Глава 4

Глава 4

Через два дня меня вновь вызвали к Лаврентию Павловичу. Прежде всего, нарком попросил уточнить даты и места, где я имел встречи с фюрером, затем наркомвнудел указал мне на употребляемый в отчете термин — «угадывание внутренней речи».

— Мы называем эту способност «опознаванием», — сообщил он. — Давайте так и напишем?

— Нет, Лаврентий Павлович, это именно «угадывание». По дыханию, блеску глаз, потоотделению, непроизвольным жестам…

— Движению ушей, табачному дыму, — ехидно подхватил нарком. — Послушайте, Мессинг, здес не дураки сидят. Если при нахождении нужного предмета или загаданной страницы вы можете сослаться на потоотделение или непроизвольное движение мускулов, то как вы можете объяснить требование сложить номера двух страниц в энциклопедии? Прижками и гримасами индуктора? Чем здесь может помочь блеск глаз или потоотделение?

Это был удар под дых, но на этом нарком не остановился. Он решительно дал мне мысленную установку.

«Подойди ближе».

Я легкомысленно, даже с некоторой долей кокетства, сделал шаг в его сторону.

«Ближе».

Продолжая эту игру, я снисходительно придвинулся еще на шаг. Сократил дистанцию до минимума. Меня потешала мысль — если на основании такого рода «доказательств» он отважится сделать вывод о том, что я «распознаю» внутреннюю речь, я рассмеюсь ему в лицо.

«Сними с меня сапоги».

Мое лицо непроизвольно дернулась. Я с ужасом осознал, ему удалось загнать меня в ловушку.

Я мысленно проклял все на свете, в первую очередь себя, купившегося на простейший трюк. Удар был сокрушительный, мне оставалось только капитулировать и снять сапоги. Забыть о дистанции, о самоуважении, о самом себе, благородном и независимом?

Как бы не так! Не дождетесь.

Но с этого момента, чтобы я не говорил, какие бы не приводил научные доводы, Лаврентий Павлович ЗНАЛ. Он поймал меня на примитивнейшей провокации, до которой даже Вайскруфт не додумался. Вилли никогда не позволял себе хамить! Возможно, Вайскруфт полагал, что иметь дело с оскорбленным магом опасно. Наркомнуделу было плевать на опасность, он оказался храбрым человеком, ведь за его спиной стояла партия, из членов которой можно было делать гвозди. В прямом и переносном смысле. А может, дело вовсе не в партии, просто таким он появился на свет и по части принуждения людей к исполнению приказов ему не было равных в мире. В этом смысле никакие соображения деликатно-буржуазного свойства не отвлекали наркомвнудела.

Лаврентий Павлович доброжелательно ухмыльнулся. Я опознал — за этой гримасой скрывалась гениальная машина по производству исполнителей, точнее, рабов.

Впрочем, Берия и не скрывал своих мыслей. В его голове ясно читалась не совсем понятная по словам, но вполне доходчивая по смыслу фраза.

«Влип — не дергайся».

Неотвратимая перспектива нашего скорого сотрудничества оглушила меня. Единственное, чем я мог ответить дрессировщику экстрасенсов и телепатов, было покаяние и готовность услужить. Домогательства Вилли ни чему не научили простодушного Мессинга, это был грех, однако именно с помощью греха мне удалось разбудить строптивость.

Я членораздельно и громко выговорил про себя.

«Ни-ког-да!»

По-видимому, до него дошло. Ухмылка полиняла, нарком посерьезнел.

Вслух я спросил.

— Вы хотели что-то сказать?

— Хотел и сказал, — подтвердил Берия. — Я гляжу, ви большой хитрец, Мессинг?

— Это вы хитрец, товарищ нарком! — возразил я. — Куда мне до вас.

Берия внезапно посуровел.

— Не дерзите. Подготовьтесь. Возможно, вам завтра предстоит встреча с самим…

Он не удержался от кивка в сторону портрета, висевшего над столом.

Я никак не прореагировал на его жест. Нарком встал из-за стола, приблизился к окну и уже оттуда, разглядывая через стекло мрачноватую улицу Дзержинского, посоветовал.

— Мессинг, нам лучше держаться вместе. С моей поддержкой далеко пойдешь.

В попытке отвести беду и в силу присущей мне еврейской изворотливости, я согласился.

— Возможно и так. К сожалению, в начале своей творческой карьеры я дал слово, никогда не вступать на государственную службу, тем более иметь дело с секретными органами. Я дал клятву, что ни в коем случае не буду сообщать кому бы то ни было то, что мне удалось угадать во внутренней речи того или иного господина.

— Не ви первий, не ви последний.

— Возможно, но иначе меня лишат дара, а следовательно, и куска хлеба.

— Кто лишит? Назовите имена.

— Небеса. Точнее Адонаи, Элохим, Аллах, одним словом Создатель.

— Это поповшина самого черносотенного толка, — возразил нарком. — Ми отметаем ее с порога.

— Я полностью согласен с вами. К религиозным предрассудкам у меня отношение самое научное.

Он подозрительно глянул на меня, затем пожал плечами.

— Это ваша окончателная позиция? Что ж, это ваш вибор. Тогда ответте на вопрос, кто может дат гарантию, что ви не восползуетес своим даром во вред партии и государству?

— Есть такой человек.

— Кто же он.

Я промолчал.

Нарком не стал настаивать.

Я рискнул взять инициативу на себя.

— Я есть очень благодарен, если вы, Лаврентий Павлович, просветите меня, что именно хотят услышать от меня? Сами понимаете, в свете развернувшихся событий в Европе мнение какого-то Мессинга мало что значит. Я удивляюсь, зачем партии и правительству понадобилось знать о моих встречах с Адди Шикльгрубером? Какое отношение попытки Гитлера переметнуться с баррикады на баррикаду, стрельба по фрейкоровцам, умение заворожить людей своими речами или его острое желание заглянуть за горизонт, может иметь к катастрофическому разгрому Франции?

Нарком снял пенсне, протер стеклышки, потом водрузил их на переносицу и остро глянул на меня.

— Отказываясь сотрудничат, ви обращаетесь с просбой?

— Именно так, Лаврентий Павлович. Вы знаете, я не враг.

— Скорее, попутчик, — уточнил Берия.

— Даже если и так, ничто не мешает мне стать полноценным союзником.

Берия хмыкнул и примиряюще всплеснул руками.

— Не будем мелочны, Мессинг. От вас как от человека, лично общавшегося с главой германского государства, хотят услышать, каким образом… Или так, что помогло немецким войскам так молниеносно достичь Парижа? Иними словами, почему Франция пала? Что это, трюк? Удача? Или в руки фашистов попало неизвестное оружие, о котором мы ничего не знаем?

— Я не специалист по такого рода вопросам.

— Кто будет решат, специалист Мессинг или не специалист?! Ви или ми? Мой совет, не надо напирать на непобедимость Германии, мы тут тоже не лаптем ши хлебаем.

— Что мы хлебаем? — не понял я.

— Ши, ши, — поморщился нарком. — Суп такой, с капустой.

Я удивленно выдохнул.

— Не пробовал.

— И не советую, — его даже передернуло от отвращения. — Постарайтесь отвечат кратко, ясно, по существу. Не надо врат, все равно мы все о вас знаем, но и ссылатся на незнание тоже не надо. Отвечайте так — пуст толко сунутся, мы дадим им по зубам.

* * *

Немного больше мне удалось вытянуть из Финка.

Картина вырисовывалась самая безрадостная. На фоне провальной войны с Финляндией, успехи немцев выглядели до оторопи пугающими. Не только у высшего руководства, но и в армии, в головах представителей рабочего класса и колхозного крестьянства зародилась мысль — здесь что-то не так. Конечно, ни о какой мистике в круге первом и речи не было. Догадка сводилась к мнению, что у Гитлера появилось какое-то мощное, воздействующее на психику оружие. Этот вопрос в секретнейшем порядке активно дебатировался в военных и политических сферах. Чем иначе объяснить тот факт, что французы, даже не пытаясь принять бой, сдавались дивизиями. «Сам» не очень-то доверял подобным спекуляциям, однако будучи когда-то знаком с Гурджиевым не мог сбросить со счетов возможность некоего подспорья фашистам со стороны неизвестных науке, скрытых завесой тайны сил.

До остального я додумался сам. Не стану отрицать очевидное — не только додумался, но и выудил. Однажды, растворив окно в своем номере, уловил ароматную, наполненную самыми разнообразными размышлениями, струйку дыма. Я поспешил захлопнуть створки, направился вглубь комнаты, но знакомые географические названия, военные термины — «скоростные бомбардировщики», например, — и, что было притягательнее всего, сгустки ожесточенных, сумбурно-гневливых ругательств вернули меня к подоконнику. Я проклял себя за неуместное и крайне опасное в советской стране пристрастие к угадыванию чужих мыслей и чуть приоткрыл форточку.

Так и есть, «Герцеговина Флор».

Несколько ночей я вслушивался в рассерженный, с легким кавказским акцентом, говорок. Общая направленность долетавших мыслей не представляла секрета — речь шла о немыслимом по здравым меркам поражении Франции, но более всего Мессинга заинтересовала болевая точка, которая в те летние дни особенно досаждала таинственному индуктору. Незнакомец решительно отказывался признать, что скоропостижной кончиной Франции «фигляр» (так в кремлевском кругу называли Гитлера) сумел выбить почву у него из-под ног.

Чем гуще были струйки табачного дыма, тем отчетливее и живее перед умственным взором Мессинга рисовалась настольная лампа, из-под плоского ажурного абажура которой стекал (именно так!) мягкий свет, освещавший письменный стол и посасывающего трубку человека, восседавшего в кресле. Прямо виднелся громадный стол для заседаний, на нем читались наваленные грудой географические карты. Света там было чуть-чуть.

Незримый окуляр сдвинулся в сторону, и в поле моего зрения отчетливо очертились отделанные деревянными панелями стены. В правом углу, подальше от окна, вновь нарисовался заваленный бумагами рабочий стол. Четко обозначились пепельница, подстаканник с цветными карандашами, письменный прибор. Прорезалось усталое донельзя лицо хозяина кабинета. Время от времени он вставал и, покуривая, начинал расхаживать по кабинету. При ходьбе его контуры заметно размывались, всякое движение странным образом удваивало, а то и утраивало его очертания. Когда же индуктор, одетый в полувоенный прилегающий френч, галифе и мягкие сапоги, застывал на месте, отчетливо проступала ярость, с какой он взирал на разбросанные по столу документы. До меня с легким дребезжанием доносились гневливые ругательства — что делать с этой грудой информации, с начала года ворохом посыпавшейся на него и настойчиво доказывающей, что следующей жертвой агрессора станет владычица морей. В долетавшем до меня речитативе не было пауз, деления слов на фразы — только жесткие и яркие эмоции. Они гулко и болезненно отзывались в моем сердце. Оно колотилось как простуженное.

Для того чтобы воспроизвести мыленные речитативы, мне придется резать их на куски и исключительно для удобства чтения заполнять пропуски.

«О том же заявил и Гитлер в (последней речи) в рейхстаге, в которой он снисходительно предложил английским империалистам мир. За чей счет возможна (сделка)? Ответ сам собой. Разведданные, кажется, (кому кажется, зачем кажется, в каком месте кажется?) (подтверждают). Разве что без толку донесение военного атташе. Подвесить бы его (за яйца), темнит двурушник, наводит тень (на плетень). Ишь как завернул, якобы некий берлинский доброжелатель подбросил аннон(имное) письмо (с предупреждением) — Гитлер сменил азимут. Как он может сменит (азимут), когда Британия обосралась от страха, а английское правительство отдало (приказ) об эвакуации Лондона?!»

Индуктор вернулся к столу, еще раз перечитал сообщение.

«31 июля 1941 высшее военное руководство Германии было ознакомлено с решением фюрера напасть на Советский Союз. Доклад делал Гальдер, возражений не было».

[64]

Что это, преступная (слепота), сознательная попытка ввести (руководство) (страны) в заблуждение? С атташе (разберемся), кто он, на чью (сторону) работает. Но даже если недалеко от (правды), Иосиф, кто из нас сумасшедший? Скоро осень, шторма, (преимущество) британского флота (подавляющее). Не безумец же (он)? Вай-вай-вай, (а если) безумец?

Индуктор просмотрел еще одну бумажку. Поднес к глазам, я увидел.

«Потери немецкой авиации в небе над Англией превзошли все разумные пределы. На 15 июля сбито бомбардировщиков… истребителей…»

«А повернуть на восток, не расправившись с Англией, — это (не безумие)? Это взве-шен-ное решение??»

С высоты четырнадцатого этажа утверждаю, менее всего Мессинга занимали военно-политические аспекты этой проблемы. Меня мало интересовало, куда Гитлер нацелит свой следующий удар, кто и как скоро станет следующей жертвой — Англия или Россия? Трудно было поверить, чтобы мой берлинский знакомый, загодя объявивший себя «властелином территории тайны», настолько легкомысленно готов поддаться голосу сладкоголосого «изма»? Неужели с перерывом всего в несколько месяцев, «зовущий» заставит его рискнуть схватиться с кремлевским балабосом? Ведь они, хотя бы на время, подружились. Хотелось, чтобы их дружба продлилась как можно дольше.

Другое вгоняло в холодный пот — оторопелое, разъедавшее душу бессилие, испытываемое таинственным индуктором. Это в тот момент, когда личный «изм» уверил его, — ты, Иосиф, способен видеть всех и вся насквозь.

Ты разгромил оппозицию — (раз).

Ты построил (основы) социализма — (два).

Ты построил больше (всех) танков и самолетов — (три).

Ты превратил страну в единый военный лагерь — (четыре).

Ты принял закон о восьмичасовом (рабочем) дне — (пять).

Ты выпестовал смену продажным троцкистским (военспецам) — (шесть).

Нет такой (силы) способной обвести тебя (вокруг) пальца — (семь).

Готов дать голову на отсечение — это вовсе не было внутренним восхвалением! Это было последовательное, без тени улыбки, перечисление доводов, которые должны были открыть глаза любому обнаглевшему агрессору, который осмеливается тешить себя мыслью о возможности победы над Советским Союзом. Кто сможет совладать с таким набором достоинств?!

Следом донеслось разочарованное — как бы не так!

Бедный Иосиф выругался — цис рисхва (черт побери! груз.)?!

Я не мог отделаться от ощущения, что мой неведомый индуктор никак не мог содрать с себя какую-то чудовищно липкую паутину. Он не мог понять, с помощью какого невероятного трюка его заставили сойти с проторенной дороги «марксизма-ленинизма» и заманить в темный лес гаданий на кофейной гуще, в дебри самой дикой поповщины, бабкиных сказок, умозрительных, пропитанных реакционным мракобесием символов, самых невероятных контрреволюционных предположений.

Как им (удалось) обвести (его) вокруг пальца? Чем в таком положении может помочь «классовый анализ»?

Это было невыносимое для Иосифа состояние.

Должен признаться, облачко гнева, раздражения, матерных слов и каких-то непонятных восточных проклятий, связанных с каким-то «могетханом», недолго висело в кабинете. Хозяин как человек практический сумел справиться с обидой и разочарованием и, овладев собой, задался вопросом — если классовому врагу удалось увлечь его «за горизонт», на неизученное поле битвы, значит, надо найти специалистов, знакомых с «территорией тайны». Следовательно, ему нужен проводник, который помог бы ему разобраться в этой мешанине тайных знаков, предзнаменований, религиозных предрассудков, с которыми он расправился еще в самом юном возрасте, когда его с позором выперли из Тифлисской семинарии.

«За прелюбодеяние (Тхвери додэ…)».

Клянусь — это не мои слова! Этот грешок я выудил в облачке ароматного дымка.

Вот когда я струхнул окончательно. Даже рысцой отбежал на середину комнаты. Стоит только Лаврентию Павловичу, опытному заплечных дел мастеру, узнать, что по ночам я торчу у окна и что-то вынюхиваю, моя песенка будет спета. Причем, уверен, я исполнил бы ее на повышенных, вопящих от боли тонах. Будущее, всегда снисходительное ко мне, неожиданно ощерилось и убедительно продемонстрировало чудовищные клыки. Мол, знай наших…

До утра я не мог заснуть — курил в глубине комнаты.

Прозрение будущего является дорогой в ад, это вам ясно?

Это, надеюсь, всем ясно?!

С той ночи Мессинг, подключенный к табачному дыму, забыл о том, что такое сон. Затаив дыхание, я напряженно прислушивался к перебору подходящих кандидатур.

Местные гипнотизеры по определению не могли помочь Иосифу, потому что все они находились под колпаком у Лаврентия и, следовательно, были несвободны в своих выводах. Священнослужители, вплоть до самых истовых, соблюдавших все посты монахов, запуганы, масонов не осталось, последних розенкрейцеров расстреляли еще в тридцать четвертом году, психиатры из Академии медицинских наук замордуют вопрос до неузнаваемости. Он знал своих психиатров.

До моей кандидатуры Иосиф добрался в ночь с воскресенья на понедельник, когда ознакомился с представленной Лаврентием очередной сводкой. Хитрый и дальновидный наркомвнудел (а может, мстительный и зловредный?) вставил в документ о внутреннем положении в стране сообщение о том, что небезызвестный медиум закончил описание своих похождений (см. в приложении).

Индуктор задумался, глубоко затянулся, выпустил дымок, и спустя несколько мгновение я отчетливо учуял — «почему нет?» Этого хватило, чтобы я окончательно проклял тот день, когда появился на свет, когда сбежал из йешивы, когда красноармеец вытащил меня, мокрого и жалкого, на твердь земную, когда вступил в профсоюз работников искусств и продемонстрировал агитаторам из Минска свои сверхъестественные способности.

Включившись в работу, мысль кремлевского индуктора задалась вполне практическим вопросом, что достоверно известно об этом приблудном ясновидце?

Он заглянул в приложение.

«(Болван) Пономаренко прямо утверждает, что в этом провидце что-то есть. Берия валит (на других) — наркомвнудел только обращает внимание, что (невероятные) данные, поступившие на этого умельца из немецкой секции Коминтерна, имеют место быть.

А сам он проверял?

Оказывается, проверял. Вот оно, (пункт) пятый. Лаврентий сам участвовал «в мероприятиях по проверке, в результате которых выяснилось», что я не такая простая штучка, какой прикидываюсь.

Иосиф удивился, неужели этот заезжий магик сумел околдовать даже такого хитрожопого человека как Лаврентий?

Вот хотя бы это место: «…вызывающие доверие информаторы сообщают, что вышеназванный телепат лично встречался с Гитлером и имел с ним беседу на темы, связанные с поиском и овладением «суммой древних знаний», таинственным «первоначальным гнозисом». Речь идет о «наследии арийских предков». Также они обсуждали «реальность положительного результата поисков Святого Грааля, в котором Мессингу было предложено принять участие». Как Лаврентий смог пропустить такое! Оказывается, (с помощью) Святого Грааля можно проникнуть за «горизонт тайны» и овладеть «суммой древних знаний», доказывающих, что арийцы, то есть германцы, произошли из Атлантиды.

Если нацисты хотят (считать) Атлантиду своей прародиной, пусть считают, но причем здесь (вопросы) войны и мира? Того же «блицкрига», (например)! Разве можно всерьез (относится) к подобным байкам? Все эти данные вполне тянут на смертный (приговор) для всех участников этой провокации и, прежде всего, для (заезжего) псевдопровидца…»

Индуктор глубоко затянулся, выпустил легкое облачко ароматного дыма, затем прикинул — а нужен ли стране победившего социализма шарлатан, утверждающий, что знаком с тайнами непознанного? Псевдопровидец, собиравшийся отыскать Святой Грааль? Вопрос был политический, уводивший к более широкому обобщению — нужна ли вообще советскому человеку эта чертовщина?

«Нет, не нужна. Ее невозможно впрячь в самое светлое в мире учение, научно утверждающее, что материя первична, а дух вторичен. Значит, не нужен и мистик».

Вообразите, что творилось с моими мыслями, когда я, против своей воли пристегнутый к поиску мистического чуда, вынужден был выслушать собственный, еще не оглашенный в суде приговор. Я схватил пачку папирос. Жадно затянулся, со всей силой легких выдохнул струю в окно — пусть долетит до Кремля, пусть подскажет — шарлатан тоже человек. Ему хочется жить, трудиться, строить коммунизм.

Хвала материализму, классовой борьбе и апрельским тезисам! Хвала кремлевскому балабосу!! В вопросах пригодности того или иного объекта или его непригодности для мировой революции он никогда не позволял себе спешить. Он всегда делал паузу — минуты на две, на три. Иногда этого хватало, иногда не хватало.

Иосиф еще раз просмотрел мой отчет, затем представленную Лаврентием справку. На второй странице наткнулся на настораживающую деталь — эта подробность более всего карябнула по сердцу.

Один из близких к фюреру людей свидетельствовал, что Гитлер едва ли не на коленях упрашивал этого «виртуоза» примкнуть к движению и, помимо поисков Грааля, обеспечивать прогнозами на будущее его лично. Непонятно, в чем секрет такой странной привязанности?

Балабос принялся отчаянно дымить. «Ничего (себе) загадка?! Фантастика, а не загадка! А капитуляция Франции, (случившаяся через) полтора месяца после начала майского наступления — это не фантастика? Это всего лишь «блицкриг», не более?

«…могетхан!»

Игра словами всегда раздражала вождя. В этом пункте он был непримирим с юности. «Кто лучше всех играл (словами)? Троцкий. Кем является Троцкий? Опасным контрреволюционером. Он кого хочешь мог заболтать. Теперь они пытаются заболтать меня.

Не выйдет!»

«В этот (напряженный) момент, когда позарез (нужна) конкретика, достоверный анализ ситуации, ему подсовывают заезжего кликушу, так называемого медиума из самой опасной буржуазной прослойки — из артистов и писак. Объективности ради, этот провидец (из классово) подходящей семьи и во время революционных боев (в Германии) не прятался за чужими спинами — это плюс. Однако попытался соскочить с поезда, это более чем минус. Это непростительная ошибка. Но, случалось, партия прощала и куда более грубые ошибки.

Не спеши!

Кто он, этот (приблудный) маг?

Вел себя достойно, опыты забавны, даже интересны. В них что-то есть. В меру подобострастен, по-видимому, врет как сивый мерин, впрочем, на лжи партия его не поймала. Не надо спешить. Не спеши, Иосиф. Сейчас (не время) отмахиваться от любых, даже самых диких бредней, тем более когда идет речь о (внутренних) механизмах принятия решений в германском руководстве. Партия не простит подобного легкомыслия».[65]

Кремлевский индуктор решил уделить заезжему гастролеру несколько минут.

* * *

Встреч было две, обе состоялись на Ближней даче. О них нигде не упоминается, не сохранилось (надеюсь!) никаких письменных отчетов, чему я безмерно рад, так как спустя пятнадцать лет меня едва не приписали к числу «ярых сталинистов», подпиравших кровавый режим психологическими опытами. Кукурузник пытался пришить мне дело об участии в масонском заговоре, хотя, повторяю, Мессинг всегда с подозрительностью относился ко всякого рода розенкрейцерам и масонам, свихнувшимся на поклонении самым реакционным и отвратительным «измам», а также вразнос и в розницу торгующими не принадлежащими им тайнами. Дело ограничилось опалой. Мессингу запретили выступать в крупных городах, особенно в Москве, так что ему представилась уникальная возможность познакомиться с глубинкой его новой родины.

Я не в обиде на Хрущева, за такого рода ссылку. Она того стоила.

Во время первой беседы Сталин по большей части интересовался фактами моей биографии — откуда я родом, где бывал, какое у меня образование, что мне понравилось и что не понравилось в Стране Советов. Его куда больше занимали всякого рода курьезы, вроде происшествия в Эйслебене, чем мои встречи с Гитлером.

Мысли балабоса были неприкасаемы, причем, он не пользовался никакими мыслительными приспособлениями, разве что по ходу разговора дымок доносил до меня очищенные от примеси лишних слов, краткие, но емкие комментарии к моим ответам — например, «мудак», «не хватает нам своих оппортунистов», «врет как сивый мерин», «в проработку бы тебя, двурушника», «комсомольцам бы тебя на закуску». Про себя он откровенно посмеивался над «заезжим» оккультистом. Посмеивался над собой, доверчивым и наивным. Менее иронично он стал себя вести, когда я признался, что в советской анкете мне больше всего не понравилась графа «происхождение».

— В чем дело, Мессинг? — спросил вождь.

— Финк посоветовал написать «из бедной крестьянской семьи»?

— И что?

— Нашу семью трудно назвать «бедной». Скорее, «нищей».

Сталин заинтересовался.

— Отец лупил?

Я кивнул, потом признался.

— Шкуру драл. Если догонит…

Балабос чему-то засмеялся. Правда, эта легкая благожелательность ни на йоту не уменьшила его подозрительность.

Скоро эта игра ему надоела и он решил завершить встречу. На прощание придвинулся поближе и, ткнув трубкой мне в грудь, предложил свою помощь.

— Если вы, товарищ Мессинг, в чем-то нуждаетесь…

Я сознательно потянулся за дымком, попытался поглубже погрузиться в синеватое облачко знаний.

То, что я узрел, доконало меня. Под моими ногами разверзлась бездна — все та же грязная, мелко выкопанная яма в осеннем промозглом лесу. В ней даже тщедушному Мессингу не поместиться. Почему палачи, исполняя самый жестокий приказ, всегда позволяют себе лениться?

Далее наступила зимняя, свежая ясность. Предложение «помочь» являлось одной из самых коварных ловушек, в которую нередко попадали даже очень неглупые люди. Сталин, насколько мне стало известно, обожал финальные сцены примирения, будь то с Бухариным, Вознесенским или Павловым

[66]. Всех их после вынесения приговора привозили к вождю, где тот ласково общался с осужденными и как бы давал надежду на прощение. После чего, обнявшихся с вождем двурушников, поверивших в милосердии народной власти, ставили к стенке.

Предложение «оказать поддержку» являлось лучшим способом расколоть любого, даже самого осторожного и хорошо замаскировавшегося контрреволюционера. Попроси я что-нибудь для себя, значит, он имеет дело с мошенником, пекущемся о собственной выгоде. Заяви, что мечтаю принять посильное участие в строительстве коммунизма, но только где-нибудь поближе к Кремлю, окажусь лицемером, или, что еще хуже, вредителем. Откажусь от помощи — сразу ясно, двурушник. В любом варианте стенка обеспечена!

Как пробить его подозрительность?

Мессинг взял да ляпнул.

— Товарищ Сталин, я больше не могу жить в гостинице за чужой счет, питаться по талонам.

— Что же вы хотите? — удивился он.

— Хочу работать как все советские люди. Устраивать представления, объяснять зрителям, что тайны психики это тайны непознанного. Хочу из своего кармана оплачивать номер, платить за еду.

— Другими словами, вы нуждаетесь в средствах?

— Да. В заработанных средствах.

Сталин задумался, потом предложил.

— Так в чем дело? Отправляйтесь в сберкассу и попросите выдать вам… ну, хотя бы сто тысяч рублей. Если спросят, кто разрешил, ответьте, Сталин разрешил. Вы же гипнотизер и маг.

— Если вы разрешаете…

— Попытка не пытка, товарищ Мессинг.

* * *

Начальник охраны Ефимов и его шофер А. Кривченков — их фамилии я вычитал в протоколе, составленном на месте происшествия — довезли меня до города. По моей просьбе Кривченков остановил машину у первой встретившейся на пути государственной сберкассы.

Мы вошли в зал. Время было ранее. К контролеру стояла очередь из трех посетителей. У окна кассира, пожилого, нездорово худого человека, было пусто.

Я подошел к окну и протянул вырванный из школьной тетради листок, на котором еще в присутствии Иосифа Виссарионовича написал: «Прошу выдать 100 000 рублей Мессингу Вольфу Григорьевичу», подпись — Мессинг. Одновременно дал установку. Кассир внимательно перечитал написанное и попросил предъявить паспорт. Я протянул ему документ. Кассир тщательно сверил имя отчество и фамилию, затем отсчитал десять пачек по десять тысяч рублей. Я взял их и передал Ефимову. Начальник охраны и сталинский шофер приняли деньги и отнесли на стол, на котором клиенты обычно оформляют финансовые требования.

Лица у обоих стали полумертвые и бледные.

В зале было тихо. Когда я приблизился к столу, Ефимов послал Кривченкова за заведующей сберкассы, а сам сел составлять акт. Пришла заведующая, мы вчетвером подписались под документом о получении и приеме денег, после чего я попросил пригласить кассира.

Несчастный старик взглянул на сложенные на столе деньги и ознакомившись с актом, а также с моей бумагой, которую предъявила заведующая, потерял сознание.

Я поспешил вызвать скорую помощь. Бригада появилась на удивление быстро, вместе с нею в зал попытался войти милиционер, однако Кривченков, предъявив удостоверение, попросил удалить из зала посторонних и встать у дверей. «Никого в зал не пускать!» — распорядился он.

Врачи привели кассира в чувство, я поспешил попросить у него прощение. Ефимов в свою очередь пресек возмущение заведующей, обвинившей кассира в «ротозействе». Женщина позволила себе возразить и заявила, она обязана сообщить в «органы», на что Ефимов веско ответил.

— Мы и есть органы. Так надо. Никому не сообщайте, — и предъявил удостоверение.

После того как заведующая приняла деньги, и мне удалось убедить старика, что он ни в чем не виноват и никаких последствий этот «следственный эксперимент» иметь не будет, мы втроем — я, Ефимов, Кривченков — вышли на улицу и сели в машину. Комендант дачи и шофер сидели, словно воды в рот набрали — перепуганные, по стойке «смирно». Потом уже полезла всякая шелуха. Кривченков подумал — везет же человеку! С такими способностями и на работу ходить не надо.

Комендант прикинул — долго ли этот занятный иудеец будет ходить без охраны? Решил — нет, не долго. Через пару кварталов товарищ Ефимов оттаял и поинтересовался, куда меня «подбросить»? Я не сразу догадался, что он имеет в виду. По пути мы обсудили богатства живого русского языка. Мы сошлись на том, что, не зная его в совершенстве, трудно обеспечить мир во всем мире.

Расстались у входа в гостиницу. Сердечно пожали друг другу руки. Затаенный страх во взглядах сопровождавших меня сотрудников гарантировал, что балабос будет информирован точно и во всех деталях.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.