Случай на станции Богатое

Случай на станции Богатое

Между окончанием работы на голоде и возвращением в Ясную Поляну со Львом Львовичем случилось событие, обычное для молодого человека, но вовсе не обычное для сына Толстого ввиду того душевного состояния, в котором он тогда находился. Оказавшись 1 июля 1892 года на железнодорожной станции в ожидании поезда на Тулу Лев Львович, выражаясь языком его отца, пал.

Говоря определенно, у него была первая плотская связь с женщиной. Случайная, скоропалительная и ни к каким последствиям не приведшая. И на нее можно было бы не обращать внимания, если бы сам Лев Львович в то время до такой степени не мучился этим «вопросом» и если бы сам не вспомнил об этом много лет спустя, и когда писал «Опыт моей жизни», и когда на отдельном листе составил (и сохранил) список «Мои 12 Любовей», где под номером четыре стоит не имя, а слово «Вокзал».

В воспоминаниях он описывает этот случай так:

«По пути со мной случилось странное происшествие. В большом физическом возбуждении от жары и кумыса я с хутора Бибикова доехал в трясучей плетушке до железнодорожной станции Богатое, отстоявшей в девяноста верстах от хутора. Я боялся не поспеть на поезд, но оказалось, что он запаздывал на целых три часа вследствие разрыва полотна дороги после недавних ливней. Старичок начальник станции пригласил меня подождать у него на пустой квартире, так как семья его уехала куда-то на лето.

Я вошел в квартиру и в уютной гостиной сел в кресло, покрытое белым чехлом.

Рядом дверь была открыта в спальню, где стояла широкая кровать с голым матрасом.

В кухне возилась кухарка, белолицая благообразная женщина лет тридцати, чисто одетая и очень живая.

Я закурил папиросу, потом другую и, сильно возбужденный, не знал, как проведу целых длинных три часа в одиночестве.

В это время кухарка быстро прошла мимо меня в спальню и нервными движениями стала, без всякой надобности, переворачивать матрасы на кровати.

Я встал с кресла и стал ходить по комнате. Она еще раз прошла совсем близко около меня и вернулась назад в спальню.

Я быстрыми шагами пошел вон из квартиры, спустился по черной лестнице и выбежал в поле. Было совсем темно, и кругом не было ни души.

Я увидел перед собой лощину, в которой росла густая трава, и быстро сбежал в нее. Она, улыбаясь, бежала рядом со мной, сильная и красивая. Я остановился и бросил ее на траву.

Вернувшись в квартиру начальника станции, я больше удивился, чем огорчился тем, что случилось.

Подошел поезд, я занял верхнее место в вагоне третьего класса и заснул как убитый».

В этой истории есть что-то литературное и даже подражательное. Вспоминаются и эротическая проза Серебряного века, и «Митина любовь» Ивана Бунина, написанная в двадцатые годы. Но не забудем, что эротическая проза Серебряного века (Сологуб, Арцыбашев, Леонид Андреев) и бунинская «Митина любовь» многим обязаны «Дьяволу» и «Крейцеровой сонате» Толстого. Максим Горький был недалек от истины, когда 3 июня 1925 года писал Константину Александровичу Федину из Сорренто: «Бунин переписывает “Крейцерову сонату” под титулом “Митина любовь”…» Но правильнее было сказать: «переписывает “Дьявола”». «Митина любовь» есть не что иное как «ремейк» (переделка) «Дьявола» Толстого. Хотя в двадцатые годы ни о каких «ремейках» еще не слышали.

Сексуальная страсть как наваждение, как дьявольское искушение и, в конечном итоге, как преступление, воспринималась Толстым и Буниным по-разному, но с равной степенью надрыва в переживании. Пусть бунинский Митя стреляет себе в рот «с наслаждением», а толстовский Иртенев в одном из вариантов «Дьявола» убивает себя в порыве морального отчаяния, эмоциональный порыв этих повестей один и тот же. Бунин – эстет, Толстой – моралист, но в обоих случаях сексуальная страсть завершается трагедией. «Герой» же воспоминаний Льва Львовича «больше удивился, чем огорчился». И в этом нет ничего странного. Это ощущение нормального молодого человека, который ждал от первого полового соития чего-то «такого», а получилось как обычно.

Самая обыкновенная история. В ней нет ни глубокой морали, ни яркого эстетического переживания. Но ведь в то время сын Толстого еще находился под влиянием отца и только что опубликованных «Крейцеровой сонаты» и «Послесловия» к ней. Согласно взглядам Толстого, такой грех, да и то лишь отчасти, может быть искуплен только браком с той, с которой ты впервые «пал». Но в таком случае Лев Львович должен был жениться на кухарке начальника железнодорожной станции. В противном случае его ожидала неизбежная череда «падений», включая и «падение» с будущей женой, а в конечном итоге – несчастная жизнь.

Беда в том, что его отец оказался прав.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.