От издателя

От издателя

"Где тот историк, сумевший предсказать появление Гитлера!" — сокрушается Элиас Канетти в своей работе "Правитель и власть" [1]. — Даже если какой-нибудь особенно "честной" истории удалось бы изгнать из своей кровеносной системы глубоко въевшийся в нее яд преклонения перед властью, то, в лучшем случае, она сумела бы предупредить о возможности нового Гитлера. Но поскольку он явился бы в другом месте, и облик его был бы иным, то предупреждение было бы напрасным". Канетти, разумеется, прав, но явление Гитлера не единственный случай в истории, когда мир поражался слепотой. Впрочем, и сами историки нередко пели осанну "сверхчеловеку", находя свой цеховой интерес в появлении гигантов, становящихся у "шарнира времен". Анатом располагает лягушками, физик — приборами: у каждого специалиста своя кухня. У историков "горячие блюда" — поля сражений. Разве откажешь повару в котле? Лишь потом выясняется, что яства — Танталовы. Поздно. Съедено.

А как, чтобы не поздно? Здесь Канетти пессимистичен, хотя предсказания вовсе не дело историков. Здесь требуются пророки, ясновидящие, в крайнем случае — футурологи, механизированная ипостась древних сибилл. Обычно грозе предшествует тишина. Эта тишина не похожа на молчание дремлющей природы. На низкой неслышимой ноте звучат голоса предостережения. Так можно ли поверить, что никто не уловил отзвука гудящих под коваными сапогами мостовых. Невозможно, чтобы все поголовно оглохли. Если будущее отбрасывает свою тень в прошлое, кто-то ведь должен предвидеть грядущее затмение.

"Тысячи душ вырывает он из тысячи тел — и в пламени своих речей сплавляет их воедино. Вот стоят они — мужчины, женщины, дети, каждый сам по себе: смехотворная, жалкая картина! И вот он хватает их и мнет как глину, и создает из них Великое — единую мощную массу — огромного безумного зверя. Вот каково его творение, вот что он создает!.." — явно не без воодушевления рисует Г.Г.Эверс[2] картину нового творения. Конечно, Эверс не был профессиональным футурологом, астрологом или ясновидцем. Эверс — писатель. И, судя по всему, не первый, кто открыл свою душу оракулу. Вот еще один аккорд, уловленный задолго до Эверса его британским коллегой Артуром Макеном. Персонажи его повести "Белые люди"[3] рассуждают о том, что мы назвали бы метафизикой зла.

"Зло в своей сути вещь сокровенная, глухая, это не банальность, а жгучая страсть одинокой замкнутой души… Зло… целиком положительно, только находится оно на другой, темной стороне души. Можете поверить мне, что грех в истинном значении этого слова исключительно редок, и вполне вероятно, подлинных грешников еще меньше, чем настоящих святых".

"И тогда истинной природой греха будет…взять небо приступом, как мне кажется, — сказал Амброз. — Это просто попытка проникнуть в другие, высшие сферы запретным способом. Их немного, кто хотел бы проникнуть в иные сферы, высшие или низшие, дозволенным или недозволенным путем. Люди в своей массе находят удовлетворение в той жизни, какой они живут сами. Поэтому святых можно перечесть по пальцам, грешников же (в истинном смысле) — еще меньше…"

"Значит, в грехе есть что-то глубоко чуждое обычному порядку вещей? Вы это хотите сказать?"

"Верно. И святость требует величайшего усилия, но святость исходит из благих и понятных побуждений восстановить то экстатическое состояние гармонии, что существовало до Падения. Грех же — это попытка мгновенно достичь экстаза и познаний, целиком относимых к миру ангелов, и тот, кто пытается это сделать, становится демоном".

"Белые люди" написаны Макеном в конце XIX века. Упомянутый уже "Ученик чародея" Эверса — в ХХ-ом. Отзвук будущего столь отчетлив и мощен, что два с лишним десятилетия, разделяющие указанные произведения, нисколько не исказили его.

"Ничто не должно погибать, не прожив положенного срока".

"Даже зло?"

"Даже зло. Оно имеет свое право на жизнь — так же, как и все остальное. Мерзко лишь то, что мелко… Но дайте лишь ему вырасти, тому, что вы называете злом! И оно станет большим — а все большое — прекрасно", — читаем мы в том же "Ученике чародея". Если бы не исключительность дарования Эверса, фразу можно было бы счесть плагиатом.

Разумеется, Макен и Эверс не самые заметные фигуры в истории литературы[4], но разве это умаляет значимость их открытия Зла. Зла не в традиционном смысле преступления за черту Добра, а как чего-то иного, определенного из собственных побуждений, рассматриваемых в своих координатах, как целиком позитивные. Не исключено, что в творчестве этих авто в именно ницшеанская идея сверхчеловека оделась в мантии Греха.[5] Но Ницше никогда не выдвигал идею Зла, как чего-то самодостаточного. Пафос его Заратустры, отталкиваясь от мещанского утилитаризма, скорее устремлялся к античности, где понятия Зла не существует вовсе, ибо Зло предполагает свободу выбора, а выбор под покровом всесильной судьбы был невелик. Хотя все же именно Ницше открыл дорогу неудовлетворенности культурой. Освальд Шпенглер[6] облек эту романтику протеста в логические формы, из которых следовало, что неудовлетворенность вовсе не мистический порыв, а результат конечности культурного зона. Открытия Шпенглера, собственно говоря, не относились к культуре, как к чему-то внешнему. Дальнобойная артиллерия, химический синтез, телеграф и математический анализ, — все эти составляющие западной парадигмы важны не сами по себе, а своим следом в сознании, если можно так выразиться, усредненного индивида. Бесконечное, на первый взгляд, умножение вещей и явлений, расширение границ воспринимаемого, по мнению Шпенглера, насыщает сознание до известного предела, до наполнения внутренней культурной парадигмы, существующей как праформа мышления. Дальше восприятия нет — ощущаемое разлагается и умирает в узнанном. Культура завершается апофеозом распада. Искусство, нерв культуры, первым реагирует на эти изменения. Что касается Европы, то, расправившись с живым в восхитительных конвульсиях модерна, оно устремляется в мир механизмов и абстракций, где все и так изначально мертво, дабы там и самому распасться на атомы направлений, течений и групп, ценностно определенных лишь в узком кругу посвященных.

Конечно, трудно поверить, что в Европе, только-только залечившей раны мировой войны, с радостью ждали новых катаклизмов. Автомобили, радио, телефон, кинематограф, — все взывало к наслаждению жизнью. Хотя наслаждались не все, имелись и некоторые издержки, в основном для проигравшей войну Германии. Пустяки: непомерные репарации и деньги, больше похожие на комиксы из-за быстро растущих нулей, карточки на хлеб и наглое торжество менял, непрерывно работающее правительство и полная неразбериха в стране, граничащая с неряшеством, а еще новый Вавилон — Берлин, где рядом расположились русские большевики и белогвардейцы, немецкие социал-демократы и нацисты. С одной стороны, инфляция разорила средний класс, с другой, правительство Веймарской республики предоставило рабочим социальные гарантии, право на забастовки, частичный контроль над предприятиями. Казалось бы, пролетариат, глина марксистов и социал-демократов, должен чтить своего демиурга. Но… первая политическая организация, в которую вступил Гитлер, называлась Рабочей партией, уже потом из нее выросла национал-социалистическая, и тс же опекаемые социал-демократами рабочие незаметно, но как-то вдруг стали приходить на митинги нацистов. За души верующих шла отчаянная борьба. Дело доходило до драк. Из драк выросли штурмовики. А дабы не колотить своих, удальцов по охране митингов и шествий вырядили в коричневые рубашки и повязки на рукава, красные с белым кругом и свастикой в нем. А потом факела, ровные шеренги, твердый взгляд, плечом к плечу — сила. Обывателя это влечет. Мощь, красота. Левые Германии, скомкав марксистский миф о грядущем золотом веке в абстракции политэкономии и классовой борьбы, забыли о ритуале. Миф без ритуала превращается в сказку. Сказки забывают. А вот в Советской России товарищи шли верным путем. И будущий вождь Третьего Рейха не постеснялся заимствований. От врага — лучшее. В "Майн Кампф" Гитлер, конечно, об этом умолчал, но в тесном кругу, хорошему собеседнику — можно.

"Я многому научился у марксистов. И я признаю это без колебаний. Но я не учился их занудному обществоведению, историческому материализму и всякой там "предельной полезности". Я учился их методам. Я всерьез взглянул на то, за что робко ухватились эти мелочные секретарские душонки. И в этом вся суть национал-социализма. Присмотритесь-ка повнимательнее. Рабочие спортивные союзы, заводские ячейки, массовые шествия, пропагандистские листовки, составленные в доступной для масс форме, — все эти новые средства политической борьбы в основном берут свое начало у марксистов… Национал-социализм — это то, чем мог бы стать марксизм, если бы освободился от своей абсурдной искусственной связи с демократическим устройством", — говорил Гитлер Раушнингу.

Побежденных тешит героика. Комплекс неполноценности врачуется легендами о предательстве. И в старые мехи вливаются новые вина, и грядущими победами пьянятся сердца. "Массам нужны какие-нибудь фантазии — и они получают прочные, устойчивые формулировки", — признается Гитлер. Не публично, естественно. Для публики существует "Майн Кампф". Но в "Майн Кампф" не написано о том, чего на самом деле хочет Гитлер и что должен совершить национал-социализм. Эта книга для масс. Но у национал-социализма есть и тайное учение", — такими словами предваряет Герман Раушнинг книгу, нацеленную как раз на раскрытие этих тайн, далеко отстоящих от пропагандистских строк нацистской библии.

К сожалению, объем предисловия не даст достаточной палитры для того, чтобы отобразить политическую пестроту послевоенной Германии. На эту тему написаны горы книг, как, впрочем, и о феномене самого Гитлера. Большинство из них, построенные на на скрупулезной константации фактов и весьма традиционном анализе, заняты объяснением происшедшего, того, как Гитлер реализовывал свои планы. А психопатия, бред, мания, человеконенавистничество, некрофилия в конце-концов,[7] — ложатся в основу его безумных замыслов. Немецкий народ в трактовке такого рода исследований также охвачен массовым безумием, каким-то сверхъестественным способом он обращается в податливую глину, из которой этот безумный гончар лепит своего Голема. Неудивительна реакция Повеля и Бержьс, озадаченных столь блестящим "снятием" проблемы. "Наши историки целомудренно облачают живую фантастику нацистской Германии в одежду механических объяснений. Но как же так? Разве Германия в дни зарождения нацизма не была страной точных наук? Разве повсюду в мире не уважали германскую методику и логику, научную строгость и честность?.. И вот в этой стране… в стране Эйнштейна и Планка появляется "арийская" физика! На родине Гумбольдта и Геккеля создают расовые науки наговорят о расах!" — восклицают авторы нашумевшего "Утра магов".[8]

Чего же на самом деле хотел Гитлер? Фромм, например, утверждает, что Гитлер был некрофилом. Конечно, не только в грубо-физиологическом смысле. Сублимация некрофилии в политику есть, по Фромму, мания порядка, вечности, законченности. Неподвижно только мертвое. Тысячелетний Рейх, застывший в своих институтах, ни что иное, как вечный труп. Внешне как-будто все выглядит так. Во время оно все происходит, затем — все повторяется. В такой культурный цикл замкнуты традиционные общества. [9] Но послушаем, что по этому поводу говорит сам Гитлер.

"Мы — Движение. Ни одно слово не выразит нашу сущность лучше. Марксизм учит, что мир изменяется в результате глобальных катаклизмов. Тысячелетний Рейх сошел с небес, как небесный Иерусалим. После этого всемирная история должна прекратиться. Развития больше нет. Повсюду воцарился порядок. Пастырь пасет своих овец. Вселенная закончилась. Но мы знаем, что не существует конечного состояния, не существует вечности — есть только вечные превращения. Только то, что умерло, свободно от превращений. Прошлое — неизменно. Но будущее — неистощимый и бесконечный поток возможностей для создания новых творений".

Занятно. Гитлер — даос? Цель — ничто, главное — движение? И все же западный телеологический архетип мышления так просто в покос не оставит. Движение — куда, для чего? Канетти обзывает Гитлера "рабом превосходства". "Маниакальное стремление превосходить связано, как я показал в "Массе и власти",[10] с иллюзией дальнейшего роста (Выд. — Э.Канетти). Последнее же воспринимается как своего рода гарантия дальнейшей жизни". В этом пассаже к элементам психоанализа примешивается магия. Пока пирамида строится — фараон должен жить. Но жизнь вождя протекает не только под его физической оболочкой. В государствах древности и их рудиментах, традиционных обществах современности, власть и ее источник, бог-царь, были сакральны. Считалось, что жизненные функции монарха магически распространяются на жизнь государства. Теперь подобное ощущение своего тела получает название — паранойя. "Тело параноика — суть его власть, с нею вместе оно расцветет или съежится", — считает Канетти, находя подтверждение своим словам в факте того, что Гитлер старательно оберегал свои чувства от негативных впечатлений: он избегал смотреть на ужасные разрушения городов Германии, отмахивался от дурных вестей с фронта. Гитлер, несомненно, был параноиком. Но не параноиками ли были жрецы ацтеков, питая свое жестокое Солнце кровью пленников вместо того, чтобы искать выгоду в их эксплуатации? Раушнинг в этом вопросе метче. Гитлер — это "Зверь из бездны", он — "представитель иного мира, вырвавшийся в XX век из глубины веков". Где искать этот мир? Что ж, давайте посмотрим на свастику. Этот древний символ, загнутыми концами креста обозначал движение солнца. Есть свастика посолонь и обратная. Фашистское солнце восходит на Западе и катится на Восток. В этом можно искать скрытый смысл — обращение хода времен, или… это взгляд оттуда, из Зазеркалья, где левое оборачивается правым.

Здесь нам придется упомянуть оккультные увлечения Гитлера. У Раушнинга, утонченного интеллигента, воспитанного на классической немецкой философии, некоторые высказывания патрона вызывали недоумение. Раушнинг был далек от оккультных течений, пышно расцветших в начале века. Не то у Гитлера, эта тема его волновала всегда. Серьезность его отношения к магическому подтверждает, например, расправа над Штейнером, виднейшим представителем так называемой "белой магии".

Давайте на мгновение предположим, что Гитлер был адептом тайных наук. Мысль не новая. Упомянутые уже Повель и Бержье еще в 1960 году страстно отстаивал и это положение, причем основательно подкрепив его фактами. Вспомним ритуалы магии черной. В их основе всегда лежит жертва. И если в Средние Века ведьмы жертвенного младенца покупали в трущобах Праги, рискуя при этом самим стать жертвами инквизиции, то век XX, уже встав одной ногой на почву гуманизма и "прав человека", сумел предоставить новоявленным сатанистам куда больше "сырья", швыряя на жертвенники целые народы и даже расы. Концлагеря, по мнению тех же Повеля и Бержье, преследовали не одни лишь практические цели уничтожения неполноценных. "Это жертвенники, где производятся массовые человеческие жертвоприношения, чтобы склонить благоволение могуществ к делу Черного Ордена… Чем были печи Освенцима для черных магов — пекарней кровавого теста, Ритуалом!!" — восклицают увлеченные исследователи, поражаясь собственным открытиям. В этой цитате появляются слова "Черный Орден". Имеется в виду СС. Для нашего читателя, знакомого с нацизмом по фильмам да разного толка обличительным книгам, СС — это нечто вроде обряженных в черную форму фанатичных убийц с руной грома в качестве опознавательного знака. Послушаем же замысел основателя Ордена, Адольфа Гитлера: "Я открою вам секрет, — говорил он Раушнингу, — я создаю Орден, — Гитлер говорил о Бургах, школах посвящения первой ступени. — Оттуда выйдут люди второй ступени человеко-бога. Человек-бог, великолепное лицо Существа, будет подобен иконе культа. Но есть и еще ступени, о которых мне не дозволено говорить".

Тайные общества. Что ж, история кишит подобными образованиями. У них были разные цели, но объединяло их одно: тайна, ритуал, посвящения и в большинстве случаев пирамидальная иерархия. Истинность тайных учений не оспаривалась, ибо они добывались в жестоких инициациях. Для непосвященных эти знания могли остаться пустяком даже будучи разглашенными, лишь адепты, знающие, как добываются тайны, могли быть уверены в их истинности. Bсе, разумеется, погубила мода. Ордалии, как у масонов, приобрели символический характер, а посему и знание, не закаленное испытаниями, быстро померкло и стало предметом тиражирования. И вот — век XX. Гитлер и еще одно заметное лицо в истории предпринимают грандиозную попытку восстановить смысл и значение тайных обществ, расширив их внешний круг до самых границ властных полей. В Германии первая ступень посвященности совпадает с границами нации, в многонациональном Советском Союзе черта, отделяющая посвященных от профанов, проходит по краям нового типа общности — советскому народу. Сакральное знание в первом случае опирается на миф о превосходстве арийской расы, во втором — на марксистские лозунги о роли пролетариата, как могильщика буржуазии и творца нового мира. В обоих случаях исключительную роль играет Партия, руководящая и направляющая сила, это уже посвящение следующей ступени, далее круги сужаются: райкомы, обкомы, ЦК, Политбюро, и наконец — вершина пирамиды — вождь, формально как-будто бесправный, на деле же — всевластный. Партийная иерархия приходит на смену общественной. Любая светская карьера, не освященная партией, становится немыслимой, и в результате Партия, ничем, кроме взносов не обладая, владеет всем. "Поймите, собственность больше ничего не значит, — говорил Гитлер Раушнингу. — Наш социализм берет значительно глубже. Он не меняет внешнего порядка вещей, а формирует лишь отношение людей к государству, ко всенародной общности. Он формирует их с помощью партии. И я бы сказал точнее, с помощью Ордена… Они уже изменились. И здесь им не помогут ни имущество, ни доходы. Зачем нам социализировать банки и фабрики? Мы социализируем людей". Чем было чревато нарушение партийного табу? Кара, казалось бы, пустяковая, в худшем случае — отлучение. Да, с отступника всего лишь снимался покров благодати, даруемый Партией, но этот покров, подобно последнему одеянию Геракла, просто так не сходил, отлучать приходилось с кровью. Дали — взяли. Не снимается, кто виноват? Так осуществлялась селекция. С какой целью? Тут у наших вождей задачи были сходными. Созидался человек нового типа. Гитлер в 1937 году на открытии Дома немецкого искусства в Мюнхене определил его так: "Сегодня время работает на новый человеческий тип. Невероятное усилие должно быть сделано нами во всех областях жизни, чтобы поднять народ, чтобы наши мужчины, мальчики и юноши, девушки и женщины становились здоровее, сильнее и прекраснее…" Вспомним и советского "человека нового типа". Природный цикл в сотворении homo sapiens, считают наши вожди, завершен, дальнейшее развитие возможно только при участии нового мессии, который не искупляет, а поднимает природную незавершенку в лице человека до своего полубожественного статуса. Но у эрзац-богов есть один неустранимый изъян — они смертны и поэтому проверенный способ обновления через цепь смертей и рождений им недоступен. Сродное к сродному. Эрзац-боги используют эрзац этих главных таинств природы. Поэтому в инициациях и посвящениях мистерий двадцатого века слышен отзвук древних обрядов, использующих символизм смерти-воскресения. Очищаясь в клятвах и торжественных обещаниях, под гром барабанов, символизирующих присутствие Духа, в свете костров, сложенных из книг отторгнутого мира, где вместе с ложным знанием сгорает их эго, в факельном шествии приближаются к своему новому рождению неофиты. И вот, вместо россыпи никчемных непостоянных "я" рождается единое и мощное "Мы", одно на всех — эманация демиурга. Так создается народ, который можно повести к концу Истории. "Есть ли что-нибудь счастливее национал-социалистического собрания, — воодушевленно восклицал Гитлер, — где все — и докладчики и слушатели ощущают себя единым целым? Это счастье единства. С такой интенсивностью его переживали лишь общины первых христиан". И отсюда любовь к молодежи: в юношах и девушках "я" еще не успело пустить глубокие корни. "Моя молодежь", — любил приговаривать Гитлер. Остальную, особенно образованную часть немецкого общества, объявили балластом. Другой вождь, Сталин, пошел несколько дальше германского, ритуал посвящения в новую жизнь для неподатливых, "попутчиков", он расширил ордалиями Гулага. Ордалии имели типично шаманский термин "перековка". Итак, начало новому миру положено, но в отличие от работы Природы, юная Вселенная создавалась в обратном порядке. От своего венца, человека, до новых космогоний в конце. "Наступает новая эпоха магического истолкования мира, истолкования с помощью воли, а не с помощью знания. Истины не существует — ни в моральном, ни в научном смысле", — набрасывает Гитлер контуры нового мировоззрения. Собственно говоря, мировоззрения как такового больше не существует. Мировоззрение и есть мир, управляемый волей. На "Эннеады" Плотина в Германии был большой спрос. Новый человек может все. В десятки раз перевыполнить план, изменить течение рек, воспитать пшеницу. Лысенковщина в СССР и горбигерианство в Рейхе конечно же не были обскурантизмом. В этих "науках", как и в алхимии, есть две цели: внешняя, пропагандируемая, и внутренняя — известная только посвященным. Манипуляция объектом в магических искусствах — только проформа для изменения самого манипулятора. Воспитывая пшеницу, современные чародеи на самом деле разливали в обществе эликсир уверенности — "наш человек" может все. Он не раб природы, а ее господин. Но вернемся к фюреру. Приписав себе искупительную роль, освобождающую массы от бремени совести и свободы выбора, не нуждался ли он сам в искуплении, до конца ли он веровал в свое избранничество, не руководили ли им иные силы, недоступные нашему восприятию? И неужели, как не раз декларировал этот бывший акварелист, его жизнь была воплощенным служением нации? Но Бразиллаш считает, что "…имей Гитлер в распоряжении народ, который более, чем немцы, годился бы на службу его высшей задаче, он не задумался бы выкинуть Германию на свалку"[11]. На пороге катастрофы Гитлер и сам не скрывал этого. "Если войну не спасти, — говорил он Шпееру, — народ тоже должен погибнуть. Не нужно заботиться о том, что потребуется немецкому народу, чтобы влачить примитивное существование в будущем. Наоборот, все лучше уничтожить. Ибо народ оказался слабым, и будущее принадлежит исключительно восточному народу, как более сильному. Уцелели в борьбе только неполноценные, лучшие пали". Вот вам и национализм Гитлера — ширма! Как-будто можно ставить точку: Гитлер параноик и некрофил. Обещал своему народу господство и славу, не получилось — бросил, придавил, размазал. А может, бросили его самого? И вот он, словно забытый старшими ребенок стучится во все двери. С грохотом летит на пол посуда, он подходит к одной двери — слушает. Молчание. Вот он ломает игрушки — опять тишина. Мучает кошку — откликнитесь. Но в душераздирающие вопли животного не вклинивается ни единого звука ОТТУДА. Никто его не пытается остановить. Ему нужен отклик, свидетельствующий об ИХ присутствии. Отклик — заветная мечта всех жертводателей. Какой — не суть важно. А он, поверив ИМ, он заваливает Землю трупами, он приносит гекатомбы и тератомбы жертв, ни на день не остывают капища Освенцима и Бухенвальда, за короткое время он выдает столько гавваха,[12] сколько не дали все мучители мира за всю историю страданий, наконец, он отдаст на разрушение города Германии, устраивает новый потоп, истребляя при этом 300 тысяч берлинцев. И чем воздают ему — молчанием, словно и не было никогда эпифании темных могуществ. Теперь он должен умереть. И вера, что с ним умрет все, поколеблена. Вместо того, чтобы в посмертии воссесть одесную престола темных могуществ, его удел — обожженный труп и проклятия веков.

"Сомнения и страх сжимают горло. Он снова хрипит. Он болен. Он пробует свой пульс. Он испуган. Он весь потен. Он дрожит. Пророчество, последний гороскоп! Он упустил из виду предостережение!

Одиночество подавляет его. Он боится одиночества. Что-то ужасное скапливается вокруг него, когда он один. Он должен видеть людей. Он должен действовать. Ему нельзя думать. Только действовать!

Он идет к лифту".

Эти слова написаны Раушнингом за шесть лет до кончины Гитлера. Впереди еще будут победы: покорение Франции, бомбежки Лондона, беспримерный поход на Восток. Но уже тогда его парки соткали ему погребальный ковер, из которого в 45-ом советские разведчики извлекут обожженный труп невысокого человека, на шесть лет погрузившего мир в состояние ужаса.

Я далек от мысли убедить читателя в существовании оккультно-магических корней германского нацизма. Ведь мы не рассмотрели за неимением места ни экспедиции в Тибет, ни работы Аненербе, ни опыты на о. Пенемюнде. Действительно ли общался Гитлер с могуществами Шамбалы, был ли он их медиумом, обладал ли даром ясновидения? Повель и Бержье со страстью первооткрывателей положительно отвечают на этот вопрос. Им вторит некто Пруссаков, списавший у них добрую половину главы, посвященной нацизму.[13] Не все работы, эксплуатирующие эту тему, заслуживают доверия. Не стоит забывать, что рядом с Аненербе в нацистской Германии работали заводы Круппа и Meccepшмита, а теории Горбигера соседствовали с разработкой атомной бомбы и реактивного движения. "Магический дух фашизма вооружился всеми рычагами материального мира", — предупреждают нас авторы "Утра магов".

Наше общество взрослеет. Поэтому охранительная магия против упырей типа "плохое — безобразное" должна уступить место взрослому беспристрастию. С Гитлера необходимо снять одежды, годные разве что пугалу. Зло, как было тонко замечено В.Соловьевым в "Трех разговорах", спрячет хвост под фраком, и прикроет копыта штиблетами, его посланцы будут умны и красивы и начнут карьеру с благодеяний. Вурдалаки будут распевать песни мира и дружбы, а суккубы начнут бороться за нравственность. И опять мы чего-то недоглядим, а когда будет поздно, затянем скорбные песни раскаяния.

Я далек от мысли, что две работы Раушнинга, собранные здесь, послужат нам предупреждением. Но нам повезло: во-первых, в том, что именно Раушнинга, утонченного аристократа и эрудита, Гитлер посвящал в свои планы, во-вторых, потому что глава Данцигского сената не поленился записать свои беседы с фюрером, в-третьих, оттого, что порвав с фашизмом и эмигрировав в Англию, он решился их опубликовать, и, наконец, в-четвертых, еще до полномасштабной войны в Европе, в "Звере из бездны" он указал на ее неизбежность и уличил общественность в патологической глухоте. "Перед нами зеркало, в котором мы должны узнать себя — искаженными, но с долей нашей собственной сущности. И это касается не только немцев. Гитлер — это проявление не одного лишь пангерманизма, а всей нашей пораженной слепотой эпохи", — пишет Раушнинг в 1939 году.

Быть может, кто-то, прочитав эту книгу, загорится желанием найти Зверя в его логове. Маленький совет на прощание: не ходите далеко, не ищите Зверя под мостовыми. Лучше подойдите к зеркалу, и на лице, удивленно глядящем на Вас из Зазеркалья, отыщите две маленькие черные точки.

Видите?..

Альберт Егазаров

Данный текст является ознакомительным фрагментом.