Глава тринадцатая. ДИАНОРА

Глава тринадцатая. ДИАНОРА

Уверенность членов трибунала, что Кампанелла ловко симулирует безумие, решающего значения не имела. Последнее слово оставалось за пыткой.

18 июля 1600 года Кампанеллу привели в трибунал. Он не прекращал своих безумных выходок. Один и тот же вопрос приходилось повторять ему по нескольку раз. Он начинал говорить, и судьи думали услышать, наконец, вразумительный ответ, но он, словно издеваясь над ними, городил несусветную чушь или запевал песню. Он явился на допрос в своей черной широкополой шляпе и никак не хотел ее снимать. Ее сорвали с головы. Он снова ее надел. Тогда помощник палача вырвал шляпу у него из рук. Они чуть не подрались. Сумасшедший вопил и ругался. Его силой потащили в застенок. Альберто Трагальоло, подобрав полу сутаны, пошел вслед за ним. Пока два дюжих служителя вывертывали Кампанелле руки, а третий стаскивал с него куртку, секретарь осматривал свои перья и разглаживал бумагу.

Зная по старому опыту упорство Кампанеллы, епископ Термоли приказал сразу же привязать к его ногам груз потяжелей и вздернуть на дыбу. Его подтянули к самому потолку. Трагальоло начал задавать вопросы. А Кампанелла орал во весь голос: «Умираю! Убивают! Спасите!»

Секретарь тщательно протоколировал и вопросы членов трибунала и безумные речи пытаемого. На дыбе не только сумасшедшие отводили душу! Самой отборной бранью Томмазо поносил своих мучителей. Секретарь злился, но записывал все.

— Предатели! Животные! Дети жирных блудниц! Разбойники! — не унимаясь, кричал Кампанелла.

К ногам подвесили дополнительный груз. Ругательства сменились стонами. Убивают! Он звал на помощь папу, а когда груз увеличили еще больше, вспомнил и богородицу:

— Спаси, Божья Матерь!.. Будьте милосердны! Я не могу больше!

Епископ Термоли стал увещевать его прекратить притворство. И вдруг сверх всякого ожидания Кампанелла взмолился:

— Развяжите меня — скажу вам правду! Трагальоло сделал секретарю знак, чтобы он не пропустил ни одного слова. Кампанелла смотрел на Трагальоло в упор. Нет, не бессмысленными глазами безумца, а взглядом, полным презрения.

— Я скажу вам правду…

— Ну говори, говори!

— Скажу истинную правду…

— Ну!

— Больше я не могу терпеть. Если вы меня не развяжете, я… испачкаю штаны!

Трагальоло пришел в неописуемую ярость. Этот симулянт еще позволяет себе гнусно издеваться над трибуналом Святой службы!

Палачи старались изо всех сил. А Кампанелла продолжал глумиться над своими мучителями и не жалел ругательств. В его безумных речах было столько язвительной насмешки и сарказма! Он валил все в одну кучу. Набожные речи перемежались с бранью, стоны — с кусками веселых куплетов, непристойности с умилением.

Пытка кончилась ничем. Секретарь записал обычную формулу: «Преступника спустили с дыбы, развязали, вправили руки, одели и увели».

А Трагальоло все еще не мог успокоиться. Кампанелла, выдержав пытку, «очистился от подозрений» в симуляции? Нет, Трагальоло с этим не согласится? Вероятно, он сделал ошибку, что не подверг его сразу самой жестокой пытке. Но он исправит ее и обязательно добьется разрешения вновь пытать закоренелого еретика. Это будет страшнейшая пытка! Он не выпустит Кампанеллу из застенка, пока в том теплится хоть искорка жизни. Он заставит притворщика признаться в симуляции и успокоится, только отправив его на костер.

Епископ Термоли не ограничивался дознаниями, которые проводил в тюрьме, и даже в собственном доме допрашивал свидетелей. Он не знал покоя ни днем, ни ночью. По его приказу повсюду и везде, где когда-нибудь бывал Кампанелла, проводился спешный и тщательный розыск. Он не гнушался никакими средствами, собирал все слухи, нелепости, клевету, Он хватался за любой факт, который в какой-то степени порочил Кампанеллу. Каждая такая подробность была епископу Термоли охапкой сухого хвороста для костра ненавистного ересиарха.

Все звали ее сестрой Дианорой. С разрешения начальства она, приняв монашество, продолжала жить со своими родственниками в Кастель Нуово. Каждый день она обходила камеры заключенных женщин, и для любой из них у нее находились слова утешения и надежды. Она не только водила их в тюремную церковь и читала библию. Она всегда старалась облегчить людям их страдания. Часто ее видели с врачом Шипионе Камарделлой. Она ухаживала за больными, приносила лекарства, помогала чем могла. В исключительных случаях ей разрешалось заходить в мужские камеры.

Это было еще весной. Однажды вместо Камарделлы, лечившего ожоги Томмазо, сделать перевязку пришла Дианора. Кампанелла сидел на полу и что-то бормотал. Надзиратель стоял в дверях. Он предупредил Дианору, чтобы она была осторожна. Мало ли на какую выходку способен сумасшедший! Дианора ничего не ответила и принялась за дело. Она сменила! повязку. Томмазо, не мигая, смотрел в одну точку. Вдруг Мартинес зачем-то вышел в коридор. Они остались одни. Дианора, собираясь уходить, спросила:

— Может быть, вам что-нибудь нужно?

Он уставился ей прямо в глаза. Выдаст? Размышлять времени не было: дольше он не мог быть отрезанным от друзей.

— Нужно, — сказал он почти грубо, — бумаги и чернил.

Она пожала плечами: ведь ему же известно, что это строжайше запрещено.

— Мне скоро запретят дышать! Я давно погребен заживо, но все еще жив!

Она видела, как на его скулах вдруг резко обозначились желваки. В этом человеке чувствовалась огромная сила!

Она принесла ему бумагу. Когда надзиратель отвернулся, ловко засунула ее под тюфяк. Только взглядом мог Томмазо поблагодарить Дианору. Его особенно обрадовало, что она как следует подумала о чернильнице. Чернильница была с хорошей крышкой, маленькая, чтобы ее удобней было прятать. Он написал Дионисию. Но с кем переправить записку? Он не преуменьшал опасности, которую таил в себе провал. Если записка попадет в руки инквизиторов, то она явится хорошим доказательством симуляции. Разумно ли рисковать?

У него не было выбора. Только Дианора могла помочь ему восстановить прерванную связь. Во время перевязки он вел себя как обычно, нес какую-то околесицу, строил Мартинесу рожи, глупо хохотал. Улучив момент, когда надзирателя кто-то позвал, он сунул ей записку:

— Осторожней! Таких записок сумасшедшие не пишут!

Она колебалась. В коридоре послышались шаги;

— Прячьте! — Он крепко сжал ее руку.

Дианора спрятала записку на груди. И покраснела до корней волос.

Больше она не пришла. Только ли потому, что кончилась нужда в перевязках? Его грызли сомнения: может быть, он сделал непростительную ошибку, и теперь в руках трибунала вещественное доказательство его притворства? Он не хотел так думать о Дианоре. Но надо было смотреть правде в лицо: Дианора больше не приходила.

Несколько дней Кампанелла провел в большой тревоге. Но однажды поздним вечером, когда было совсем тихо, он вдруг услышал, что его окликнули сверху. Он не поверил своим ушам. Дианора!

Он бросился к окну. Она спустила ему на веревке узелок — немного еды и две записки: одна от Дионисия, другая от нее самой. Дианора предупреждала, что разговаривать нельзя. За ней следили.

Он не сразу стал писать ей стихи — она совсем была не похожа ни на молодящуюся красавицу донну Анну, падкую на выспренние комплименты, ни на смешливую резвушку Флериду, обожавшую фривольные двусмысленности. Все чаще и чаще его мысли обращались к Дианоре.

Он ее ни о чем не просил. Она сама передавала ему бумагу, перья, что-нибудь из еды.

Стояла весна, а камера, как и прежде, была наполнена тюремным зловонием. Только изредка сильные порывы ветра доносили солоноватый запах моря. А где-то зеленела трава и солнышко весело играло на молодой листве! Он написал Дианоре, что теперь чудесное время: луга за городскими стенами насыщены упоительным дыханием весны. На следующий день в спущенном на веревке узелке Томмазо нашел пучок свежей травы. Он растирал в ладонях нежные стебли и жадно вдыхал их аромат. Его руки долго пахли весною, полями, свободой.

Он часто спрашивал Дианору о событиях, происходивших на воле, но она вела замкнутый образ жизни и мало интересовалась тем, что творилось за пределами Кастель Нуово. Откуда ей было знать, что волновало Рим или Венецию и какие новые книги печатались в Неаполе? Расспросы Кампанеллы были очень настойчивы. А ей так хотелось сделать ему приятное! Несколько раз она передавала ему «Римские аввизи», которые находила у кастеляна. Иногда в них был завернут кусок пирога, иногда — ломоть сыра.

Однажды она спустила ему на нитке маленький кулечек со сластями. Кулечек был свернут из обрывка «Аввизи». Он расправил листок и стал его читать. У него потемнело в глаза. Бруно! Он знал, что инквизиция не выпустит Джордано Бруно живым из своих цепких когтей. Последние известия о Бруно Кампанелла получил, когда был в Калабрии. Восьмой год продолжалось следствие, и Ноланец по-прежнему сидел в секретной тюрьме римской инквизиции. Теперь все было кончено… Обрывок «Аввизи» сообщал: «В четверг сожжен на Кампо ди Фиоре доминиканский монах, брат Ноланец. Язык его был зажат в тиски в наказание за преступнейшие слова, которые он изрекал, не желая выслушивать духовников…»

Звери!

Он использовал каждую возможность, чтобы писать. Во что бы то ни стало в сочинении, помеченном задним числом, он докажет, что все его симпатии принадлежат испанцам и что его исключительные познания в политических науках могут быть им очень кстати. Он начал свой трактат «Испанская монархия» с общих рассуждений о природе государства. Он ссылался на множество исторических примеров. Идея всемирной монархии должна вдохновить испанского короля. Он писал о роли империй ассирийцев, мидян, персов, греков и римлян. Он уверял, что испанцам суждено завоевать весь мир и создать новую универсальную монархию. Кто лучше испанцев, которые восемьсот лет подряд сражались под знаменем Христа против мавров, сможет осуществить эту высокую миссию? Длительные войны с неверными преисполнили испанцев мудростью и доблестью. Испания стала самой сильной державой мира, и ей принадлежит будущее.

Работая над трактатом, Кампанелла не жалел сил. Он сыпал десятками советов. Да, Испания станет владычицей всего мира, но для этого необходимо, чтобы король всегда был в союзе с папой. Они вместе должны призывать других государей к походам против еретиков и турок. Лучшая опора испанского короля — это католическое духовенство. Кардиналов и епископов следует делать губернаторами провинций. В армии к каждому военачальнику нужно прикрепить специального советника из клириков. Самые ответственные поручения — выплата солдатам жалованья и сбор налогов — должны даваться представителям духовенства.

Кампанелла писал о различных сторонах жизни государства, о том, каким должен быть король, как следует составлять законы, организовать армию, упорядочить дела казны. Королю необходимо быть покровителем наук и искусств. Он обязан заботиться об учреждении школ и училищ. А больше всего он должен думать о хозяйственном процветании своей страны, о справедливости к подданным, о многолюдности населения, о развитии ремесел и торговли.

Хотя трактат и преследовал вполне определенную цель, не все в нем было притворством и маскировкой. Вперемежку с коварными советами в духе Макиавелли в «Испанской монархии» были страницы, где Кампанелла касался вопросов, которые его действительно волновали. В трактате он высказал ряд близких его сердцу мыслей о необходимости объединения человечества в одном государстве, о роли науки и образования, о военном деле и экономике.

Испании предначертано свыше стать владычицей целого мира! Пусть только король действует по рецептам Кампанеллы, который всей душой приветствует будущую универсальную империю, возглавляемую испанским монархом!

Его не смущали никакие крайности. Ведь дело шло не об его истинных взглядах, а лишь о том, чтобы доказать любыми путями, что калабрийские заговорщики не являлись врагами Испании и стремились к созданию идеального государства, которое «было бы больше на пользу испанскому королю, чем даже самому папе».

Новый, 1601 год начался для Кампанеллы с удачи. 1 января неожиданно скончался Альберто Трагальоло. Из-за его смерти снова прервались допросы. Прошло много времени, пока новый инквизитор, епископ Казерты, приступил к своим обязанностям. Кампанелла продолжал симулировать сумасшествие. Он писал «Испанскую монархию» и готовил побег. Надзиратель Мартинес стал более покладистым. Шансы на побег увеличились. Теперь все упиралось в болезнь Дионисия. После «полледро», во время которой лопнули семь веревок, Дионисий был очень плох. Больше пяти месяцев он не владел руками, и перо вываливалось у него из пальцев. Угроза Санчеса сбылась. Когда его заставляли подписывать протокол, Дионисий ставил внизу крест, держа перо в зубах.

В мае в результате загноения плечевой кости, сломанной на дыбе, умер Пиццони. Трибунал потерял важного свидетеля.

На «Испанскую монархию» ушло больше года. Кампанелла писал урывками. Иногда за целый день он не мог закончить страницы. Его часто обыскивали» Но за все это время у него ни разу не нашли написанного. Каждый листок Дианора сразу же на нитке поднимала к себе.

Дианора! Кто бы мог подумать, что он, запертый в одиночке и симулирующий безумие, встретит в тюрьме женщину, которая наполнит его сердце безмерным счастьем! Она была не только верной помощницей в работе. Она баловала его вниманием и лаской. То он прижимал к щеке присланный ею локон; то лакомился сочными грушами, которые носили символический след ее зубов. А как он ждал ее, когда она, подкупив надзирателя, тайком прибегала к нему на свидание!

Томмазо старался всеми путями разузнавать об оставшихся на воле друзьях. Он переписывался с земляками-калабрийцами, жившими в Неаполе, а они пересылали его письма дальше — в Рим, Болонью, Венецию. Вести были очень тяжелыми. Антонио Бриччи, смельчак, который в Падуе пытался освободить Кампанеллу из тюрьмы, уже семь лет находился в изгнании. В середине 1600 года он обратился в конгрегацию Святой службы с просьбой разрешить ему вернуться на родину — ему ответили отказом. Пособник еретиков недостоин прощения!

Много было толков и о судьбе веронца Антонио, беглого монаха, доказывавшего, что Христос не искупил грехов человечества. Ему так и не удалось вырваться живым от инквизиторов. Он все это время провел в тюрьмах. Из Падуи его переправили в Венецию. Там он долгое время сидел в одной камере с Джордано Бруно. Если в деле Кампанеллы капуцин Антонио вел себя вполне порядочно, то в процессе Ноланца он сыграл самую низкую роль. Все старания инквизиторов подтвердить показаниями свидетелей обвинения, выдвинутые против Бруно доносчиком, не имели успеха. Ряд лиц, жителей Венеции, допрошенных перед трибуналом, не подтвердили сообщений доноса. Тогда венецианская инквизиция не погнушалась прибегнуть к подлому приему — она стала среди заключенных, находившихся в одной камере с Бруно, выискивать людей, которые в надежде на снисхождение согласились бы заявить, что Ноланец и в тюрьме продолжает проповедовать ересь. Такие люди нашлись, и наиболее гнусным из них оказался Антонио. Он подписал документы, которые должны были изобличить Джордано как страшнейшего еретика. Но предательство не спасло Антонио. Инквизиторы его обманули. Вопреки обещаниям его увезли в Рим и там сожгли на Кампо ди Фиоре. Это произошло в сентябре 1599 года, за пять месяцев до казни Бруно.

Дианора торопила переписчика, которому было поручено снять копию с трактата «Испанская монархия». Однако только в последние дни мая она смогла обрадовать Кампанеллу известием, что работа, наконец, завершена. Теперь надо было через надежных людей переправить рукопись в Калабрию. Когда из Стило придет ответ, что рукопись получена, Пьетро Престера передаст в трибунал «Защиты» Кампанеллы, где доказывается, что заговор не был направлен против испанского господства, а наоборот, его руководители видели в наихристианнейшей Испанской монархии государство, долженствующее распространить свою власть на весь мир. Неопровержимым тому доказательством служил трактат Кампанеллы, написанный в период подготовки заговора. Именно в момент, когда трибунал будет заниматься рассмотрением «Защит» Кампанеллы, в Стило «среди его пожиток» будет найдена рукопись трактата, датированная декабрем 1598 года. Ее тут же перешлют в Неаполь. Кто тогда сможет утверждать, что, проповедуя великие перемены, Кампанелла был враждебно настроен по отношению к испанцам!

Дни были наполнены тревожным ожиданием. Много времени и сил ушло на написание «Испанской монархии». Теперь все зависело от того, смогут ли друзья-калабрийцы хорошо выполнить порученное им дело.

Скоро Пьетро подаст в трибунал «Защиты» Кампанеллы, в Стило найдут «Испанскую монархию», и судьи, мечтавшие побыстрей закончить процесс, окажутся перед новым препятствием, которое не так-то легко будет преодолеть! Ждать ответа из Калабрии на самом деле оставалось недолго, когда в начале июня Дианора принесла страшную весть. Конгрегация Святой службы, идя навстречу настоятельным требованиям епископа Казерты, разрешила подвергнуть Кампанеллу жесточайшей сорокачасовой пытке! «Велья»! Для этого уже специально доставили в Кастель Нуово из Викарии все необходимые орудия.

Смятение охватило друзей Кампанеллы. Что делать? Инквизиторы, несомненно, приложат все усилия, чтобы заставить Кампанеллу признаться в симуляции. Это была единственная возможность закончить процесс. Они будут пытать его с крайней жестокостью. Даже если он и останется в живых, то пройдут долгие месяцы, пока он снова сможет двигаться. Значит, все, что было достигнуто с таким трудом: и тщательно продуманные планы, и успехи в подготовке побега — идет насмарку! И именно теперь, когда со дня на день должен прийти из Калабрии ответ, который направит весь процесс по новому руслу.

Оставалось последнее средство: немедленно представить в трибунал написанные Кампанеллой «Защиты» и «Статьи о пророчествах». Пока судьи будут изучать их сложную аргументацию, в Неаполь спешным порядком будет привезен из Стило трактат «Испанская монархия».

3 июня Пьетро Престера передал через надзирателя письмо епископу Казерты. К письму были приложены «Защиты» Кампанеллы и «Статьи о пророчествах». Пьетро строил из себя простачка и уверял епископа, что только накануне вечером нашел их среди бумаг, оставшихся после Пиццони. На следующий день Дионисий Понцио, со своей стороны, направил судьям письмо больного Петроло, который обещал сделать новые важные разоблачения и требовал, чтобы его немедленно допросили. Но было уже поздно.

Члены трибунала, рассмотрев представленные документы, увидели в них теперь только очередную уловку Кампанеллы. Конечно, документы эти были очень важны, но сейчас дело шло не о политических симпатиях или антипатиях Кампанеллы, а о его симуляции безумия. Бесполезно возвращаться к вопросу о его виновности, пока не доказано, что он намеренно притворяется сумасшедшим.

Вице-король велел собрать письменные заключения врачей-экспертов о безумии Кампанеллы. Но судьи с этим не спешили. Сорокачасовой пытке они верили куда больше, чем любым экспертам.

Кампанелла проснулся рано. Утро было спокойным и солнечным. Как хорошо гулять в это время где-нибудь в лесу или сидеть у реки! Ему недолго пришлось любоваться безоблачной голубизной неба. Надзиратель, гремя замками, отпер камеру. Обычно так рано на допросы не вызывали. Да и по лицу Мартинеса не трудно было заметить, что готовилось нечто исключительное.

Томмазо привели в застенок. Ставни на окнах были полуоткрыты, и даже здесь было видно, что на улице стояло солнечное утро. Посреди помещения возвышался острый деревянный кол, над ним висел блок и множество веревок. «Велья»!

Несмотря на ранний час, трибунал был в полном составе. На этот раз нунций не прислал своего заместителя, а присутствовал собственной персоной. Мартинесу велели удалиться.

Допрос, как всегда, начался с присяги. Но сколько Кампанелле ни объясняли, что от него хотят, он все время непонимающе мотал головой. Присяги он так и не принес. Его принялись увещевать, чтобы он оставил свои выходки и прекратил симуляцию. В противном случае ему будет очень плохо!

Но все увещевания были напрасны. Кампанелла делал вид, что не может взять в толк обращенных к нему речей и бормотал о каких-то десяти белых лошадях. Он не слышал вопросов и отвечал невпопад. Нунций скоро нашел, что пора кончать бесполезную формальность и уговаривать злостного симулянта. Он приказал приступить к пытке. Когда служители схватили Кампанеллу, чтобы раздеть, он стал отчаянно вырываться и орал на всю камеру:

— Не прикасайтесь ко мне! Тот, кто меня тронет, будет отлучен от церкви! Прочь руки!

Он зря кричал. С него сорвали одежду и голого потащили к дыбе. «Велья» требовала от палачей определенного мастерства. Поэтому в Кастель Нуово пришлось пригласить из Викарии особенно опытного мастера заплечных дел — Джакопо Ферраро.

Когда Томмазо связывали, он продолжал отбиваться и кричал:

— Вяжите, вяжите хорошенько! Постарайтесь-ка меня сразу искалечить!

Ему подтянули кверху ноги и за вывернутые за спиною руки подняли при помощи блока над колом. Его снова увещевали во всем признаться. Он, рассеянно глядя на нунция, молчал. Тогда было приказано опустить веревку. Острый кол вонзился в тело. Палач действовал без излишней торопливости: преступника надо было пытать не час и не два, а подряд сорок часов.

Члены трибунала настаивали, чтобы Кампанелла оставил притворство, а он пуще прежнего нес какую-то ерунду. Он требовал, чтобы его целовали, потому что он святой, вспоминал Марфу и Магдалину, кричал, что умирает от боли в запястьях, называл себя патриархом, звал на помощь папу, который должен прислать ему приказ о крестовом походе, говорил о каких-то деньгах и приставал к членам трибунала, чтобы ему высморкали нос.

Нунций, епископ Казерты и викарий проявляли необыкновенную активность. Они то приказывали выше подтянуть Кампанеллу, то сильнее опустить его на кол. И все без толку! Упрямство этого человека выводило их из себя.

Окна были приоткрыты. Томмазо видел спину солдата, стоявшего в карауле, а когда инквизиторы ненадолго прекращали кричать, слышал голоса со двора. Иногда из-за стен Кастель Нуово до его слуха доносился шум порта. Мол подходил к самым стенам, и временами можно было разобрать крики на кораблях. Услышав звуки морского рожка, он воскликнул:

— Трубите, друзья, трубите! Здесь убивают Кампанеллу!

Он слабел с каждым часом. Сказывалась большая потеря крови. В ответ на вопросы он выкрикивал по-латыни бессмысленные, отрывочные фразы. А когда муки становились совершенно нестерпимыми, переходил на родной калабрийский диалект и звал мать.

Инквизиторы неистовствовали. Исход процесса целиком зависел от того, удастся ли им сломить Кампанеллу. Если они заставят его сознаться в симуляции, то быстро отправят как мятежника и еретика, «вторично впавшего в ересь», на костер. А если даже «велья» его не сломит, тогда скажутся напрасными все их продолжающиеся почти два года усилия. Выдержав пытку, Кампанелла «очистится от обвинений» и докажет этим, что он действительно сумасшедший. А сумасшедшего нельзя судить. Так он вырвется из рук палачей и избежит костра.

Маэстро Ферраро попытался несколько умерить пылкое усердие членов трибунала. Он указал отцам инквизиторам, что если они будут проводить эту затяжную пытку в бурном темпе, то деревянный кол быстро порвет внутренности и еретик, истекая кровью и не приходя в сознание, отправится на тот свет, не успев сделать разоблачений, которых от него ждут. Однако попы, потеряв самообладание, не вняли его совету. Они продолжали неистовствовать. То один из них, то другой подскакивали к посаженному на кол и твердили все одно и то же:

— Говори истину! Кайся!

А Кампанелла, как назло, молчал. Голова его упала на грудь, глаза закрылись. Ферраро больше часа проделывал над ним различные манипуляции и отливал холодной водой, прежде чем снова услышал стон из его уст. Инквизиторы усердствовали вовсю:

— Покайся! Очисти душу признанием!

Он вообще совершенно перестал реагировать на окружающее, только изредка стонал и звал мать. Так прошло все утро.

Первым не выдержал нунций. Он сказал, что пытка его измотала и он уходит обедать. Несколько часов спустя, сославшись на усталость, удалился и епископ Казерты. Викарий продолжал допрос. Помощники заменили у дыбы Джакопо Ферраро, когда он отправился перевести дух. Нунций, вернувшись, отпустил викария. Инквизиторы сменяли один другого, а на дыбе в неестественной позе, расчаленный во все стороны веревками, висел все тот же Кампанелла, и острый кол глубже и глубже впивался в его тело.

Надвинулись сумерки. Служители принесли свечи и закрыли ставни. Допрос продолжался…

Плотно поужинавший нунций со свежими силами принялся за дело. Он ругался и сыпал угрозами. Кампанелла молчал. На крепостной башне часы пробили полночь. Вскоре нунций ушел спать. «Велья» на самом деле была одной из самых тяжелых пыток!

Часть ночи Кампанеллу допрашивал викарий, вслед за тем епископ Казерты. Томмазо ни на минуту не оставляли в покое.

Прошло еще несколько часов. Епископ Казерты охрип, задавая вопросы. Но он ничего не достиг. Кампанелла запросил пить. Может, он скорее заговорит, если его хорошенько напоить крепким вином?

Он сделал несколько жадных глотков и отчаянно закрутил головой. Сумасшедший, а понимает, что вино развязывает язык! Палач силой разжал Кампанелле зубы и влил в рот целую кружку.

Епископ обрадовался, когда услышал, что Кампанелла заговорил. Но его торжество было преждевременным. Кампанелла по-прежнему нес какую-то ахинею, вспоминал родственников, болтал о женитьбе и, обращаясь к инквизиторам и палачу, восклицал с явной издевкой в голосе:

— Все мы братья!

Затем снова долгие часы из него нельзя было вырвать ни одного слова. Широко раскрытыми глазами смотрел он, не мигая, на пламя свечей. И молчал.

Под утро епископ Казерты от усталости едва держался на ногах. Он больше не вставал со своего кресла и вел допрос, сидя за столом.

Когда забрезжил рассвет, служители открыли окна. Утро 5 июня было ясным. Кампанелле казалось, что начинается предсмертная агония. Неужели и он, как большинство узников, умрет на рассвете?

Он дожил до часа, когда увидел солнце. В последний раз? Силы приходили к концу. Он видел на полу собственную кровь, и ему лишь оставалось удивляться, сколько ее в человеке. Среди стонов он повторял:

— Умираю, умираю… — Он кричал, но голос его был чуть слышен: — Не могу больше, не могу! Я мертв! — И после некоторого Молчания: — Умер…

Нунций вошел в камеру пыток бодрой походкой отменно отдохнувшего, здорового человека. Он был прекрасно выбрит и полон энергии. Каковы результаты? Уже больше суток, ни на минуту не прекращаясь, длится пытка, а Кампанелла и не думает признаваться! Его нечеловеческое упорство казалось сверхъестественным.

Нунций сам принялся за допрос. Его старания тоже ни к чему не привели. Разозлясь, он потребовал, чтобы палачи еще больше опустили веревку. Пусть у проклятого еретика хоть через горло выйдет острие кола!

Кампанелла потерял сознание. Холодная вода, которой его отливали, не помогала. Пришлось снять его с дыбы и развязать. Когда он очнулся, то попросил пить. Нунций велел дать ему вина. Неужели он готов скорее сдохнуть, чем признаться?

Нунций настаивал на продолжении пытки. Считалось, что на голодный желудок человек легче переносит «велью». Так накормите его! Когда Томмазо выпил три яйца, его снова вздернули на дыбу. Он совсем обессилел. Голова его то и дело падала на грудь. Нунций, плохо владея собой, подбежал к самой дыбе. Он обеими руками поддерживал сутану, чтобы не запачкать ее край об замаранный кровью пол. На его брань Кампанелла ничего не ответил, но его взгляд был полон такого беспредельного презрения, что нунций отвернулся.

Застенок являл собой страшное зрелище: исковерканное муками тело и забрызганные кровью орудия пытки. В середине дня нунций приказал привести Дионисия Понцио. Пусть знает, что его ждет, если он тоже не захочет покориться!

По раздражению инквизиторов Дионисий понял, что они до сих пор не добились желаемого. И поэтому ужасный вид Кампанеллы не устрашил его, а, напротив, преисполнил мужеством. Его стали допрашивать о записке, которую он подал в трибунал. Но он сразу заметил, что это пустая формальность. Инквизиторы хотели, чтобы Дионисий уговорил Кампанеллу кончить притворство и объяснил ему, что его упрямство ни к чему хорошему не приведет, поскольку Святая служба намерена добиться признаний любыми средствами.

О, Дионисий был превосходным актером! В былые времена он своими проповедями доводил женщин до истерик. Ему ничего не стоило в нужный момент заплакать или притворно грохнуться в обморок. Они с Томмазо слишком хорошо знали друг друга. Если кто и попадется на хитрость, это сами судьи!

Дионисий принялся многословно и пылко убеждать Кампанеллу раскрыть перед трибуналом всю правду. И вдруг тот утвердительно закивал головой. Недоумевая, судьи разрешили снять Кампанеллу с дыбы. Он потребовал воды. Ему дали напиться. Члены трибунала надеялись, что он начнет показания, но он неожиданно заявил, чтобы его отвели в нужник. Тут вмешался Дионисий и предложил свою помощь. Пусть лучше он сам, а не надзиратель, будет сопровождать Кампанеллу. Он использует это время, чтобы окончательно склонить его к раскаянию. Дионисий говорил с таким неподдельным жаром, что с ним согласились.

Они успели обсудить все, что было необходимо. Они не торопились возвращаться в застенок. За ними пришлось несколько раз посылать надзирателя, пока. Дионисий привел Кампанеллу обратно. Его посадили на скамью подле стола и начали задавать вопросы.

— Что вы еще от меня хотите?! — закричал Кампанелла и снова принялся нести какую-то околесицу.

Дионисий сокрушенно развел руками. Ничего не поделаешь, безумца нельзя уговорить, а фра Томмазо наверняка сумасшедший.

Его ударом сбросили со скамьи, поволокли к дыбе. Инквизиторы, казалось, сами теряют рассудок. Они подгоняли палачей и истошно кричали:

— Открой истину! Перестань лгать! Невыносимо было Дионисию смотреть на то, что делали палачи с Кампанеллой, но еще тяжелее было бы услышать из его уст хоть одно слово признаний.

Кампанелла не стонал. Казалось, он не чувствует боли. Взгляд его померк, и веки закрылись. Дионисий воскликнул в ужасе:

— Умер?!

Сколько палачи ни тормошили Кампанеллу, они так и не смогли привести его в сознание. Даже когда ему прижгли раскаленным железом пятки, он не проявил никаких признаков жизни.

Вызвали тюремного врача. Осмотрев пытаемого, он сказал, что, вероятно, очень скоро, через несколько часов, он умрет. Кол порвал кровеносные сосуды. Прекратить кровотечение не представляется возможным. Секретарь заканчивал составление акта о пытке. Пытка продолжалась целых тридцать шесть часов.

Джакопо Ферраро было приказано отнести бездыханное тело обратно в камеру. Он взвалил его на плечи и пошел по полутемным переходам. Лестница, по которой он поднимался, была очень крутой. Палач остановился, чтобы перевести дыхание, снял с плеч Кампанеллу и прислонил его к стене. И вдруг человек, похожий на труп, заговорил. Ферраро вздрогнул. На губах Кампанеллы появилась усмешка:

— Я не такой дурак, чтобы признаться в том, чего они хотели!

В словах умирающего палач явственно расслышал оттенок нескрываемого торжества.

Представляя трибуналу «Защиты» Кампанеллы и «Статьи о пророчествах», Пьетро Престера должен был доказывать, что они написаны, разумеется, до того, как бедный философ сошел с ума. Но почему он больше года скрывал эти важные бумаги от судей? Пьетро заранее вместе с Томмазо обдумал свои ответы. И когда 5 июня его вызвали на допрос, он знал, что говорить. Он играл под простачка, откровенного и несколько наивного. Он не скупился на слова, и его речи производили впечатление искренних.

Пьетро рассказал, что еще в прошлом году какой-то юноша просунул ему через узкую щель а двери листочки, исписанные рукой Кампанеллы. Что с ними делать? Юноша сказал, что фра Томмазо придает им очень большое значение и просит переписать их и сохранить. Пьетро исполнил эту просьбу. Одну тетрадь переписал Пьетро Понцио, а другую отправили в город, и знакомый земляк отдал ее писцу. Когда копия была готова, любознательный писец, не на шутку заинтересовавшись пророчествами, оставил оригинал у себя. Сам Пьетро мало что понимает во всех этих премудростях, поэтому он решил посоветоваться с Пиццони, которого считал ученым человеком. Пиццони, ознакомившись с рукописями, сказал, что в них много подозрительного, и не захотел их вернуть. Только после его смерти Пьетро случайно обнаружил эти рукописи в тюфяке, на котором скончался Пиццони.

Рассказ Пьетро было очень обстоятелен. Тщетно инквизиторы пытались его запутать, сбить, поймать на противоречиях. У него на все был готовый ответ. Ведь уже три недели, как умер Пиццони, а рукописи нашли только сейчас?!

Простодушный Пьетро с недоумением смотрел на судей. Что их так удивляет? Уж не хотят ли они сказать, что он должен был неизвестно ради чего наброситься на тюфяк, пока тот еще сохранял теплоту тела несчастного Пиццони?

Героическая выдержка, проявленная Кампанеллой во время «вельи», оказала решающее влияние на ход процесса. Все попытки быстро закончить следствие и отправить обвиняемых на эшафот окончательно рухнули. Санчес ни минуты не сомневался, что Кампанелла хитрый симулянт. Но как это теперь доказать? Он вспомнил, что врачи, которые еще до пытки вели за Кампанеллой наблюдение, так и не представили в трибунал своих официальных заключений. Может быть, они хоть в какой-то степени поставят под сомнение результаты «вельи», столь плачевные для обвинителей? Он разъяснил врачам пожелания вице-короля и поторопил их высказать свою точку зрения Пьетро Веккионе, один из самых знаменитых врачей Неаполя, читавший в университете теорию медицины, был очень осторожен. Он сослался на недостаточность наблюдений и одновременно высказал сомнение, чтобы здоровый человек мог так искусно симулировать. Он подчеркнул, насколько трудно прийти к определенному решению, и в итоге заявил, что, пожалуй, есть больше оснований считать Кампанеллу симулянтом, чем настоящим безумцем.

Второй из экспертов, Джулио Язолино, видный анатом и хирург, тоже воздержался от категорических суждений. Он ничего не может сказать наверняка, но полагает, что Кампанелла психически совершенно здоров и мастерски притворяется сумасшедшим.

Заключения экспертов не удовлетворили Санчеса. Да и какое значение могли теперь иметь эти неопределенные догадки, снабженные множеством оговорок, когда Кампанелла, перенеся страшнейшую пытку, тем самым неопровержимо доказал подлинность своего безумия?!

Санчес не хотел примириться. Неужели Кампанелла так и оставит в дураках и испанские власти и инквизицию? Прокурор продолжал следить за Кампанеллой, допрашивал врачей, надзирателей, солдат. Не выдал ли он себя чем-нибудь после пытки — насмешкой по адресу палачей или злорадным торжеством?

Неделя летела за неделей, а все старания Санчеса пропадали впустую. Наконец ему повезло. Заплечных дел мастер Джакопо Ферраро сообщил, что когда он после «вельи» на собственной спине тащил Кампанеллу обратно в темницу, тот не удержался и сказал: «Я не такой дурак, чтобы признаться в том, чего они хотели!»

Санчес ухватился за эти показания. Мало того, что Кампанелла скрывает истину, он еще нагло насмехается над своими судьями!

20 июля 1601 года Джакопо Ферраро пригласили в трибунал. Секретарь аккуратно запротоколировал его рассказ. Вот еще один пример гнусного притворства Кампанеллы! Правда, показания Ферраро имели существенный изъян. Когда палача спросили, кто, кроме него, слышал слова Кампанеллы, Ферраро ответил: «Никто». В темном переходе, где он остановился, чтобы перевести дыхание, они с Кампанеллой были одни.

Даже этот протокол звучал словно издевка. Фра Томмазо на самом деле не был так безумен, чтобы высказывать свое торжество в присутствии нескольких свидетелей!

Члены трибунала были убеждены, что Кампанелла искусно притворяется. Но, несмотря на это, Кампанелла, выдержав пытку, «очистился» от обвинений в симуляции и теперь в соответствии с законами юридически считался сумасшедшим. А это означало, что приговор по его делу не может быть вынесен до тех пор, пока к нему снова не вернется рассудок или пока он не умрет. В последнем случае он подлежал посмертному осуждению. Если еретика не удавалось сжечь живым, то в костер бросали его труп или даже кости, выкопанные из могилы.

Процесс затягивался до бесконечности. Документы, связанные с проведением «вельи», были посланы в Рим. Вице-короля скрутила тяжелая болезнь, и ему было не до Кампанеллы. В Неаполе стояла страшная жара. Епископ Казерты махнул на дела рукой и уехал отдыхать.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.