«ВСЕ ЛУЧШЕЕ ТЫ ОТДАВАЛА ДАРОМ…» (Габбе и Маршак)

«ВСЕ ЛУЧШЕЕ ТЫ ОТДАВАЛА ДАРОМ…»

(Габбе и Маршак)

Стихов о любви у Маршака было немного, но они едва ли не лучшая часть его лирической поэзии.

Ветер жизни тебя не тревожит,

Как зимою озерную гладь.

Даже чуткое сердце не может

Самый легкий твой всплеск услыхать.

А была ты и звонкой и быстрой.

Как шаги твои были легки!

И казалось, что сыплются искры

Из твоей говорящей руки.

Ты жила и дышала любовью,

Ты, как щедрое солнце, зашла,

Оставляя свое послесловье —

Столько света и столько тепла!

Стихи эти посвящены памяти Тамары Григорьевны Габбе, которая умерла 2 марта 1960 года. Она была не только его близким другом, сподвижником, она была человеком, явившим его альтер эго.

10 мая 1960 года Маршак пишет Корнею Ивановичу Чуковскому: «Все, что написано Тамарой Григорьевной (а она написала замечательные вещи), должно быть дополнено страницами, посвященными ей самой, ее личности, такой законченной и особенной.

Она прошла жизнь легкой поступью, сохраняя изящество до самых последних минут сознания. В ней не было и тени ханжества. Она была человеком светским и свободным, снисходительным к слабостям других, а сама подчинялась какому-то строгому и непреложному внутреннему уставу. А сколько терпения, стойкости, мужества в ней было, — это по-настоящему знают только те, кто был с ней в ее последние недели и дни.

И, конечно, Вы правы: главным ее талантом, превосходящим все другие человеческие таланты, была любовь. Любовь добрая и строгая, безо всякой примеси корысти, ревности, зависимости от другого человека. Ей было чуждо преклонение перед громким именем или высоким положением в обществе. Да и сама она никогда не искала популярности и мало думала о своих материальных делах».

Самуил Яковлевич посвятил Тамаре Григорьевне Габбе цикл стихов, который предварил четверостишием не совсем «маршаковским»:

Бремя любви тяжело, если даже несут его двое.

Нашу с тобою любовь нынче несу я один.

Долю мою и твою берегу я ревниво и свято,

Но для кого и зачем — сам я сказать не могу.

Творческое сотрудничество Маршака и Габбе началось в конце 1920-х годов и продолжалось до конца жизни Тамары Григорьевны. Она редактировала книги в ленинградском Детгизе, среди них «Подводные мастера» К. Золотовского, «Жизнь Имтеургина Старшего» Тэки Одулока, сборник «Мы из Игарки».

Вот что записал в своей телефонной книжке Евгений Львович Шварц о Т. Г. Габбе: «Назовешь это имя — и столько противоречивых чувств тебя парализуют, что хоть молчи. С одной стороны — человек быстрый, острый, имеющий дар вдруг выразить ощущение. Например, стоим мы напротив кинематографа „Титан“. На вывеске вспыхивает и гаснет стрелка, указывающая на название картины. И Габбе говорит: „Ужасно неприятно! Так же у меня дергало палец, когда он нарывал“. В Филармонии увидели мы Каверина с палочкой. „Почему он с палочкой?“ — спросил кто-то. И Габбе ответила: „Потому что у Тынянова нога болит“ (Тынянов и Каверин были неразлучными друзьями. — М. Г.). Получалось это весело и смешно и определяло положение вещей в те давние, доисторические времена. Это с одной стороны. С другой же — ум ее, резко ограниченный и цепкий, все судил, всех судил и выносил окончательные приговоры, как это было принято в кругу Маршака. Приговоры самого Самуила Яковлевича носили отпечаток его библейского темперамента и оглашались в грозе и буре, в тумане и землетрясениях, и тень Шекспира появлялась при этом событии, и Блейка, и Пушкина. Однажды я читал у Габбе свою пьесу „Телефонная трубка“. Это Олейников настоял. Из любопытства. Было много народу — редакционного. Пили чай после чтения и обсуждали пьесу за чаем. И Габбе говорила и продолжала есть и пить. Нет, здесь и духа не было Библии — куда там. Жуя определенно по-заячьи, она говорила быстро, отчетливо и уверенно. Она знала, что такое сюжет. Она одна. Она знала, что такое характер. Она знала, какая сцена удалась, какая нет. Во всяком случае была уверена в этом. Пожует, сделает глоточек и приговорит. А я, кроме удивления, ничего не испытывал. Резко ограниченный ум. Система, в которую уверовала она, когда училась. И полная несоизмеримость ее пунктирчика с предметом. Маршак был неясен, но понятен. Он намекал — и это было точно. А Габбе говорила точно, однако непонятно. Уверенность — вот ее бич. Она-то уж знает, что есть рассказ… Что сюжет. Что заявка. Что развязка…

Была Тамара Григорьевна сосредоточена, а не сжата, и говорила так, как подобает в том мире, куда привела нас судьба, как бы заново увидев все. По деятельной натуре своей не могла она просто терпеть и ждать. Нашла себе работу — читала детям в бомбоубежище. И рассказывала, как заново услышала то, что читает. Одно годилось, другое — не переносило испытания. И новый этот взгляд на вещи был убедителен. И начисто лишен ученической уверенности. И в Москве в 43 году я рад был встрече с нею. И опять говорили мы дружески. Но постепенно все вернулось на свое место. С людьми сходишься или расходишься по причинам органическим, непреодолимым. Та новая Габбе, с тяжелыми временами раскрывавшаяся, исчезла, когда жизнь вошла в колею. Снова разум ее словно бы обвели контуром, и душа ее сжалась в кулачок. И при встрече чувство внутреннего протеста вспыхивает во мне с новой силой».

Почему мы так много внимания уделяем Тамаре Григорьевне Габбе в этой книге? Да потому, что ее участие в жизни и творчестве Маршака воистину велико. И не удивительно, а вполне естественно, что он приходил ей на помощь в самые трудные годы, даже в 1937-м, когда она была арестована. Он буквально вырвал ее из рук палачей Ягоды, вернул за письменный стол. О трогательной заботе Маршака о Габбе свидетельствует множество его писем к ней.

«Дорогая Тамара Григорьевна,

спасибо Вам за Ваше письмо. Очень хотелось бы знать подробнее о том, как Вы живете, как проводите дни, бываете ли за городом, дышите ли воздухом или ведете комнатный образ жизни. Я думаю, если Вам не придется поехать куда-нибудь на дачу, то надо хоть иногда выезжать за город или ходить на острова. Были ли у врачей, в том числе у горлового врача? Как Ваше горло?..

Не утомляйтесь слишком. „Книга для первого чтения“, вероятно, потребует от Вас больших усилий. Подобрать и составить ее нелегко. Поэтому, работая параллельно над критическими статьями и рецензиями, старайтесь работать без спешки и напряжения, а с удовольствием и размеренно…

Гуляйте побольше, заботьтесь о себе, будьте здоровы.

17 июля 1939 года».

Маршак помнил о Габбе всегда. 8 марта 1942 года он пишет ей: «Я живу один, а присматривает за мною, как за пушкинским мельником русалка, соседская домработница. Я очень устал, постарел, много работаю. Ну, пишите».

Осенью 1942 года Маршак поехал в Алма-Ату, где в то время находились Софья Михайловна и Яша. Здоровье Яши ухудшалось с каждым днем, и Самуил Яковлевич не мог оставаться вдалеке от семьи. О своем отчаянном положении он не мог рассказать никому кроме, пожалуй, Тамары Григорьевны. «Все время хотел Вам написать, но не было ни одной минуты для этого. Почти весь день провожу в больнице у Яши (а Софья Михайловна проводит там и ночи)… Он очень ослабел, мало ест. Дважды в сутки ему впрыскивают камфору. Очень тяжело видеть его в таком состоянии. Сегодня — 25-й день его болезни. Доктора говорят, что самые тревожные и трудные недели этой болезни — третья и четвертая, а дальше, если нет осложнений, будет легче. Вот уже четвертая неделя идет. Удручает меня и то, что пришлось из-за болезни сына оторваться от работы в такое время».

И действительно, без литературной работы Маршак буквально погибал. В том же письме есть такая фраза: «Тревожное, тоскливое и бездеятельное состояние очень томит меня». Он просит Габбе о многом: поговорить с Верой Яковлевной Орловой — ответственным работником издательства — о возможности издания его «Двенадцати месяцев», встретиться с Твардовским и напомнить, чтобы тот сохранил для него экземпляр поэмы «Василий Теркин». В другом письме от 28 октября 1942 года Маршак спрашивает Тамару Григорьевну, видела ли она Фадеева, рассказывала ли ему о делах Маршака. Он послал Габбе стихи для сборника «Вересковый мед», чтобы она передала их Чагину.

Через несколько лет после смерти Габбе в Западно-Сибирском книжном издательстве вышел сборник сказок «Быль и небыль» в обработке Тамары Габбе, над которым она работала несколько лет и на который Маршак еще 31 января 1946 года написал такой отзыв: «Я давно люблю русские сказки и знаю как будто нехудо. Однако я прочел сборник Т. Г. Габбе, как новую, еще незнакомую книгу. Многие сказки в этом сборнике были мне попросту неизвестны раньше, другие повернулись ко мне какой-то новой, неожиданной стороной.

Сборники сказок обычно считают достоянием детей. Эта книжка по характеру своему отнюдь не детская. В сказках и легендах, входящих в нее, живет та взрослая, чуть ироническая и спокойная мудрость, которая является результатом большого и нелегкого жизненного опыта…

Сказки эти имеют право именоваться сказками в первоначальном и буквальном смысле этого слова. Их живая интонация напоминает нам о традициях лесковского сказа…

Нам, литераторам, давно пора заняться сказкой, как поэзией, не отдавая ее всецело в распоряжение ученых, которые ищут и находят в ней материал для своих специфических целей. Дело литераторов — создать обширный свод русских сказок, и старинных, и более поздних, для того, чтобы показать читателю все художественное богатство народной поэзии.

Мне кажется, что книга Т. Г. Габбе служит этой задаче талантливо и добросовестно…»,

Тамара Григорьевна Габбе была не только выдающимся литератором, но и педагогом. Первая ее статья, написанная после освобождения, была опубликована в журнале «Детская литература» (№ 18–19, 1938) и называлась «О школьной повести и ее читателе». Статья эта получила немало откликов школьных преподавателей литературы, что побудило Тамару Григорьевну продолжить эту работу. В «Литературной газете» № 37 за 1939 год вышла ее статья «Повесть о детстве и для детей». Писала она и о детских писателях, и о художниках детской книги, но главным образом ее творчество было связано с творчеством Самуила Яковлевича Маршака. «Тридцать лет она была первым редактором С. Я. Маршака, редактором негласным, неофициальным, другом, чей слух и глаз нужны были поэту ежедневно, без чьей „санкции“ он не выпускал в свет ни строчки. Я не раз была свидетельницей этой их совместной работы. Сначала — ученица Самуила Яковлевича — один из самых близких единомышленников знаменитой „ленинградской редакции“ детской литературы — в 30-х годах Тамара Григорьевна стала самым требовательным редактором самого поэта…» — писала литературовед Вера Смирнова в сборнике Тамары Габбе «Быль и небыль». Ей же принадлежит предположение — и небезосновательное, — что стихотворение свое «Поэт не должен говорить на „ты“…» написано Тамарой Габбе о Маршаке:

Поэт не должен говорить на «ты»

Ни с ласточкой, ни с камнем, ни с судьбою.

Ищи ее — лукавой простоты,

А простота смеется над тобою.

Ты словно повторяешь наизусть

Чужих стихов знакомые страницы…

Какою мерой нам измерить грусть?

В какую форму радости отлиться?

Каким простым названием назвать

Уроки горькой жизненной науки,

Чтобы свое могли в них узнавать

И сверстники, и сыновья, и внуки?

Не угадать, не вспомнить, не найти!

Неверный звук не вызовет ответа.

Другим открыты тайные пути.

Надежные и точные приметы.

А ты — ты эхо чьих-то голосов,

Покорное магической привычке,

И нет твоих — незаменимых — слов

В бессмертном гуле вечной переклички.

Мне довелось услышать рассказ академика медицины Кассирского о первой его встрече с Маршаком. Самуил Яковлевич пришел к нему раньше условленного времени. С первых же слов стало ясно, что он очень встревожен:

— Надежда только на вас, дорогой Иосиф Абрамович! Это человек самый необыкновенный, самый талантливый. Тамара Григорьевна должна жить. Ей еще нет и шестидесяти. Она так много может и должна еще сделать!

Кассирский и Маршак незамедлительно поехали к Тамаре Григорьевне. В машине Маршак рассказывал Кассирскому о симптомах болезни Тамары Григорьевны. Допытывался, буквально пытал о возможных перспективах. Иосиф Абрамович, как и положено опытному врачу, отвечал уклончиво…

Прошли годы, и Иосиф Абрамович написал воспоминания о Т. Г. Габбе и С. Я. Маршаке: «Тамара Григорьевна — маленькая женщина, какая-то вся нежная, деликатная, утонченная и своей наружностью, и манерами — напомнила мне очаровательную Щепкину-Коперник, которую мне тоже пришлось лечить. Она была очень бледна, но о болезни старалась не говорить. Кроме малокровия и „некоторой слабости“, ни на что не жаловалась. Уклоняясь от осмотра, Тамара Григорьевна завела с Самуилом Яковлевичем разговор о его книге, верстку которой недавно просмотрела…

Да, в разговоре не было громких слов, красивых выражений, эмоциональных взлетов, но я почувствовал крепкую творческую дружбу этих людей, почувствовал внутреннюю содержательность Тамары Григорьевны и облагораживающую силу ее красоты — душевной и физической. Я ощутил совсем близко атмосферу „лаборатории“ поэзии. Я понимал, что для них обоих весомость и качество слов — это жизнь стиха, его право на вечность.

Но вот я приступил к ознакомлению с историей болезни пациентки, и во мне заговорил „голос специалиста“. Я почуял что-то недоброе. Я обратил внимание на одну важную гематологическую деталь — необоснованный сдвиг формулы. В сочетании с малокровием это могло указывать на рак. Рентгеновское исследование, произведенное через два дня, подтвердило диагноз: рак желудка. Операцию делал чудесный хирург профессор Павел Иосифович Андросов. Раковая опухоль, которую мы увидели на столе, была совсем маленькой — величиной с ноготь. Павел Иосифович артистически удалил две трети желудка, и больная, несмотря на то, что болела еще диабетом, при котором операции проходят плохо, быстро пошла на поправку. Однако через десять месяцев разыгралась драма. При очередном осмотре я определил у Тамары Григорьевны маленькое уплотнение в печени.

Все было кончено, непоправимо. Через несколько месяцев Тамара Григорьевна умерла».

И далее в своих воспоминаниях Иосиф Абрамович пишет: «С. Я. Маршак отдавал последние силы близкому человеку. Я не могу забыть его чуткой повседневной заботы о больной, когда он долгие часы сидел возле нее и потом уезжал к себе и снова возвращался в клинику. Он был жертвенно беспощаден к себе и, казалось, не знал утомления».

Тамаре Григорьевне Габбе Маршак посвятил одно из самых лучших своих восьмистиший:

Люди пишут, а время стирает,

Все стирает, что может стереть.

Но скажи — если слух умирает,

Разве должен и звук умереть?

Он становится глуше и тише,

Он смешаться готов с тишиной.

И не слухом, а сердцем я слышу

Этот смех, этот голос грудной.

Тамару Григорьевну Габбе похоронили на Новодевичьем кладбище. В 1962 году на ее могиле установили памятник, на нем выгравирована строфа Маршака:

Ты горстью пепла стала, ты мертва.

Но помню, как у смертного порога

Произнесла ты медленно слова:

«Люблю я сильно, весело и строго».

Одно из самых проникновенных и философских стихотворений «Надпись на камне» написал Маршак вскоре после смерти Габбе:

Не жди, что весть подаст тебе в ответ

Та, что была дороже всех на свете.

Ты погрустишь три дня, три года, десять лет,

А перед нею — путь тысячелетий.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.