Самолетно-пехотное взаимодействие

Самолетно-пехотное взаимодействие

«8.05.44 – 6 полетов – 7 ч. Бомбили Херсонес, Зеленую гору, Севастополь. Сбросили 12 бомб. Вызвано 2 пожара. Уничтожена артточка. Подтверждают экипажи Клопковой и Распоповой».

Весна в самом разгаре. Утро. Дождь. Лают собаки. Кричат петухи. Ворочаются, всхлипывают во сне усталые летчицы. Спят на нарах впокат. Душно. Я поднялась, стараясь быть тихой, собралась и выскользнула на улицу. Дождик льется, как из мелкого сита. В канавах, воронках полно воды. Пузыри. Черт возьми, как хорошо дышится! Из-за угла хаты выскочили мальчишки с засученными штанами и девчонки, поддерживающие мокрые подолы платьев. Давно ли я вот так же шлепала по лужам? Сняла сапоги, засучила брюки и осторожно вышла из сеней. Прыгнула в лужу, брызги весело разлетелись.

– Что это такое?! – Передо мной как из-под земли выросла замполит. – Младший лейтенант Советской армии… А вид? Босая. Без ремня… На виду у всей деревни…

– Как хорошо-то, товарищ замполит.

Евдокия Яковлевна Рачкевич улыбнулась:

– Ну, ты как дитя… Артистка, одним словом.

– Как она хороша тут, весна! Цвели сады, и воздух пьянил.

– Весна везде хороша, – назидательно сказала замполит. – Только нам не до ее красоты. Нам надо цели искать и уничтожать их.

Что возразишь на это? Цели находить действительно трудно. Кругом все горит, взвиваются отовсюду ракеты. Так бывает всегда, когда идет наступление. Трудно понять, где проходит линия фронта. Она – в движении. Уже несколько дней идет штурм Севастополя. Наша армия наступает.

Мы с Ульяненко летим над Севастополем, и он кажется серебристо-красным от прожекторов, моря, луны и пожаров. Кто-то сбросил САБы, и они осветили мертвым светом бухты, где волны как будто сразу застыли литыми золотистыми гребнями. Осветились берега, овальные спады высоток, овражки, выброшенный на песчаную отмель баркас. Четко вырисовываются на море черные тире и точки – вражеские корабли. Они открывают огонь, и трассы снарядов окутывают наш самолет. Но на корабли бросает бомбы неведомый нам друг и выручает нас. Мы знаем, что сейчас в небе Севастополя сотни самолетов. Нам строго приказано придерживаться высоты 800–1000 метров и уходить от цели с левым разворотом. Заберешься не на свою высоту или повернешь после бомбежки вправо – запросто столкнешься с каким-нибудь самолетом.

Мы идем на фашистский аэродром, расположенный на мысе Херсонес. И главное сейчас – суметь туда прорваться. Мощные прожекторные лучи со звукоулавливающими устройствами обнаруживают нас задолго до аэродрома, у линии фронта. Подойти со стороны моря? Но вокруг мыса стоят корабли, катера противника, которые начинают нас бить над морем. Иначе как на планировании с выключенным мотором нам не пробиться к Херсонесу. Но для этого нужна высота. Мы набираем ее над морем. Удается забраться на 1800 метров. Определяю исходный ориентир, от которого можно планировать на аэродром. Подбираемся… Под крыло набегают сопки и лесистые распадки. Теряем высоту. Тревожно. Не переборщить бы и не врезаться в холмы у Балаклавы при отходе. Смотрю на высотомер: 800 метров. Вдруг впереди вспухла огромная искрящаяся шапка сине-оранжевого дыма. Вот он, аэродром! Это зенитки открыли огонь по впереди летящей машине. Переплетение трасс, разрывов снарядов было таким густым, что казалось, для пролета нашего самолета не остается даже малейшего просвета. Снижаемся. Зенитки – выше. Пока они перенацелятся, мы успеем уйти. Один за другим самолеты сбрасывают бомбы на аэродромные строения, взлетную полосу, самолетные стоянки и зенитные точки. Перед нашей машиной взметнулся мощный столб огня: взорвался аэродромный бензозаправщик. Крутым разворотом со скольжением мы уклоняемся от опасности. Когда зона огня остается позади, я осматриваюсь.

Ну и палят же немцы! С моря – от каждой посудины, с земли – от каждого квадратного метра. К счастью, снаряды разрываются выше По-2. Мы выбираемся к Балаклаве и вдоль линии фронта спешим за очередным бомбовым грузом. Второе задание полегче: бить по огневым точкам на Зеленой горе. Пехота, видно, запросила помощи. Нам повезло: накрыли одну артточку. Радуемся удаче. Радуемся дивному вечеру. Он ласково тих и дышит нежной прохладой. Плавно, медленно и торжественно поднимается по небосклону полный месяц. Красный, холодный и бесстрастный ко всему, что творится на земле, он обливает ее своим таинственным, серебристым, мягким светом.

Бухты, белые дома и домишки Севастополя при лунном свете кажутся какой-то волшебной декорацией. Мы еще сильнее чувствуем прелесть этого вечера. Ведь он может быть и последним! Но пока вечер наш. Мы возвращаемся с бомбежки и поглядываем на землю. Там небольшое затишье.

Каждый раз, когда мы пересекаем линию фронта, я пытаюсь угадать, где же дерется мой школьный друг Петр Ванин. Перед самым вылетом я получила от него письмо. Оказывается, он искал меня. Приехал в Карловку, а там «Фокке-Вульфы» бомбят наш аэродром! Перебежками он помчался к летному полю, но не успел. Петр пишет, что мы ему «махнули хвостом серебряным»: самолеты взлетели прямо перед носом. Обидно, что так получилось. Вспоминается наша случайная встреча на Керченском полуострове.

…Возвращаясь в ту ночь с третьего вылета, я почувствовала, что в моторе что-то неладно. Временами ничего, тянет ровнехонько, как по нотам, и все-таки нет-нет да споткнется.

– Что случилось?

– Не знаю, – ответила летчица. – Не пугайся только.

Но мотор в последний раз стукнул, и наступила тишина.

Только в ушах шум да тикают часы на приборной доске.

– Нам крышка?.. Все?.. – бессвязно спросила я.

– Все не все, а мотор, видно, крепко зацепило.

– Как быть?

– Садиться надо.

Теперь мы вполне обходимся без переговорного аппарата.

– Думаю, дотянем до плацдарма.

Трудное это дело – ночью посадить самолет на аэродром или на незнакомое летное поле, а посадить неведомо куда – это риск. Но из двух зол выбирают всегда наименьшее. Лучше уж земля, чем холодная вода пролива. Планируем на плацдарм.

Навстречу машине неслась темнота. Я выстрелила из ракетницы, и там, на земле, поняли сигнал бедствия. Запрыгали, побежали огоньки, показывая направление посадки. Толчок. Самолет катился по крохотной полоске, и ясно было, что его ждет беда: впереди окопы, надолбы, воронки. Вдруг к машине метнулась темная фигура. За ней другая, третья… И вот уже несколько человек уцепились за хвост. Самолет оттащили к какому-то бугру. Мы вылезли из кабин, поздоровались.

– Девчата! – обрадованно ахнули мужские голоса. – Ангелы с неба!

Женя Жигуленко, а я летела с ней, хмыкнула:

– Ангелочки с бомбами.

– Что случилось? – подошел высокий человек с властным голосом. – Чем помочь?

– Что-то с мотором, – пожала плечами летчица. – Да чем вы поможете? – Вздохнула: – Пехота…

– Но-но, не очень. – В голосе высокого послышалась насмешка. – Наша пехота не простая, а морская. Мы все можем! – Не поворачивая головы, он приказал кого-то срочно вызвать и посмотреть мотор. – А пока… идемте в наш отель.

Мы не заставили себя упрашивать. В бугре, возле которого мы стояли, словно в сказке «Сезам, откройся!», распахнулась дверь, и мы вошли внутрь.

В землянке чадила желтая артиллерийская гильза, приспособленная под светильник. Ее слабый, неровный свет колебался от ветерка, дувшего из открытой двери, и едва-едва освещал лица сидящих там людей. Навстречу поднялся человек. В том, как он поднялся, расправил плечи, тряхнул головой, мне почудилось что-то знакомое.

– Прошу, – широким жестом он указал на нары, – располагайтесь как дома.

Я не могла поверить своим глазам: да это же Петр! Ну конечно же он, мой школьный товарищ. Верный спутник в лыжных походах, партнер по танцам, на катке. Тысячу лет не виделись! Он закончил школу на год раньше, в сороковом. Всех мальчишек сразу призвали в армию, и с тех пор я о нем ничего не слышала.

– Разрешите представиться. – Петр вытянулся перед нами. – Командир роты…

– Петр Ванин, – прошептала я.

Он вздрогнул, подскочил ко мне, схватил за плечи, впился глазами в лицо:

– Ты?! Елка? Невероятно…

Петр закружил меня, потом бережно усадил на нары. В землянке стало шумно. Мужчины суетились вокруг Жени, а она сидела у самого освещенного места и спокойно позволяла любоваться собой. Женей нельзя было не любоваться. И она сама это хорошо знала. Обаятельность и артистичность всегда выделяли ее. Иногда казалось, что она рисуется. Но ей и рисоваться было не нужно – так не похожа она была на других. Порывистая, непоседливая, менявшаяся мгновенно от веселой до усталой, задумчивой и грустной. Она и в полете была не как все. Гусар, да и только. Мы никогда не знали, что она предпримет через минуту или что скажет.

Мы с Петром отошли в угол землянки, присели на нары и предались воспоминаниям. А тем временем хозяева накрывали на стол – перевернутый на попа снарядный ящик. Женя, конечно, командовала, а мужчины весело ей подчинялись. От стола слышался смех, шутки. Нас пригласили за стол, и я ахнула от восторга. Картошка! Как давно мы ее не ели.

– Здорово живете, ребята!

– А у нас всегда здорово тут, на переднем крае.

От суматошного разговора, смеха, шуток вздрагивало и металось пламя в светильнике. Ах, как нам было хорошо – и хозяевам, и гостям, свалившимся с неба, – в этой сырой, полутемной землянке!

Но вот близко разорвались один за другим снаряды.

– Скоро начнется, – сказал Петр. – Вам улетать надо.

Мы выбрались из землянки. Светало. У самолета возился парень.

– Все в порядке, командир, – сказал он Жене. – Рад помочь. Я когда-то с самолетами имел дело.

Женя поблагодарила.

– Ну, вот и конец светлому сну, сказке, – сказал Петр. – Когда еще увидимся?

– Пора домой, штурман, – позвала меня Женя уже из кабины.

Прощались мы все радостно. Никто не думал ни о смертях, ни о предстоящих тяжелых боях.

…И вот сейчас где-то внизу дерутся эти парни. И Петр среди них. Его не найдешь. Был бы цел. Я думаю о том, что хорошо бы сделать еще один вылет, помочь наземникам, но начинает светать. Уже гаснут звезды. Над посветлевшим простором луна. «Нет, до рассвета не управиться, – прикидываю я. – Ну а если… если сесть на заправку на любой промежуточный аэродром?» На полпути к нашему было взлетное поле полка, парни которого называли нас сестренками. Они не откажут нам ни в чем. Я сказала об этом летчице, и она, согласившись со мной, повела самолет на посадку.

Заправившись, мы отправились бомбить огневые точки на Сапун-горе.

Сбросив бомбы на огневые позиции врага, мы взяли курс домой. Утренняя заря окрасила небосклон над Сапун-горою. Мы ощущали радость от хорошо сделанной работы, оттого, что мы живы. Любого пилота охватывает радость возвращения, когда он преодолел огонь, бой, когда выбрался из ослепляющего света прожекторов. Это такое могучее чувство – возвращение к своему месту в жизни. И хочется петь! И все вокруг воспринимаешь обостренно. Кажется, в сотый раз пришлось пожалеть, что я не художник. Надо было передать в красках ту поэму рассвета.

Радость бытия буквально распирала меня и требовала какого-то действия. Увидев, как истребители готовятся к взлету, Нина спикировала, а потом прошлась над ними низко-низко, убрав газ. Я прокричала им: «Доброе утро!» – и пожелала всем возвратиться с победой.

Уже выглянуло солнце, когда мы подлетали к своему аэродрому. Нина пошла на посадку. На старте стояли две фигуры, которые я почти сразу узнала: командир полка Бершанская и Данилова. Только сейчас до меня дошло: ведь тревожатся! Нина, высадив меня на посадочный, порулила машину на стоянку.

– Ступай доложи.

Я иду к командиру и ничего не могу с собой поделать: во весь рот улыбка. Не могу заглушить в себе восторг от дивного весеннего утра.

– Кто разрешил? – Она уже знает, что мы заправлялись у братцев. Позвонил командир полка, но еще и добавил, что какой-то самолет сильно обстреляли. Она боялась за нас.

Мне бы изобразить раскаяние, а я улыбаюсь, и все! Данилова делает большие глаза, подает знаки, чтобы я потушила улыбку. А я ничего не могу с собою поделать.

– Товарищ командир! – начала я весело. – Мы решили…

Сдерживая гнев, командир приказала:

– Идите. Поговорим на разборе.

Я повернулась, как положено, и пошла к Ульяненко. Данилова шла рядом и ворчала:

– Чего только мы не передумали. Переволновались… – А потом рассмеялась: – Вот же черти! Выговор схлопотали – это точно.

Навстречу шла Ульяненко:

– Ну как? Попало?

И вдруг мы втроем расхохотались без всякого на то повода. Уж больно было утро хорошее: теплое, яркое, веселое. Солнце согревало все вокруг. И мы чувствовали себя бодрыми, сильными. Растерянность, недоумение за выговор – мы ведь искренне верили в правоту своего полета – все это провалилось вместе с утренней дымкой в тартарары. Я верила: будет удача! Мы были молоды и очень любили жизнь.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.