение. Когда я принес домой тарификационную книжку и показал маме, она сказала: «Сыночка, ты въехал в „Росконцерт" на белом коне. Я начинала с четырех рублей, а первая категория была несбыточной мечтой». Кстати, когда вместо меня в 1982 году в коллектив взяли Сергея Рыженко и Сашу Зайцева, им дали как раз четырехрублевые ставки, несмотря на наличие у обоих высшего музыкального образования.

Нам в то время разрешили играть только отделения. Кстати, сделано это было не со зла или из-за какой-то дискриминации, просто остальным артистам «Росконцерта» тоже хотелось кушать. Коллективов в ОХК было много, и они были большие. К счастью, нам «пристегнули» два лучших из них — это ансамбль эстрадного танца «Сувенир» под руководством Тамары Головановой и джазовый оркестр под руководством Игоря Кролла. С ним пели отличные солисты, в том числе Лариса Долина и Вейланд Родд. Если мы с ними ездили, я не пропускал ни одного концерта, классный биг-бэнд и настоящая Америка!

С этими коллективами мы сроднились вплоть до свадеб. К примеру, на танцовщицах «Сувенира» женились Саша Кутиков, Саша Заборовский — художник по свету «Машины», а Вейланд Родд, по слухам, сделал ребенка одной из них — Галке. А после этого, году в 86-м, она вышла замуж за нового клавишника «Машины» Сашку Зайцева. А уж во внебрачных отношениях неоднократно были замечены все без исключения члены «Машины», что же, дело молодое, популярность — супер, а тут под боком молодые, красивые, спортивные девчонки и относительная свобода — жили-то почти всегда в одной гостинице…

Что касается музыкальной жизни, то самым интересным ее проявлением было для «Машины» наше участие во Всесоюзном фестивале «„Весенние ритмы" Тбилиси-80». Не знаю, кому уж пришла идея провести этот фестиваль, но думаю, что было это все вызвано грядущими Олимпийскими играми в Москве. Из-за ввода наших войск в Афганистан в декабре 1979 года многие страны и так бойкотировали Олимпиаду, а уж если бы нашу страну стали обвинять в «недемократичности», в том числе и в музыкальной сфере, то обстановка еще бы ухудшилась. Фестиваль, правда, решили изолировать, загнать его за Кавказский хребет, не показывать по Центральному ТВ и давать о нем минимум информации в прессе, но явление, без сомнения, получилось грандиозное. В Тбилиси съехались коллективы со всей страны, от Эстонии до Туркмении, причем все разные, самобытные, со своими музыкальными тенденциями, с программами, которые можно было иногда оценить как настоящее эстрадное шоу. Наши друзья-соперники показались нам настолько крутыми, что мы и не думали занять какое-то место. А известие о том, что мы вместе с классной эстонской группой «Магнетик бэнд» под руководством блестящего певца, композитора, поэта и барабанщика Гуннара Грапса (он, к сожалению, умер два года назад) поделили первое место, было для нас из разряда фантастики.

Конечно, поразили нас многие. «Автограф», впервые появившийся на этом фестивале, устроил концерт с двумя клавишниками. «Интеграл» поразил нас своим отработанным шоу и потрясающим профессионализмом. «Диалог» Кима Брейтбурга, туркменский «Гюнеш»… А какую трогательную программу на песнях «Битлз» сделали хозяева — грузинский ансамбль «Блиц»! Там выступал и «Аквариум», правда, ничем не удививший. А вот «Интеграл» удивил нас очень здорово. В те времена все ездили со своей аппаратурой — возили по всей стране тяжелейшие трейлеры. Так вот, наш трейлер затерялся где-то в заносах на Транскавказской магистрали и к нашему концерту не прибыл. В то время хороший аппарат был редкостью, и никто никому его не давал, даже в аренду. Это было примерно сродни тому, чтобы дать напрокат родную жену, да еще на глазах у нескольких тысяч зрителей. Так вот, Бари Алибасов подошел к нам и сам предложил поиграть на своем аппарате. Не будь этого, не было бы «Машины времени» — лауреата всесоюзного фестиваля. А ведь эта приставка сильно облегчала наши взаимоотношения с властями…

О том, что творилось после концертов, я помню смутно. В значительной мере из-за состояния, в которое нас приводили благодарные грузинские слушатели. Каждый день заканчивался беспамятством, а следующий начинался с «опохмел-парти». Обычно даже до гостиницы «Иверия», где мы жили, добраться не удавалось, все происходило в гостеприимных грузинских домах и дворах. На всех рынках и просто на улицах нас все узнавали, можно было бесплатно питаться, выпивать, нас задаривали всякими сувенирами, фруктами, вином и чачей. С огромной теплотой вспоминаю об этой поездке и одновременно думаю о том, какая несправедливость в том, что по благословенному проспекту Руставели, где располагался зал филармонии и играли мы, через какие-то восемь лет шли демонстрации, лилась кровь, а затем вообще ползали танки. Когда я смотрел по ТВ на развалины центра Тбилиси и видел лавашную, где мы покупали хлеб, магазин-кафе «Воды Лагидзе», гостиницу «Иверия» с выбитыми стеклами, у меня сердце кровью обливалось. Говорят, в один из самых трудных моментов Великой Отечественной войны Сталин, обращаясь к военачальникам, сказал: «Такую страну просрали…» И был прав. Я не поклонник генералиссимуса, но страна у нас действительно была великая. И «Машина времени» была частью этой великой страны со всеми ее достоинствами и недостатками. Сегодня, просматривая рейтинги (это дело уже лет двадцать как предмет купли-продажи) артистов и групп, я читаю об их «российской известности». У меня это вызывает усмешку. Первой и последней по-настоящему популярной в СССР (а не только России) группой была «Машина времени». Наша музыка звучала в каждом городе и поселке, на каждой танцплощадке тысячи местных групп играли наши песни, на них выросло целое поколение людей, в том числе и музыкантов. Миллионы и миллионы знали и любили нас. Покойный Майк Науменко, сам великолепный рок-н-ролыцик, назвал то время «Эпохой „Поворота"». И это было так!