Глава 11

Глава 11

Прошло несколько месяцев с тех пор, как мы с Лимпусом прибыли на родину и почти неотступно следовали за нашим братом, но в один из приездов в Махачкалу произошел неприятный инцидент с перестрелками, после которого мои кореша Лимпус с Махтумом оказались в тюрьме. Но и я ненадолго задержался на свободе.

Перед Новым, 1990 годом меня в буквальном смысле слова выкрали из туберкулезной больницы Махачкалы, где я успел пролежать всего несколько дней, и водворили в тюрьму. Но каким бы деспотом ни был тогдашний начальник СИЗО-1 Назаров, но и он отказался принимать меня в таком виде. Так что мусорам ничего не оставалось делать, как закрыть меня в четвертую туберкулезную зону, которая находилась в черте города, недалеко от моего дома, где шпана уже давно ждала меня, а больше всех, наверное, мой кореш Махтум.

Но это произошло не сразу. Я вновь стоял на краю могилы и в последнее время даже не мог самостоятельно передвигаться, больше недели пролежав в сырой одиночной подвальной камере тюрьмы. Я почти ничего не ел, и ко мне не подпускали даже вшивого лепилу, пока решалась моя судьба. В конечном итоге я был этапирован в зону.

Счастье и несчастье не предопределены заранее — человек вызывает то или иное своим поведением. Награда за добро и зло следует, как тень, за человеком. Что касается махачкалинской «четверки», как везде в ГУЛАГе называли махачкалинскую всесоюзную туберкулезную зону номер четыре, то для любого арестанта достаточно будет сказать, что из всех лагерей некогда могучего и нерушимого Советского Союза это была одна из двух самых лучших туберкулезных зон в стране. Первой по праву считалась «Ксани» — туберкулезная зона в Грузии, но после распада Союза прерогатива принадлежит махачкалинской зоне.

Думаю, нет надобности углубляться в жизнь этого «райского уголка ГУЛАГа», описывая режим его содержания и жиганские понятия арестантов. Достаточно сказать, что зона, куда меня водворили в санчасть, была чисто воровской, и за положением здесь смотрел мой друг Махтум.

Легавые не трогали меня до тех пор, пока не поняли, что я не умру. Заботами босоты я выжил, и только через два месяца прибыл следователь. Это был самый натуральный черт, каких великое множество числится в следственных отделах милиции. Не знаю, чем эти дегенераты платят за учебу, заканчивая юридические курсы вузов, — деньгами или натурой, почему им впоследствии доверяют судьбы людей, но лично я не доверил бы им даже найденного в подворотне котенка.

На вопрос, что же правосудие инкриминирует мне на этот раз, этот идиот спокойно ответил:

— Угон.

— Что-что? — не понял я сразу.

— Угон, — невозмутимо повторил он, — угон автомобиля. Вот, пожалуйста, — открыв на нужной странице УК, продолжал он, тыча пальцем в книгу. — Статья двести двенадцатая, часть первая, до трех лет.

В палате кроме нас со следователем находились человек десять босоты. Всем стало любопытно, за что же на этот раз меня «хапнули», выкрав из больницы? И от такого ответа все, в том числе и я, буквально покатились со смеху. Ничего более оригинального легавые придумать не могли.

«Да, мельчают, мельчают их ряды и ползут вниз по наклонной», — начал я философствовать, издеваясь над этим придурком.

— Ну а вы, наверное, числитесь у них редким профессионалом, раз вам поручили вести такое запутанное дело?

— Ну, запутанного здесь, пожалуй, немного, — он ехидно улыбнулся, — нет вашего признания.

Возникла пауза, но этот придурок не обращал на нее никакого внимания, он даже не мог заметить, с каким остервенением смотрят на него, и продолжал нести всякую чушь. В оконцовке его чуть не поколотили. Он еле унес из лагеря ноги, больше ни разу туда не возвратившись.

После этого визита меня окончательно оставили в покое, и еще несколько месяцев я находился в зоне, пока весной не вывезли, наконец, на суд.

За это время в лагерь пришел Лимпус, его босота перетянула на «четверку» из мордовских лагерей, где он учинил бунт с местной «отрицаловкой». Буквально через неделю после этого пришел этапом из крытой Жулик.

Меня же освободили прямо в зала суда, ибо даже тупым кивалам стало ясно, что я невиновен. Но никто по-прежнему не отвечал за это. «Подумаешь, посадили одного из тысяч? Нужно было, и посадили, а если понадобится, посадим и всю тысячу», — вот так приблизительно и мыслило правосудие тех времен.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.