1928—1931

1928—1931

Умствования ни к чему путному не приводят. Нужно двигаться вперед. Я созвонился с Домингецом, подтвердил, что собираюсь в Уайт–Пилларс. Он с женой встретили меня на редкость тепло.

— Ну, Домингец, — сказал я, — как успехи на поприще контрольно–измерительной техники?

— Да помаленьку, — ответил Домингец. — Очень благодарен тебе за то, что показывал мне отчеты Уотмена. Поруководишь им еще годик–другой — глядишь, он чего–то и достигнет. Конечно, истинную–то суть проблемы он проглядел. Приборы его, если и будут функционировать, то примитивно, а я–то могу предложить нечто гораздо лучшее. Я, видишь ли, по–настоящему докопался до базовых принципов. Я, по–моему, говорил тебе, что недели три назад смонтировал первый свой прибор управления. Он работал вполне приемлемо. Тогда у меня еще руки не доходили до финальных испытаний, то есть не была выяснена точность аппаратуры.

— И какая же точность? — спросил я.

— Отличная, — ответил Домингец. — Я чуточку подрегулировал мелочи и окончательно все отладил. Теперь аппаратура ни на йоту не отступает от заданных параметров. Я прикинул погрешность. Даже и она не выходит из ожидаемых пределов. Надо еще многое доработать, но отныне все пойдет как по маслу.

— Хотелось бы заглянуть в протоколы испытаний, — сказал я. — Они у тебя под рукой?

— Вот, пожалуйста, — ответил Домингец. — По–моему, останешься доволен. Отсюда, во всяком случае, ясно, как надо браться за общие проблемы КИТ.

— Работа приносит Диего радость, — заметила Селеста. — Раньше мне ни разу не доводилось видеть, чтобы он вкладывал столько усилий в одну конструкцию. И он страшно доволен результатами. Прямо как девушка после первого бала. Дождаться не мог твоего приезда.

— А кстати, — вставил Домингец, — не видать бы мне таких результатов как своих ушей, если бы не новое оборудование лаборатории. Твоему мистеру Уильямсу надо отдать должное, он раздобыл великолепную аппаратуру. Теперь я могу работать в лаборатории, оборудованной по последнему слову науки. Теперь мне начинает казаться, что мы обгоним престижные университеты. Давай проглядим данные испытаний.

Я досконально изучил протоколы. Приятно было, что подтвердилась моя догадка: Диего умеет пользоваться подсказкой и даже шагает чуть–чуть дальше подсказанного.

— Превосходно. — Я вернул Диего папку. — Все ясно. Наконец–то в игре «КИТ» мы действительно начинаем выигрывать. Вообще–то вокруг твоей работы у нас в фирме поднялся ажиотаж. Уотмен показал Уильямсу твое последнее письмо. Заявил, что ты, очевидно, преодолел самые страшные трудности. А у Уильямса уже давненько с языка не сходят новейшие теории управления. Видимо, их–то ему и недостает, чтобы ухватить толстенную пачку зенитных контрактов. На днях он допытывал меня о тебе. Я сказал, что фирме нужны твои идеи, без них она с места не сдвинется. А еще больше нужна широта твоего мировоззрения. Уильямс хотел бы заручиться твоими услугами. Предлагает выгодные условия. Даже, можно сказать, исключительно выгодные и щедрые.

— Приятно слышать, — откликнулся Домингец. — «Уильямс и Олбрайт» — фирма солидная. Я бы гордился связью с ней. Однако изобретение у меня не пустячное. Оно заслуживает высокой цены. Овчинка, знаешь ли, стоит выделки. Условия и должны быть щедрыми.

— Убедись–ка своими глазами, — предложил я. — Я ведь привез контракт. От имени фирмы его уже подписал Уильямс. Прочти и подумай, нельзя ли оформить его без дальнейших проволочек.

— Не подгоняй меня, — воспротивился Домингец. — Кота в мешке не покупают. Дай мне сначала прочесть контракт.

Сняв скрепку со сколотых бумаг, он начал продираться сквозь непроходимую чащу юридической терминологии. Буркнул:

— Ничего не скажешь, ваши крючкотворы нигде не оставили ни сучка, ни задоринки. Можно подумать, речь идет о полумиллионной сделке, а не о тривиальном договоре с внештатным консультантом. Придется семь раз отмерить, прежде чем связываться с твоими друзьями правоведами. Кое–какие пункты, мне кажется, ко многому обязывают.

— Да это же общепринятые фразы, — возразил я. — Ты же знаешь, какие педанты эти юристы. Норовят предусмотреть уйму непредвиденных обстоятельств, которые практически никогда не возникают.

Домингец перевернул первую страницу. В глаза ему бросилась строчка: «на сумму 750000 (семьсот пятьдесят тысяч) долларов». Он не поверил глазам. Перечитал заново. Да, черным по белому: «750000 долларов». Он окликнул жену:

— Селеста, поди–ка сюда, да поживее. Я хочу тебе кое–что показать.

Селеста торопливо подошла к нему и, склонившись, через его плечо взглянула сквозь лорнетку.

— Ох, Диего! — воскликнула она. — Какое чудо! Просто не верится! Грегори, как нам тебя благодарить? Сегодня у нас знаменательный день.

— Да, Грегори, — сказал Диего, — это потрясающе, но для меня абсолютно непонятно. КИТ — отрасль перспективная, но семьсот пятьдесят тысяч!.. Фью–у, дай мне время опомниться.

— Сумма кругленькая, — сказал я, — но ты, по–моему, со свойственной тебе скромностью недооцениваешь важность своих изобретений. Мы стоим на пороге новой эры КИТ. Фирма «Уильямс и Олбрайт» хочет закрепиться в бельэтаже новой эры. А помочь ей в этом можешь только ты.

— Не хочешь же ты сказать, что больше никто не разрабатывает проблем КИТ? — удивился Домингец. — Статьи Вудбери циркулируют уже лет пятнадцать.

— Да, но ты — единственный, кто применил их на практике. Не нужно умалять собственные заслуги. Вудбери — великий ученый, но ты — великий инженер.

— Конечно, он великий инженер, — подхватила Селеста.

— Может, оно и так, — сказал Домингец. — Значит, я должен стоять на страже своих интересов. Откуда мне известно, что свои изобретения я должен отдать именно в руки фирмы «Уильямс и Олбрайт»? Нет уж, утро вечера мудренее, не буду ничего решать второпях.

— Мистер Уильямс особо проинструктировал меня, велев предупредить, что предложение это серьезное, но горящее, — сказал я. — Завтра нам предстоит подписывать крупный международный контракт. Если ты поступишь к нам на службу и передашь свои идеи, то мы можем взять на себя обязательства по тому контракту. Если же твои идеи уходят к конкурентам, даже если есть хоть отдаленная возможность, что они пойдут в конкурирующую фирму, то нам лучше и не соваться. Мы от всего откажемся. Таким образом, сегодня наше предложение действует, но завтра теряет силу.

— Если мое изобретение так хорошо, как ты расписываешь, — сказал Домингец, — то от покупателей отбоя не будет. По–моему, лучше выждать и прощупать рынок.

— Навряд ли ты дождешься лучшего предложения, — возразил я. — Точнее, почти наверняка не дождешься. Как только в конкуренцию включатся несколько разных фирм, одну из них непременно осенит удачная идея — сделать одного из своих служащих подставным лицом и оформить твои изобретения на его имя. Без денег Уильямса и Олбрайта ты не отспоришь своих прав, и с чем же тогда останешься? Настоятельно рекомендую тебе не артачиться.

— Три четверти миллиона — это три четверти миллиона, — проговорил Домингец, — но все же мне здесь многое не нравится. Все же контракт, по–моему, связывает меня по рукам и ногам. Жаль, я толком не понимаю, на что иду. Да и не совсем я в глубине души спокоен насчет бедняги Вудбери. А ты как думаешь, Селеста?

— Я с тобой согласна, Диего. Мне бы тоже хотелось хорошенько все обдумать. Я в полной растерянности. Предложение до того головокружительное, что я утратила чувство меры. Но решение, видимо, надо принять не откладывая. Нельзя же безнаказанно швыряться такими деньгами. Откажешься от них — потом всю жизнь будешь себя терзать, да и меня истерзаешь. Ни тебе, ни мне этого не выдержать.

Я очень хорошо тебя знаю, Диего, — продолжала она, — и знаю, что ты примешь это предложение. Если тебе для душевного равновесия надо капельку поупираться перед тем, как поставить подпись, — поломайся приличия ради. Но только учти, сейчас середина дня, а в пять нотариальная контора закрывается. Давай покончим с формальностями.

— Сдаюсь, — сказал Диего. — Великий человек не должен упускать благоприятный случай. Должен распознавать улыбку фортуны.

— Ты должен знать, — прибавил я, — что тебе в руки плывет не только крупная сумма, но и возможность творить добро. Весь мир нуждается в твоих изобретениях по КИТ. Он благословит человека, который так приумножит мощь человечества. Вспомни, кем стали в глазах американского народа Эдисон и Стейнмец: прославленными героями! Твое имя будет на устах у каждого американского юноши, если он стремится стать инженером. Твой пример будет его вдохновлять. Ты не просто вправе воспользоваться возможностями, которыми устилает твой путь этот контракт, — ты обязан это сделать.

— Пожалуй, ты меня убедил. Давай сюда бумаги.

Подписанный контракт я привез Уильямсу. После этого все завертелось с такой неимоверной быстротой, что даже я, стреляный воробей, был поражен.

Не теряя времени попусту, Каммингс засучил рукава. Подставная фирма, которой предстояло сделаться номинальным приобретателем прав Домингеца, была напрочь лишена индивидуальности и нуждалась в броском названии. Каммингс постарался — окрестил ее «Уильямс контролс».

У Паттерсона вдвое прибавилось работы: он развернул пропагандистскую кампанию, славословя КИТ и держа «Уильямс контролс» под лучом славы, на виду у всех потенциальных заказчиков. В семье Домингеца он стал желанным гостем. Вовсю рекламировал цирковую карьеру Домингеца и великолепные поместья Мэтьесонов. Диего, не ломаясь, охотно помогал создавать вокруг себя рекламную шумиху.

Паттерсон на целые часы подряд запирался со мной у меня в кабинете, словно клещами вытягивая из меня сведения о том, какие особенности новых работ по КИТ всего более импонируют идеалам молодых американцев. Мы надеялись вызвать всеобщее восхищение прозорливостью «Уильямс контролс», закрепившейся на командной высоте в новой отрасли.

Паттерсон наводнял финансовые и коммерческие журналы статьями о фирме «Уильямс и Олбрайт». Из пены этой пропаганды родилась новая мифология. Домингец фигурировал в ней как великий герой американской культуры и американского народа, изобретатель милостью божией. Паттерсон восторженно распространялся о романтическом прошлом Уильямса и Олбрайта.

Мне было по–настоящему жаль Уотмена, которого, как я считал, провели за нос, особенно если принять во внимание масштабы операции.

— Хочу посвятить тебя в новое положение вещей, связанных с Домингецом, — сказал я ему. — Тебе будет здорово трудно с этим примириться. Однако если ты все продумаешь, то поймешь, что другого выхода у нас не было. Мы решили приобрести новую работу Домингеца по проблемам КИТ, выложив за нее ощутимую сумму. Цена вот–вот будет объявлена в газетах — сильнейший пропагандистский ход нашей фирмы. Завтра утром ты ее все равно узнаешь. Фирма рассталась с тремя четвертями миллиона долларов. Мы собрались произвести фурор таким количеством нулей. Ошеломив общественное мнение, мы объявим покупателям, что поставили КИТ на широкую ногу. Тогда мы надолго заполучим отрасль в свое безраздельное владение и вытесним конкурентов.

— Понимаю, — сказал Уотмен. — Сейчас мне это нравится меньше, чем при первой нашей беседе. Достанься деньги Вудбери, я бы не возражал. У него–то идеи действительно новые. Пусть он даже толком их не охранял, — я бы с радостью увидел, как ему воздано должное. С точки зрения этики, деньги принадлежат ему, безотносительно к правовой точке зрения. Но Домингец!.. Я просматривал его отчеты, по мере того как ты их мне передавал. Мне не попалась там ни одна идея, которой мы с тобой не обговаривали задолго до составления отчета. Добро бы мы с ним действовали наперегонки. Но ведь фактически он не просто сдублировал мою работу — он ее испохабил. Не схвати ты его вовремя за руку, он бы безнадежно запутался по меньшей мере в пяти пунктах. Почему ты не меня превратил в крючок, к которому подвешиваются идеи Вудбери? Эх, я не про три четверти миллиона, ничего подобного. Пятидесяти тысяч долларов мне бы за глаза хватило. Может, поворчал бы я, требуя недоданных десяти тысяч, но ведь я же понимаю, что нельзя схватить луну с неба. Ты гарантировал мне постоянную службу. Согласен, это гораздо лучше, чем те же или еще большие деньги, выигранные в лотерею. Не о деньгах мысль меня свербит. Вот я проделал хорошую, добросовестную работу, хоть ее и не сравнить с открытиями Вудбери. А теперь я вынужден любоваться тем, как и деньги, и слава льются из спесивого осла Домингеца. Меня мутит от его самодовольной рожи.

— На твоем месте я бы реагировал точно так же, — ответил я. — Долгое время я подумывал, не уговорить ли Уильямса, чтоб выкупил это изобретение у тебя. Но ничего бы из этого не вышло. Нам нужно во что бы то ни стало впечатлить русских, иначе мы не добьемся зенитного контракта. Конструктор ты первоклассный, но ты — конструктор для конструкторов. Допускаю, в конструкторских кругах тебя считают восходящей звездой. Но ведь не в конструкторских кругах принимаются решения на высшем уровне. Такие решения выносят важные шишки. Для представительства им нужен кто–нибудь такой же, как они. То есть человек, наделенный всеми теми качествами, которые ты так презираешь в Домингеце. Меня эти качества тоже не умиляют, но таковы факты. Фирма «Уильямс и Олбрайт» извлекает прибыль из фактов. И еще одно: ты — служащий фирмы. Если изобретения Вудбери будут оформлены на твое имя, это покажется подозрительным. Наши конкуренты не поверят, а когда они, не поверив, обратятся в суд, судьи тоже не поверят. Это недопустимо. Вот мы и покупаем изобретения по КИТ у человека, не имеющего никакого касательства к фирме. Формально он с нами ничем не связан. Я принял меры, чтобы его связь с нами до покупки изобретений невозможно было проследить. Свои три четверти миллиона он получает по контракту, к которому не придерешься: он выдержит любые дознания. Мистер Джон–Средний–Гражданин и мистер Судья–Брюки–в–Полоску воспримут эту сделку в буквальном смысле. Если трезвый, практичный человек вроде Уильямса выкладывает за изобретение три четверти миллиона долларов, значит, изобретение ценное и стоит по меньшей мере два миллиона. Ты, Уотмен, должен помнить: будущее фирмы «Уильямс и Олбрайт» — это и твое будущее. Рано или поздно, когда фирма вырвется в высшую категорию, вместе с фирмой выбьешься в высшую категорию и ты. Ты у Уильямса первый на очереди. Ты ведь знаешь, он слывет прижимистым. Но я бы не ввязался в эпопею с Домингецом, не выговорив тебе значительного вознаграждения за моральный ущерб. Уильямса пришлось–таки уламывать, но не слишком долго. В конце концов, он согласился удвоить тебе жалованье.

— Ладно, — сказал Уотмен. — Смириться с этим я могу, но не жди от меня восторгов. Впрочем, ценю откровенность, с какой ты посвятил меня в подоплеку всей ситуации. Но меня по–прежнему беспокоят два момента. Первый — Вудбери. Как с ним намерены поступить? Ведь его ты уязвляешь в самое сердце.

— Он так пренебрегал своими правами, что ему уже нечего нам продать, — сказал я. — Но все равно, мы предложим ему солидные деньги, пусть охраняет те права, которые, возможно, еще остались. Мы с Уильямсом горячо на этом настаиваем. Мы согласны, с Вудбери обошлись непорядочно, раздув шумиху вокруг Домингеца. Но иначе нельзя было поступить. Над нами всегда висела бы опасность того, что какая–то конкурирующая фирма обнаружит: настоящий изобретатель — Вудбери. В руках толкового адвоката его претензии стоили бы нам немалых денег. Навряд ли кому бы то ни было удалось бы погубить нас, орудуя этими претензиями. Но нас вполне могли бы вынудить к компромиссу. Нам пришлось бы выдать кому–то двусторонние лицензии. А КИТ — чересчур лакомая отрасль, чтобы упускать хотя бы крохи.

— Хорошо, — сказал Уотмен. — Считаю, что с Вудбери все улажено. Еще больше волнует меня другой вопрос. На своей работе я не нажил состояния, но и ничего не прогадал. Поначалу большинство инженерно–технических сотрудников нашей фирмы не будет знать о нашей договоренности. Но все равно, кто–нибудь да прознает. Да и остальные довольно скоро окажутся в курсе. Начнутся обиды.

— Не исключено, — согласился я. — Придется нам какое–то время потерпеть возмущение молодежи. Ничего не попишешь. Однако в конце концов зенитные контракты поднимут нашу фирму на недосягаемую высоту, положение наше укрепится, и нам станет легче удерживать молодежь.

Я видел, что меня захлестывает уйма проблем. Операция оказалась значительнее и бесповоротнее, чем я ожидал. В пруд брошен камень. Долго еще круги будут расходиться по воде.

Я все поторапливал Паттерсона. Но нельзя было больше откладывать и личную мою задачу — умаслить Вудбери. Письмо, которое я ему отправил, стоило мне изрядных усилий мысли. Я составил пять или шесть черновиков и все изорвал. Наконец, остановился на таком варианте:

Дорогой Вудбери!

Давненько Вам не писал, но меня так закружили новые события, что только сегодня, впервые за много месяцев, у меня появилась возможность перевести дух и обсудить с Вами нынешнее положение вещей.

Вы ведь знаете, я всегда разделял с Вами веру в великую будущность КИТ. Я высоко ценю Ваши основополагающие вклады в эту отрасль. Я давно сожалею о том, что преждевременность появления и основополагающий характер Ваших работ по теории контроля и измерения не позволяют Вам пожать материальные плоды этих работ.

Откровенно говоря, чем дольше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что Вам никакими силами не удалось бы оградить свои права. Допустим, Вы могли бы запатентовать кое–какие из ранних своих изобретений. Это было бы нелегко. Ведь в то время не существовало ни отрасли техники, ни информированных и разбирающихся людей, к которым Вы могли бы обратиться. Патентование вовлекло бы Вас в непосильные расходы, выражающиеся не только в фунтах, шиллингах и пенсах, но и — что гораздо важнее — во времени и нервах. Оно неизбежно отвлекло бы Вас от активного покорения фронтиров науки, то есть от подлинного Вашего призвания. А это стало бы катастрофой для Вас; для нас обоих.

Предположим, Вы все же решились бы избрать такой путь и принести все необходимые жертвы. Не сомневаюсь, Вы получили бы юридически полноценный патент. Но «юридически полноценный» не означает «пригодный к продаже» или тем более «обладающий высокой коммерческой ценностью», как ни глубоко содержание патента.

Ценность патента зависит от множества формально–юридических приемов, от знания материального права и правовой терминологии. Этими приемами владеют лишь адвокаты да бизнесмены. Получить компетентный юридический совет по принципиально новой отрасли практически невозможно. Я уж не говорю о том, что хороший юридический совет обходится недешево.

Кроме того, патент гарантирует монополию лишь на ограниченный срок. При нормальном раскладе многие из Ваших прав сейчас уже истекли бы или, во всяком случае, истекали бы. Такова неизбежная расплата за то, что опережаешь свой век.

Вы — никоим образом не единственный, кого касается проблема Ваших изобретательских прав. Контрольно–измерительной индустрии предстоит небывалый бум. Некоторые отдаленные проблемы КИТ достигли стадии актуального практического значения. В частности, я имею в виду управление зенитными орудиями. Всем военным специалистам становится ясно, что нынешнее зенитное орудие не обеспечивает защиты от нападения с воздуха. Командно–дальномерный пункт и математическое оснащение артиллериста слишком медлительны и беспомощны, чтобы справиться с быстро передвигающейся мишенью. Решение этой проблемы — в контрольно–измерительной аппаратуре, осуществляющей все промежуточные операции между дальномером и наводкой орудия. Здесь первостепенное практическое значение приобретают Ваши идеи. Их судорожно нащупывают артиллерийские ведомства всех стран.

Данная сфера просто не может ждать. Фирме «Уильямс и Олбрайт» представился удобный случай влезть в нее. Нам бы очень хотелось приобрести у Вас права, которые Вам бы это позволили. Мы с радостью выплатили бы за них хорошие деньги. К несчастью, на сегодняшний день у Вас, насколько мне известно, нет никаких законных прав.

Итак, мы очутились перед дилеммой. Воздержись мы от овладения отраслью в угоду этическому педантизму — Вам от этого никакой пользы. Мы — всего лишь одна из нескольких фирм, борющихся за заказы на аппаратуру управления зенитками. Займемся мы данной отраслью или нет — такого случая наши конкуренты не упустят. Нужды или даже возможности выкупить у Вас право на владение отраслью у них не больше, чем у нас. Колебания, нерешительность с нашей стороны не пошли бы Вам впрок.

Не располагая возможностью заполучить именно от Вас права, которыми мы хотели владеть, мы поневоле приняли меры к тому, чтобы приобрести эти права на стороне. Один из наших сотрудников, Уотмен, — автор неплохих работ по данной теме. Если они Вам еще не попадались, на всякий случай высылаю экземпляры последних его отчетов. С другой стороны, мы скупили кое–какие изобретения профессора Домингеца из университета Фэйрвью. Нам пришлось выложить за них целое состояние. Мы настолько высоко ценим отрасль, которой Вы положили начало, что хотим закрепить за собой каждую ниточку, ведущую в ее направлении.

Я как нельзя лучше сознаю, что истинный толчок новейшим работам по контролю и управлению дали Ваши идеи, хотя ближайшее время конструкторы будут приписывать честь открытия не Вам, а другим людям, чьи труды вторичны, но более осязаемы. Весьма сожалею, что мы лишены возможности полностью выдать денежное вознаграждение тому, перед кем несем всю полноту моральных обязательств. Но как ни велики эти обязательства, они не носят правового характера. Сама сущность наша как коммерческой фирмы мешает нам оплачивать моральные обязательства, пока и поскольку они не отражают правовых отношений. Как только дело доходит до интересов наших акционеров, закон начинает печься о них с великим усердием.

За те права, которыми, возможно, Вы обладаете в КИТ, мы готовы предложить Вам известную сумму; надеюсь. Вы сочтете ее приемлемой. Прилагаю контракт, чтобы Вы поставили свою подпись. Советую, прежде чем подписывать, повидаться с адвокатом. Будь моя воля, Вам предложили бы сумму покрупнее. Но все же, как мне кажется, пожизненная рента 2000 фунтов стерлингов в год — тоже неплохо. Надеюсь, она позволит Вам жить, ни в чем не нуждаясь.

Я переговорил с Уильямсом — руководителем нашей фирмы. Он разделяет со мной радость по поводу того, что нам выпал случай воздать должное истинному отцу теории контроля и управления.

Надеюсь, дела вскоре приведут меня в Англию. Могу ли я иметь честь навестить Вас?

Искренне Ваш

Грегори Джеймс.

Ответ пришел месяц спустя; почерк старика был неразборчив, содержание же письма отличалось дотошностью.

Дорогой Джеймс!

Как явствует из обратного адреса, я больше не проживаю в Лондоне. Недавно в Борнемуте скончался один мой дальний родственник — мелкий предприниматель. Дела свои он оставил в крайне запутанном состоянии. После выплаты долгов уцелел лишь маленький коттедж в малоприятном окраинном районе. Поскольку я не связан ни постоянной службой, ни активной деятельностью, для меня все города одинаковы. Продать коттедж не удалось. Извлечь из наследства хоть какое–то преимущество я мог только одним способом: поселившись в этом коттедже.

Содержание Вашего письма очень меня заинтересовало. Я был бы изумлен, не осведоми меня «Дэйли мэйл» о переговорах, ведущихся Вашей фирмой. В этой газете я вычитал, что ваша неистощимая американская инициатива произвела очередной пресловутый переворот в промышленности, из серии тех переворотов, которые мы привыкли ассоциировать с вашей страной. По–видимому, в лице некоего профессора Домингеца вы обрели Великого Изобретателя и за три четверти миллиона долларов купили у него некие права, относящиеся к сфере КИТ.

Я потрясен суперкачеством трудов профессора Домингеца, коль скоро это качество заставило Вас предложить такую колоссальную сумму. Те статьи Домннгеца, которые попадались мне в научной периодике, свидетельствуют о том, что он, пожалуй, разбирается в проблемах контроля и управления, хоть и ограниченно, и ни о чем более.

В сущности, мне не совсем ясно, почему, желая вознаградить талант. Вы предприняли столь дальние поиски. У Вас под боком — прямо–таки а центре Вашей фирмы — есть мистер Уотмен. В этом молодом человеке наблюдаются зачатки глубокого владения предметом.

Я далек от понимания подоплеки вашей новой политики, равно как и того, какие причины толкнули Вас на столь эффектный, можно даже сказать — мелодраматический шаг. Я ознакомился с патентными заявками Домингеца. Я не специалист в жаргоне патентных формул и их пунктов, который так любят юристы, — возможно, из профессиональной неприязни ко всему двусмысленному. Может, и есть в тех пунктах нечто потайное, от меня ускользнувшее. Однако в той части документации, которая доступна моему ограниченному разуму непосвященного, не содержится ни единой мысли, которая не была бы давно уже ясна мне и (абсолютно уверен) мистеру Уотмену тоже.

Право же, большинство деталей в работе Домингеца мог бы успешно домыслить любой мало–мальски толковый новичок в технике. Третьестепенные мелочи электронных схем изложены с чрезмерным многословием, казалось бы, не нужным ни одному смышленному человеку, если только он усвоил первостепенные принципы контроля и измерения, перечисленные в моих статьях пятнадцатилетней давности. Что касается самих принципов, то нет никаких свидетельств того, что профессор Домингец действительно их понимает.

Все это — Ваше дело. Вы, наверное, осведомлены лучше меня. А теперь поговорим о том, что меня касается. Решено, насколько я понимаю, с княжеского застолья, где почетным гостем пирует мистер Домингец, и мне бросить косточку.

У меня нет оснований жаловаться на предложенную сумму. Она превосходит все ожидания и позволяет мне доживать остаток дней в довольстве, которого я до сих пор не изведал.

Но здесь надо принять во внимание один мелкий вопрос — вопрос чести. Идеи нового изобретения я опознал как свои. Возможно, самый подходящий для них глашатай — мистер Домингец, но его слова не несут решительно ничего нового. По всей справедливости, из уважения не только ко мне, но и (в гораздо большей степени) к истине, а также науке и технике, об этом следует оповестить общественность в простых, доходчивых выражениях.

Пока что я не возвращаю Вам документ, но и не подписываю его в присутствии нотариуса. Охотно приму предложенные Вами условия, как только получу от Вашей фирмы подтверждение того, что я — единственный зачинатель и основоположник нового направления в технике. По прибытии такого подтверждения я с радостью подпишу контракт и отошлю его Вам. У меня нет желания слишком глубоко вникать в побудительные мотивы, лежащие в подоплеке действий фирмы «Уильямс и Олбрайт».

Если найдете нужным согласиться на мои условия, то получите контракт обратной почтой. А до тех пор, дорогой сэр, примите уверения в неизменном почтении.

Ваш покорнейший слуга

Вудбери.

В глубине души я не очень–то удивился непреклонности Буки. У старика она в характере. Чего–то подобного я ведь с самого начала опасался. Единожды приняв решение и выразив его энергическим языком, Вудбери упрется на своем, и его не переубедишь никакими мольбами и доводами.

Последнее слово оставалось за Уильямсом. Я направился к нему за советом.

Уильямс начал разговор такими словами:

— Насколько я понимаю, вы получили известия от Вудбери. Вы не похожи на гонца, несущего добрую весть.

— Лучше прочтите письмо сами, — сказал я, — и сами судите.

Уильямс взял письмо. После первых же двух абзацев лоб его собрался в морщинки. Затем он поджал губы и забарабанил пальцами по столу. Потом снова поднес письмо к глазам и стал вчитываться в каждое слово с беспримерным тщанием.

— Ваш Вудбери — занятный тип, — сказал он. — Я нимало не удивлен.

— Как вы думаете, не попытаться ли еще разок? Может, к более щедрому предложению он отнесется иначе. С другой стороны, может, лучше принять его условия и признать его приоритет.

— Нельзя, — сказал Уильямс. — Как только мы это сделаем, вся КИТ окажется всеобщей собственностью. Мы сможем тогда запатентовать кое–что из новых мелочей, с которыми так носится Домингец, но об исключительном праве собственности на всю отрасль уже не придется мечтать. А если мы повысим первоначально предложенную сумму, то навряд ли из этого будет прок. В бытность свою мальчишкой, в захолустье, я встречал подобных людей среди охотников, лесорубов и мелких фермеров. От жизни им нужно немногое, но уж чем они дорожат, так это независимостью. Если такие идут на принцип, их сам дьявол с места не стронет. Я таких людей люблю, я их уважаю. Но я ведь стреляный воробей, в драку с ними не полезу. Не примет Вудбери нашего подношения — так не примет, и все тут. Придется с ним напрочь порвать, а свои интересы отстаивать как–нибудь иначе. Коль скоро открытия Вудбери невозможно запатентовать как нашу нераздельную собственность, надо поскорее упрочить наши правовые позиции. Нельзя же, чтобы конкурент отыскал у нас в доспехах щелочку и отправился за правами на целую отрасль техники прямехонько к Вудбери. Я не боюсь, что Вудбери вздумает строить нам опасные козни. Он уже утвердил свою независимость. Того–то ему и надо. Теперь когда он изложил свою позицию, его меньше всего волнует, как бы превратить ее в деньги. Меня другое беспокоит: как бы конкурирующая фирма не пронюхала лишнего, ведь слухи–то ходят разные. Чего доброго, вооружится такая фирма именем Вудбери, как кнутом, и начнет нас стегать. Если мы этого дождемся и нас потянут в суд, то потом этого за всю жизнь не расхлебать.

— Да, по–моему — тоже, — сказал я. — Кажется, наша карта бита. А я–то верил, что втягиваю вас в удачную авантюру. Но теперь вроде бы ничего не попишешь.

— То есть как «ничего не попишешь»? — возмутился Уильямс. — Надо пошевеливаться, да поживее. Мы ускорим продвижение патентов Домингеца в патентном бюро. Каммингс там все ходы и выходы знает, а у меня большие связи в Вашингтоне. Потом придется пропустить через суды какое–нибудь высосанное из пальца дело и добиться решения в нашу пользу. Этот старый трюк сплошь и рядом осуществляется путем так называемой «дружеской тяжбы». Две стороны затевают гражданский процесс не ради того, чтобы содрать друг с друга шкуру, а с целью установить правовой статут спорного вопроса. Вот и мы так поступим. Только не будем трубить о том, что тяжба — дружеская. Здесь главное — чтобы нам со всей видимой серьезностью предъявила иск фирма, с которой у нас нет явных связей. Выглядеть все должно так, словно они, бросив в бой все резервы, воюют с нами не на жизнь, а на смерть. Мы заручимся услугами лучших адвокатов и квалифицированнейших экспертов. А фирма–истец пригласит второсортных. Я уж и фирму подходящую присмотрел: «Норт–Уэст Энджиниринг». Вы ведь знаете, мы пользуемся изготовляемыми ею деталями. Мы у них — крупнейший заказчик. Для них жизненно важно поддерживать с нами добрые отношения. А организационно у той фирмы нет с нами никакой связи. Мы запросто уговорим ее возбудить против нас полноценный, с виду взаправдашний иск. Приходите–ка ко мне недельки через две. Сообщу вам, как двигается дело.

Я приуныл. У меня не было оснований сомневаться в том что Уильямс распутает любой узел, но меня удручало, что он ничего не намерен сделать для Вудбери.

В моих глазах для операции было только одно рационалистическое обоснование: надежда помочь старикану. Если бы я помог Вудбери, то у меня появилась бы внутренняя линия защиты: я, мол, сделал доброе дело, хоть действовал извилистыми, а порой и сомнительными путями. И не впервые. Положим, не совсем приятно творить добро сомнительными средствами. Тем не менее я давно примирился с фактом: подобный компромисс в духе Макиавелли составляет неотъемлемую часть реального мира, где я живу.

Теперь же до меня дошла вопиющая подлость интриги, в которой я участвую. Перечитывая письмо Вудбери, я корчился от едва скрытого презрения в его тоне. Вудбери не стал наносить удар непосредственно по мне, своему другу. Однако старикан явно разгадал истинную подоплеку всей этой грязной истории.

Лучше бы уж Бука чувствительнее ударил по мне своим острым пером, выказал по отношению ко мне лично всю ту агрессивность, на которую он способен. Тогда бы я считал себя вправе дать сдачи и в пылу потасовки отомстить за оскорбление своей персоны. Теперь же старикан обезоружил меня, вновь заверив в своей дружбе.

Между строк письма притаилась жалость сильного, стоящего выше удач и неудач, к слабому, вынужденному идти на унизительный компромисс. Я сравнил себя с Вудбери, и сравнение оказалось не в мою пользу.

Незадолго до того Уильямс обозвал меня чувствительным чертякой. Пусть стрелял он наугад, но попал в яблочко. Я и вправду был чувствителен, во всех смыслах слова. Я тонко ощущал жизненные факты, характеры людей и их побуждения. Меня больно ранили несправедливость и трагическая ирония судьбы.

Поистине, я был чертякой — дьяволом–искусителем. Безрассудно играл на слабостях бедняги Домингеца. При всей легковесности своего характера, он не заслужил адовых мучений в безличных тисках большого бизнеса. Что же до Вудбери, то желание помочь ему выродилось у меня просто–напросто в никчемную наглость. Душа Вудбери укрыта непробиваемой броней принципиальности, он ничем не обязан моим самонадеянным попыткам сочетать добрый поступок с добрым бизнесом.

От копания в себе самом меня отвлекали только раздумья о душевных терзаниях Олбрайта. Уильямс видел в Вудбери достойного противника. Олбрайта же возмущала мятежность старикана и то, как нахально он бросил вызов общепризнанным условностям. Дед Олбрайта заклеймил бы Вудбери как якобинца и левеллера. Сам же Олбрайт объявил Вудбери большевиком. Он негодовал на проявленное Вудбери неуважение к авторитетам.

— Что? — твердил он. — Это жалкое ничтожество, этот простолюдин становится поперек пути великого прогресса? Да еще смеет огрызаться! Можно подумать, он — отец мироздания!

— Не мне его осуждать, — сказал как–то Уильямс. — Обладай я его мужеством, меня бы подмывало поступать точно так же.

— Как вас понимать, Уильямс? — сказал Олбрайт. — Неужели вы потерпите, чтобы из–за наглости этого презренного субъекта наша фирма не осуществила своего предначертания? Иной раз у меня возникают сомнения в вашей привязанности к солидному добропорядочному предприятию.

— Я начинал дровосеком в Андирондакских горах, да и теперь я удачливый дровосек, не более того, — отвечал Уильямс. — Откровенно говоря, точно такими же дровосеками были ваши уважаемые предки, после того как причалил к американскому берегу «Мэйфлауэр», или как бишь там назывался доставивший их иммигрантский корабль семнадцатого века. Я оказался удачливым дровосеком отчасти благодаря собственной предприимчивости, но в гораздо большей степени — благодаря росту страны. А вы, дорогой сэр, — всего–навсего удачливый дровосек в четвертом поколении. Я родился простым человеком и теперь люблю простых людей, если они не так просты, чтобы бояться отстаивать свои права. Но Вам нечего опасаться за свои капиталы. Деньги и преуспевание значат для меня не меньше, чем для вас… даже больше — ведь я–то знаю, каково без них. Если на пути у меня встанет Вудбери, я буду бороться с ним до тех пор, пока не положу на обе лопатки или же не сотру в порошок. Дай–то бог, чтоб до этого не дошло. Я легко становлюсь безжалостным. Вы тоже, хотя щепетильность не позволяет вам в этом сознаться. Но когда путь мне преграждает смельчак — а мистер Вудбери смел, — я охотно воздаю ему почести, прежде чем вступить с ним в единоборство.

С тех пор основным моим занятием стала совместная с Каммингсом работа над деталями патентной заявки. Работа требовала неимоверных усилий, тщательно координируемых на различных уровнях. Я должен был дать Каммингсу общее представление о КИТ и ее перспективах. После этого мы могли вдвоем изучить состояние этой отрасли во времена, предшествовавшие теориям Вудбери.

Приходилось внимательнейшим образом прочитывать каждую из статей Вудбери, выискивая как идеи, так и возможности практического их применения. Надо было просмотреть позднейшую литературу — не только узнать, что там есть, но, главным образом, удостовериться, чего именно там нет и что еще никем не присвоено. Так мы постепенно подошли к непосредственной нашей задаче — оценке работ Уотмена и Домингеца.

Конечно, вклад Уотмена можно было рассматривать просто лишь как часть истории вопроса, но ведь разница–то налицо. Уотмен — наш служащий. Да и помимо того, в конце–то концов, он ведь согласился передавать свои идеи Домингецу в той мере, какая удобна фирме. По этому поводу в нем еще не заглохла обида.

Во всей этой эпопее на мою долю выпала задача двойного перевода. Я должен был общеупотребительным языком выражать технические идеи изобретений, чтобы Каммингс полностью постиг проблематику. Здесь Каммингс брал реванш за отсутствие технических познаний: он обладал бережно взлелеянной способностью мгновенно схватывать новую ситуацию, если только она имела отношение к целям патентования. Второй ступенью перевода было облечение этих идей в язык патентных формул и их пунктов — язык, принятый в правовой охране патентов. Здесь Каммингс был мастаком, а я — понятливым неспециалистом. Вновь и вновь растолковывал мне Каммингс правовые последствия каждой фразы. Пункты формул составлялись по возможности шире, с тем расчетом, чтобы их можно было распространить на новые изобретения, даже те, которые пока находятся в стадии замысла. Но если пункты носят слишком общий характер, если они не подкреплены описаниями конкретных устройств, то их, скорее всего, вычеркнут.

Таким образом, патентная заявка выполняет не только позитивную, но и негативную функцию. Важно очертить конкретные права, на основе которых «Уильямс контролс» будет взимать дань с конкурентов. Не менее важно помешать тому, чтобы эти конкуренты прыгали через нашу голову и, патентуя другие пункты, посягали на те же права. Удачно составленные патентные формулы конкурентов могут привести к тому, что конкурентам и понесут дань за новые изобретения, пусть даже эти изобретения сделаны у нас. Приходится вести подробнейшую датированную документацию, чтобы иметь возможность в любую секунду доказать наш приоритет.

Эти предварительные мероприятия тянулись несколько лет, и лишь тогда нам были выданы патенты. Кроме того, во второй половине подготовительного периода мы с Каммингсом закладывали фундамент для последующей патентной тяжбы. Но Каммингс ни разу в жизни не выступал в суде, а потому мы сотрудничали с неким мистером Картрайтом, на счету которого числилось немало выигранных патентных дел; он постоянно обслуживал фирму «Уильямс контролс» по договору. Высокий и грузноватый, он отличался низким звучным голосом и жреческими манерами, столь благосклонно принимаемыми судьями. Картрайт пользовался доброй славой и был превосходно осведомлен о том, у кого из них какие хобби и слабости.

— Постараемся заручить судью Помроя, — сказал он. — Помрой — член Окружного апелляционного суда по округу Уэст–Сентрал. Нетрудно догадаться, что первичный процесс подпадает под его юрисдикцию. Конечно, первые шаги будут предприняты в районном суде. Мы уж позаботимся, чтобы предварительное слушание дела было там чистой формальностью. А потом, вне всякого сомнения, добьемся того, что решающие действия будут разворачиваться в юрисдикции судьи Помроя. Некоторым судьям доставляет удовольствие поддерживать притязания мелких истцов. Помрой не из их числа. Ему импонируют крупные фирмы, и его послужной список — наглядное тому подтверждение. Смею заверить, я знаю, какой к нему нужен подход. Здесь важнее всего правильно подобрать экспертов. Опытом судебной экспертизы располагают многие, многие давали заключения судье Помрою. По–видимому, наибольшее впечатление производит на него профессор Эванс из Средне–Западного технологического института. Лучше всего — поставить на Эванса. Он первоклассный судебный эксперт. Сложная это штука — быть судебным экспертом. Мало знать предмет, по которому даешь заключение. Надо еще и предвидеть каверзные вопросы, прежде чем они заданы, чтобы тебя не сбили с толку при первом же перекрестном допросе. Нужна уверенность. Неуверенный ответ служит противной стороне приглашением копнуть поглубже и постараться запутать тебя. За Эванса могу поручиться, он выступает уверенно. Вот уж двадцать пять лет как его регулярно приглашают судебным экспертом. Одно это доказывает, что он знает свое ремесло. Судебному эксперту никто не выплатит гонораров, если он не знает досконально, какие показания угодны нанимателю, и не готов давать их без малейших колебаний. Того, кто колеблется или выказывает признаки угрызений совести, никогда не пригласят вторично. Вот и все по нашей стороне процесса. Мне сообщили, что фактически процесс будет дружеским. Незачем разглашать это обстоятельство. Мы многого достигаем, регулируя тактику противной стороны — «Норт–Уэст Энджиниринг», если не ошибаюсь. Важно, чтобы она правильно выбрала адвоката, то есть правильно с нашей точки зрения. Нам нужен человек, который взялся бы за дело серьезно и увлеченно. Нужно, чтобы он вложил в процесс все свои силы. Нужно, даже, чтобы сил этих было порядочно. Пусть только их не будет чересчур много, пусть не превосходят наших. То же самое относится и к экспертам противной стороны. Эксперт, готовый подыгрывать нам за деньги, бесполезен, а если судья разгадает его игру, — даже опасен для нас. Ни к чему нам и какой–нибудь старый осел, многократно терпевший поражение в судах и теперь безнадежно дискредитированный. Нет, нам нужен молодой человек, завоевывающий себе репутацию, новичок в судебно–экспертных игрищах. Пусть он будет совестлив и боится заявить что–нибудь такое, в чем сам не убежден. А там пусть противная сторона пустится во все тяжкие. Все равно, мне кажется, наша возьмет. Есть у вас на примете подходящая кандидатура?

Каммингс обратился ко мне.

— Это ведь по вашей части, Джеймс. Вы лучше меня знаете способных молодых инженеров. Можете ли вы кого–нибудь рекомендовать?

— Дайте сообразить, — сказал я. — Да, кажется, могу. В Дикси–технологическом есть такой Остин. Слишком хорош для своего института. Недолго там пробудет. Юнец многообещающий, но чересчур уж рьян. Воображает себя карающим ангелом с мечом в деснице. А дело достаточно эффектное и романтическое, будет импонировать его высшим идеалам. Я изыщу способ нанять его.

— Предоставьте это мне, — вызвался Каммингс. — Навряд ли здесь возникнут затруднения. Давайте устроим очередное совещание через месяц, идет? Отлично, значит, договорились.

Судебно–экспертные игрища не были мне в новинку, но всегда возбуждали во мне одни и те же эмоции. Какой абсурд! В свидетели, чей долг — говорить только правду, берут наемного гладиатора от юриспруденции! Разумеется, человека не привлечешь к ответственности за дачу ложных показаний на том единственном основании, что он неверно изложил свое мнение. Никому не возбраняется время от времени менять свои мнения, и потом, кто же докажет, что в ту минуту, когда человек что–то утверждает, его утверждения не являются его мнением? Не сопоставлять же их с другими, высказанными в другое время, когда ему не возбранялось придерживаться иного мнения.

И все же… жалкое это зрелище. Если эксперт оказывается непокладистым и дает заключения, неблагоприятные для нанимателя, то тут и конец судебной карьере этого эксперта. Репутация его будет навеки подмочена, служебные возможности заметно сузятся.

Я шел на то, чтобы игнорировать хитроумие и даже нечестность всех этих махинаций. Промышленность — та же драка: будешь блюсти этический кодекс строже, чем блюдет его противник, — тебя искалечат. И все же это не по мне.

Я не против лжеца; я против того, кто лжет самому себе. Напыщенность, показные добродетельность и благопристойность сих добропорядочных джентльменов стоят мне поперек горла. Тоже мне еще, эксперты! В средневековом судопроизводстве был для них более подходящий термин. Их называли компургаторами. Помнится, Блэкстон определяет компургацию следующим образом: «Определение или упорядочение репутации клятвенными показаниями со стороны; очищение от обвинения, после того как человек, обязавшийся доказать свою правоту, приводит в суд одиннадцать соседей и приносит присягу в том, что ничего не должен истцу, а затем одиннадцать его соседей, так называемые компургаторы, клятвенно заверяют суд в том, что они добросовестно верят в правдивость ответчика». Чем же действия современных судебных экспертов отличаются от действий компургаторов, кроме того, что у первых не хватает порядочности и духовной честности осознать свою роль?

Теперь, когда правовые проблемы, связанные с патентами Домингеца, благополучно перелегли на чужие плечи, я был волен сосредоточиться на деле, более близком моему сердцу, а именно — на возмещении морального ущерба Вудбери. Попытки закрепить за ним какие–то материальные блага потерпели крах и стали отныне бессмысленны. Зато старикан неравнодушен к почету, к признанию со стороны собратьев по профессии. Все чаще американские конструкторы произносили его имя. Он приобрел известность как исследователь, который, хоть и пишет малопонятные статьи, наметил подход к новым важным идеям. Мне показалось нетрудным уважить его, наградив Фултоновой медалью Колумбийского института инженеров–кораблестроителей.

Я приналег. Начал прощупывать коллег. Положение мое исключительно благоприятствовало затее, так как меня совсем недавно избрали почетным членом ученого совета этого института. Ответы я получал самые разнообразные.