Глава 7. Он прикрывал убийство поэта

Глава 7. Он прикрывал убийство поэта

В биографии Есенина имя этого человека мелькает не часто. Приятель поэта, журналист, литератор, критик. Встретились они в Москве в 1918 году; знакомство переросло, по словам есенинского знакомого, «в теплую сдержанную дружбу». Он неоднократно писал о стихах лирика, правда, грубовато и свысока, но это не мешало им сохранять ровные отношения. Поэт, обладавший даром мужской дружбы, звал его Жоржем, в письмах передавал приветы, следил за его творчеством. В самом начале ноября 1925 года Есенин совершил весьма загадочную поездку в Ленинград. Рядом с ним был Жорж. Возвратившись в Москву, поэт в одном из писем упомянул его, видимо, вновь встречался, собутыльничал. В те дни у обоих жизнь складывалась крайне напряженно. Журналист не имел жилья, постоянной работы, перебивался небольшими гонорарами. Неприятности поэта в ту пору еще более тревожны: после сентябрьского шумного скандала в поезде «Баку — Москва» с партчиновником Юрием Левитом и дипкурьером Альфредом Рога. На душе у него было муторно-тоскливо — ведь судебные исполнители могли вытащить и из больничной палаты и доставить по адресу: 3-я Мещанская, 25. Выручил профессор Ганнушкин, земляк Есенина, славший жаждавшим расправы чиновникам отписки витиеватого медицинского свойства (опубликованы). О подлинном самочувствии его «подзащитного» говорят известные лирические строки: «Клен ты мой опавший, клен заледенелый…», «Не гляди на меня с упреком…», «Ты меня не любишь, не жалеешь…» и др. О дальнейшем все знают: последние прощания — вокзал — Ленинград — «Англетер» — четыре беспокойных дня… Утром 28 декабря комендант гостиницы чекист Василий Назаров, если верить официальной версии, каким-то хитрым способом открыл 5-й номер. Предстала жуткая картина: на трубе парового отопления, под потолком, висел труп Есенина. Домоуправ в тот же день кричал литераторам, прибывшим проститься с покойным, что не потерпит самоубийцу в «своем хозяйстве». Писатель Борис Лавренев приподнял коменданта за шиворот и выбросил в коридор.

.. И вновь замаячила фигура Жоржа. Это он, сообщали газеты, перед трагедией опекал Есенина, скрашивал беседами его одинокие вечера, а жена журналиста, Елизавета Алексеевна, уверяет, что в соседе души не чаяла, подкармливала, чайком потчевала, оберегала «буяна» от любого резкого шага.

Жорж — Георгий Феофанович Устинов (1888–1932). Сведения о нем скупы и схематично-казенны. Уроженец глухомани «Бурдуковская дача», что в Смольковской волости Нижегородской губернии, недоучка, матрос-босяк, напоминающий горьковского Челкаша, революционер-подпольщик, участник Гражданской войны, публицист («Правда», «Известия»), беллетрист, мечтавший стать «писателем для женщин», критик, не щадивший идеологической «контры». В его биографии заметны многие умолчания и загадки. Хотелось узнать о нем побольше, но, сколько мы ни бились, внутренняя сущность Жоржа оставалась кем-то тщательно спрятанной. И вот наконец после многих лет поиска человек «открылся». Найденное нами «личное дело» Г. Ф. Устинова[27] позволило не только проследить весь его бурный и зачастую неправедный путь, но и… прояснить тайну гибели Есенина. Однако все по порядку.

У нас в руках контрольно-финансовые отчеты (1925–1926) «Англетера» со списками его жильцов (более 150 человек). Листаем толстенный фолиант, датированный 15 октября 1925 г.[28] Среди квартирантов — чекисты, партийно-советские работники, нэпманы, деятели культуры. Например, артисты театра Вс. Мейерхольда, гастролировавшего в Ленинграде (Эраст Гарин, Владимир Яхонтов, Борис Захава). 25-й номер занимает сотрудник ГПУ Альберт Стромин (Геллер), позже, в 1928 г., следователь по «делу» так называемой Космической Академии наук. Интересная деталь: чекист жил по соседству с 5-м номером, а его занимал, если верить официальной версии, Есенин.

В октябрьском перечне постояльцев гостиницы имен Есенина и Устиновых нет и не должно быть, но все-таки появиться они могли, так как список был передан в финансовый сектор 24-го участка Ленинграда с большим запозданием: имеются декабрьские и январские (1926) пометки об отправке некоторым выбывшим жильцам извещений о налоге. Для нашей темы драгоценна приписка в графе — «№ 130». Здесь располагался Евгений Васильевич Кушников (человек с такой фамилией работал в Смольном). Примечание: «Сведений нет: убыл, не дав сведений. По свидетельству домоуправления, арестован». Подобные оговорки в списках «англетеровцев» — не редкость, за исключением, конечно, информации о задержании людей. Как правило, нет данных о постояльце — читай: явный или тайный сотрудник ГПУ. Дерзнем предположить, и Е. В. Кушников из той же «конторы». Заглядываем в справочник «Весь Ленинград — 1926» — целехонек «наш» товарищ, живет по такому-то адресу, «счетовод» — в те годы весьма распространенная «крыша» для бойцов невидимого фронта. Например, причастный к трагедии в «Англетере» чекист Ипполит Цкирия, управляющий домом № 8/23 по проспекту Майорова (здесь в кв. № 21 располагался загадочный «объединенный кооператив охраны»), тоже в свое время числился счетоводом.[29]

Именно в 130-й комнате, если верить официальной версии, проживала чета Устиновых. Этот номер многократно и без особой необходимости упоминался в воспоминаниях о последних днях жизни поэта. До апреля 1925 года здесь проводил досуг Лев Рубинштейн[30] (замечание домоуправления: «Без документов», то есть гэпэушник, и верить его воспоминаниям «На рассвете и на закате» (в них имеются страницы о есенинской трагедии) никак нельзя).

Наши подозрения в том, что Устиновых «прописали» не в рядовом, а в особом номере, подтвердились, когда обнаружилось, что в ревизорских бумагах нигде не значится № 131. Случайный пропуск? Нет! 131-й существовал, о чем свидетельствует чудом сохранившееся «Дело № 20 по инвентаризации гостиницы "Англетер". Начато 15 марта 1926 г.»[31] В описи подробно перечислены обстановка и вещи комнаты № 131, стоимостью 219 руб. 70 коп.

Предлагаем решение загадки: указанные два помещения, очевидно, были смежными и предназначались для особо доверенных лиц, использовавших отель для секретных операций. Потому-то в 130-й и «поселили» чету Устиновых. К слову сказать, в упомянутом инвентаризационном перечне названы все вещи «треклятого 5-го», в котором «обитал» Есенин.[32]

Теперь открываем гроссбух со списком жильцов «Англетера», датированным 14 апреля 1926 года[33] (отчеты составлялись дважды в так называемом бюджетном году). Ожидаем (уже не без скепсиса) встретить нужные нам фамилии. Странный список. Пятый, «есенинский» номер совсем исчез. Ранее, в период октябрьской проверки (1925), в этой комнате отдыхал от своей кооперативной суеты Георгий Крюков (площадь помещения — 7,17 сажени). Небезынтересно было бы знать, в какой день и час Крюкова попросили покинуть гостиницу. Пропущены и другие номера, фигурировавшие в октябре. Испарился 25-й с его хозяином Строминым-Геллером и т. д., но, главное, не помечен 130-й с Устиновыми.

Много и сумбурно написано о гостиничных встречах с Есениным. А вот уборщица Варвара Васильева (р. 1906), обслуживавшая 5-й номер (это доказывает знак красным карандашом в одном из списков квартирантов отеля) и проживавшая в 336-м номере, живым поэта не видела. Перед смертью она успела рассказать знакомой, как 27 декабря, поздним вечером, то ли с чердака, то ли из подвального лабиринта какие-то пьяные громилы тащили в 5-ю комнату чье-то мертвое тело. Собеседница В. Васильевой намеревалась поведать об услышанном участникам одной из есенинских конференций в Ленинграде. Женщину посчитали сумасшедшей и прогнали.

Изложенные выше факты не отдалили, а, наоборот, приблизили нас к «явлению Устинова». Странно, но до сих пор есениноведы не заметили, что его никто не видел при прощании с поэтом в 5-м номере гостиницы, в ленинградском Доме писателей, на железнодорожном вокзале при проводах гроба в Москву. Известны воспоминания по этому поводу литераторов Н. Брауна, И. Оксенова, В. Рождественского и других — Устинова они не упоминают. Ситуация более чем неловкая: назвался чуть ли не лучшим другом Есенина, опекал его, якобы сочувствовал ему, а стряслось горе — куда-то исчез!..

Жорж «засветился» во многих эпизодах «англетеровской» истории. Его упорно записывали в свидетели трагического происшествия десятки недоброжелателей поэта. Приведем еще один убедительный и весьма показательный пример: Устинова пыталась реабилитировать в своих «мемуарах» (опубликованы) его близкая знакомая Нина Гарина, хозяйка литературного салона, вдова политического авантюриста, ставшего драматургом, Сергея Гарина-Гарфильда.

Например, «свидетель» — Лазарь Берман, уличенный в 1918 году в сотрудничестве с германской разведкой (по информации архива ФСБ) и тогда же завербованный ЧК. Многие десятилетия его «свидетельства» служили доказательством пребывания поэта в «Англетере». В настоящее время бермановская фальшивка разоблачена.

Более достоверны воспоминания Павла Лукницкого, хотя и он сотрудничал с «органами». Его рассказ все-таки заслуживает внимания. В частности, описывая лицо мертвого поэта, он отметил в дневнике:«.. левый глаз — плоский: он вытек».[34] Известный нам оригинал посмертной фотографии Есенина это наблюдение подтверждает.

С Устиновым сложнее. Подозрения на него падали давно, но документов на этот счет не было. И лишь сегодня пришла пора неопровержимых аргументов. Начнем с показаний Жоржа участковому надзирателю Горбову. В «Протоколе опроса» читаем: «Место службы: Редакция "Красной газеты". Литературный сотрудник».[35] В действительности в ту пору его не принимала на штатную работу ни одна солидная советская редакция, и он вынужден был перебиваться случайными гонорарами. В «Красной газете» журналист тогда постоянно служить не мог, так как проживал в Москве «на птичьих правах», а в городе на Неве бывал лишь наездами, изредка печатаясь в «Красной». В ней ему снисходительно давали подработать, ибо помнили, что в 1922 году он был заместителем ответственного редактора[36] «Петроградской правды», а затем недолго трудился в «Красной газете» (утренний выпуск). Об этом мы знаем из его «Личного листка». Сам собой напрашивается вывод о фальсификации «Протокола опроса», о стремлении представить Жоржа ленинградцем. Тем самым в сознании обывателей. закреплялась официальная версия смерти Есенина. Правда, надо иметь в виду, что показания свидетеля не разглашались, а узнавали об этом люди из газет. Один момент в протоколе опроса еще более настораживает. Внимательно вглядываемся в подпись «очевидца» — ничего похожего на его подлинные автографы, которые нам хорошо известны.

В то время у Жоржа имелось более надежное временное пристанище — газета «Беднота», та самая, которую до 1924 года возглавлял Лев Сосновский, усердно рывший яму Есенину, видевшему в нем «маленького картофельного журналистика», одного из тех, которые «и впрямь стали отстаивать точку зрения скотного двора» (статья «Россияне»). Георгий Феофанович вращался в кругу именно таких типов. Среди них — критик Осаф Литовский, прототип Латунского в «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова. Прототип знал Устинова с 1918 года по совместной работе в «Известиях», в 1930-м дал ему следующую партийную рекомендацию: «С 1925 года т. Устинов во все время моего заведывания редакцией "Бедноты" работал в этой газете в качестве литературного сотрудника, разъездного корреспондента и ездил по провинции и в деревню по специальным заданиям и сотрудничал также в бюро расследования. <…> Много работал, причем я никогда не замечал, чтобы тов. Устинов в своей работе отклонился от генеральной линии партии. В последнее время тов. Устинов работает в качестве нештатного политредактора Главреперткома. Все его отзывы и рецензии о поручаемых ему пьесах свидетельствуют о правильной политической установке и идеологической выдержанности».[37]

Настоящее свидетельство Литовского окончательно убеждает: в декабре 1925 года Устинов не являлся штатным сотрудником ленинградской «Красной газеты», а милицейский «Протокол опроса» с приписываемыми ему показаниями — фальшивка.

В одном номере с Устиновым, утверждают есениноведы, жила его жена, Елизавета Алексеевна (родилась в 1897 году в Тверской губернии, в 1921 — м переведена из Центропечати в Наркомпрос, где служила секретарем секции беллетристики и поэзии). О ее почти материнской опеке поэта трогательно писали газеты. За ее подписью опубликованы воспоминания, идиллически рисующие отношения» «тети Лизы» и ее беспомощного подопечного; правда, «тетя» на два года моложе Есенина, но не стоит обращать внимания на мелочи, почитаем ее (?) заметки: «27-го [декабря 1925 года] я встретила Есенина на площадке без воротничка и без галстука, с мочалкой и с мылом в руках. Он подошел ко мне растерянно и говорит, что может взорваться ванна: там будто бы в топке много огня, а воды в колонке нет». Оказывается, чудак-поэт решил принять ванну, но заподозрил неладное и побежал жаловаться «тете Лизе». Милая картинка, если бы не одна любопытная деталь: в 5-м номере, как выше уже было сказано, ванны не было, что подтверждает инвентаризационная опись «Англетера», как не было и телефона, по которому якобы названивал поэт. Если верить «тете Лизе», то в номере Есенина не было ни чернил, ни чайника, ни других бытовых мелочей. Все это, мягко выражаясь, более чем глупые выдумки: в фешенебельном отеле постояльцы могли в любую минуту вызвать дежурного коридорного или горничную — они обеспечивали уют и порядок.

Не меньшее недоумение вызывает и статья за подписью Устинова: «Днем, перед роковой ночью, Сергей, когда мы были вдвоем в его комнате, нежно спрашивал меня про мою жизнь, сидя у меня на коленях. Спросил об одной девушке, о Р. П. И когда я ему ответил, он долго плакал, склонившись ко мне на плечо. <…> Сергей был совершенно трезв»[38].

Нам хорошо известен жесткий стиль публициста и беллетриста Устинова, не отличавшегося сентиментальностью. Бывший матрос-бузотер, подпольщик-конспиратор, задира-журналист не мог писать так слезливо-кудряво. Невозможно себе представить и «хулигана» Есенина, автора «Москвы кабацкой», рыдающим на коленях Жоржа.

Устинов не мог возражать против использования своего имени во всей этой грязной истории — его, дисциплинированного партийного бойца, особенно и не спрашивали.

Между тем у самого Устинова отношения с партией сложились плохо. В конце 1924 года зав. орготделом костромского губернского комитета РКП(б) Моисеев обратил внимание, что Георгий Феофанович, главный местный политпросветчик и страж коммунистической идеологии, не предъявляет партбилет и не платит членских взносов. О такой странности поставили в известность Центральную контрольную комиссию (ЦКК) при ЦК РКП(б). Устинов всполошился и направил своему близкому знакомому Емельяну Ярославскому (Губельману), секретарю ЦКК, доверительную записку:

Дорогой Емельян!

17 декабря 1924 г. я послал Вам по адресу ЦКК письмо с партбилетом. До сих пор я не имею никаких сведений. <…> С товарищеским приветом Г. Устинов, 6 февраля 1925 г.

Кострома. Советская ул., 1-й Дом Советов, к. № 38[39].

Ровно на две недели опоздал Георгий Феофанович. При участии «дорогого Емельяна» уже состоялось его исключение из партии, о чем свидетельствует следующий документ:

Дополнение к протоколу № 160

Постановления распорядительной части заседания Партколлегии ЦККРКП(б) от 26-1-25-го года. Слушали:

№ 3. У-80-4. Устинов Теоргий Феофанович, б[ывший] чл[ен]РКП(б) с 191 7года, З6 лет, самообразование в размере средней школы, сын крестьянина, по специальности литератор, журналист. При царизме арестовывался и сидел в тюрьмах около 2-х лет. Занимает должность губинспектора по делам печати и зрелищ и завед[ует] Губполитпрос-ветом г. Костромы.

Механически выбыл из РКП(б) в 1921 г. по семейным обстоятельствам. Чистку в 1921 г. проходил в Москве, переписи и проверку не проходил, членских взносов не платил. Просит снисхождения и восстановления его членом РКП(б) со старым стажем.

Доклад т. Штальберг.

Постановили:

За. — Считать т. Устинова Г. Ф. вне партии, как механически выбывшего.

Председатель парттройки Щарт] Щоллегии] ЦККРКП (б) [А.] Сольц.

Секретарь ЦККМ. Шкирятов[40].

В «деле» имеется еще один документ, подтверждающий «механический» выход Устинова из партии «по семейным обстоятельствам»[41]. К бумагам приложена его «Автобиография» (6 октября 1930 г.)[42]. Полистаем ее.

Отец будущего публициста родился в деревне Гордеево Семеновского уезда Нижегородской губернии. Отставной солдат из крестьянской семьи строгого старообрядческого толка (очевидно, последнее обстоятельство способствовало сближению Есенина с Жоржем). Мать — православная батрачка-сирота. Брак был заключен без благословения родителей, поэтому молодые ослушники не получили ни гроша и бежали от старообрядческого гнева под защиту купца Бугрова на его «дачу» в Смольковской волости Балахнинского уезда, где в лесной сторожке и родился Георгий.

Начатки грамоты бойкий мальчик получил в церковноприходской школе, затем продолжил образование в Кантауровском второклассном училище (Семеновский уезд). Заведовал им священник Федор Смирнов, по определению Жоржа, «хищник, картежник и пьяница»[43], третировавший воспитанников Законом божьим. Однажды несдержанный на язык Устинов вслух обвинил батюшку в присвоении денег, отпускаемых мальчикам на обеды («Каша ушла попу на штаны»). Строптивца изгнали из училища.

Верить Устинову на слово нельзя. По моде тех лет он революционизировал биографию, создавая себе ореол мученика «проклятого царизма». В одной из героинь Мельникова-Печерского, раскольнице Устимовне, он видел свою бабку, якобы послужившую писателю прототипом. Богохульство и разболтанность выдавал за юный социальный протест. В другой автобиографии был ближе к правде; так, вспоминая кантауровский интернат, писал: «…там решили меня напихать катехизисом, как мешок опилками, но в этом училище за незнание Закона божьего был изгнан из общежития, а обидевшись… взял да ушел совсем из учебы»[44]. Он так и остался недоучкой. Пересоздавал он свое прошлое с заразительной верой в собственные фантазии, выпячивая в угоду времени выгодные и пряча темные страницы жизни. Примечателен его ответ на один из вопросов анкеты (1925) при рассмотрении «дела» об исключении из партии: «Освобожден [от участия в войне] как спецжурналист по ходатайству "Правды"»[45]. Работник же ЦККпометил: «1915. Скрывался от военной службы»[46].

С 17 лет малый босячествовал. Плавая матросом по реке Белой на пароходе «Братья Плехановы», затеял бузу, за что был выброшен за борт. Год за годом, не утруждая себя настоящим трудом, тянулся к политической кормушке.

Его эстетика — мешанина вульгарного социологизма (Келтуяла, Коробка, Фриче и т. п.), сдобренная чтением зарубежной и русской классики. «Я — язычник, аморалист, — . похвалялся он, — способный преклоняться перед Байроном, Уайльдом, Г. Манном, из русских ценю Лермонтова, Бунина, А. Куприна и терпеть не могу бытовиков, всех в один голос подражающих Максиму Горькому»[47].

Когда вышли антибольшевистские «Окаянные дни» Бунина, а Куприн выступил с серией злых антиленинских очерков, Жорж поспешил их предать проклятию (автора «Деревни» он назвал «виконтом де Буниным» — «Красная газета», 1926,18 января).

Руководящий устиновский постулат: «…у художника его стиль (форма) всегда и неизбежно, решительно без всяких исключений, является отражением его классового самосознания». Знакомая песенка. Под ее обязательное сопровождение он, своего рода следователь Пролеткульта по: особо важным литературным делам, выставлял баллы Есенину. Так, Пугачев из одноименной поэмы превращался в «синоним оппозиции по отношению к пролетарскому государству». Поэт, по его мнению, «…совершенно отрекся от своих "большевистских" заблуждений. Рязанский кулак может спать спокойно. Сын вполне оправдал его доверие», ему «…сладок запах отцовского навоза». Признавая! талант автора «Пугачева», критик вешает на него ярлык собственного изобретения — «…самый неискоренимый психобандит», который «плюнул на социализм» («Литература наших дней». М., 1923). Согласитесь, так грубо не мог написать «лучший друг», каковым без устали представляли есенинского знакомого:

Мы задерживаемся, может быть, излишне подробно на; Устинове потому, что, во-первых, многие факты его жизни раскрываются впервые, во-вторых — и это важнее, — они; пригодятся будущим исследователям гибели Есенина.

… 1905-й год пришелся Жоржу «в масть». Он отрастил длинные, «нигилистические» волосы, обзавелся револьвером, уснастил свою речь словечками «диктатура», «гегемон», «эксплуатация», вступил в социал-демократическую: группу городка Городец. Его революционную физиономию, обтесывали более подкованные друзья — В. Рюриков, сын: врача, и Иван Абоимов, портной. Они разбрасывали зажигательные листовки, организовывали горластые митинги. Из эсдека выковывался отчаянный боевик, готовый крушить «черную сотню», полицейских и всех, кто противится > «новой жизни». Результат — трехмесячное заключение в Балахне. Здесь началась его журналистская карьера в газетке «Судоходец» (редактор Ф. П. Хитровский). Вместе с ним приобщался к печатному слову Иван Михайлович Касаткин, будущий писатель. Он успел уже познать подполье, аресты, совершить не один побег (одно время скрывался в Нижнем Новгороде на квартире отца небезызвестного Генриха Ягоды). Как видим, есенинские приятели — давние знакомые, но если в Жорже поэт видел застольного собеседника, то в «дяде Ване» — по-домашнему родственного человека.

Испытав бури Гражданской войны и послужив в ЧК (было и такое), Касаткин все больше разочаровывался в революционной катавасии, тяготился партийно-журнальной работой; несмотря на суровый пройденный путь, он оставался наивным и непосредственным, что, возможно, сближало его с Есениным. Часто хлопотал за знакомых и незнакомых людей, пристраивал чьи-нибудь рукописи в журналах и газетах, заступался за обиженных, толком не зная их духовной сути. В октябре 1926 года, спасая дружка, дал ему партийную рекомендацию: «В своих печатных работах," — писал Касаткин, — (как критик литературный и как беллетрист) тов. Устинов был и есть, на мой взгляд, правильным марксистом»[48].

Касаткин едва ли не последний, кто видел Есенина перед его бегством из Москвы. Процитируем отрывок из письма (16 января 1926 года) Ивана Михайловича литератору Ивану Вольнову, бражничавшему с поэтом в день его переселения в Ленинград: «Почти накануне отъезда он (Есенин. — В. К.) был с женою у меня в гостях, мы выпили, он мило плясал, помахивая платочком…»[49] «Дядя Ваня» терялся в предположениях о причинах смерти своего друга («У меня сотни догадок о его конце»), пытался понять мотивы полярного отношения людей к свершившейся трагедии («…тут, мне кажется, скрещиваются некие шпаги…»). Во многом Иван Михайлович был антиподом Георгия Феофановича, железного рыцаря пера, продолжавшего и в мирной жизни оставаться конспиратором.

Школу большевистской публицистики он начинал постигать в Белоруссии: «С апреля 1917 г. минской организацией большевиков [я] был вызван с фронта в Минск, — писал он в "Личном листке" (20 марта 1922 г.), — где стал заведывать отделом информации партийного органа "Звезда"»[50]. Затем редактировал «Советскую правду», газету исполнительного Комитета Западной области и Фронта (Облискомзап). Вот лишь два образчика мышления Жоржа в тот период. Первый: «А про Русь отдельный сказ. //Исключительный приказ: //Если кончится война, — //Чтоб Гражданская была». Подпись Георгий Фанвич, то бишь Устинов («Советская правда», 1917,18 декабря). Второй пример — в том же номере газеты: «Как бы ни вопили социал-патриоты, они все-таки должны признать, что большевизм спас человечество от продолжения кошмарной бойни».

В революционной колеснице он был далеко не последней спицей: его хорошо знали Троцкий, Молотов, Каганович, Крупская, Мясников, Ярославский, Лебедев-Полянский и многие другие, чьи имена сегодня звучат уже не так громко.

Наши наблюдения, надеемся, уже дали достаточно оснований подозревать Устинова в причастности к кровавой «англетеровской» истории. Но все наши факты и аргументы, хотя и важны, однако, признаемся, мозаичны. Был нужен документ, который бы окончательно заставил устранить сомнения. И вот, наконец, он нашелся! Ниже публикуем его впервые.

Центральная Контрольная Комиссия РКП(б)

Член ЦКК ПАРТКОЛЛЕГИЯ

Если он не спился и действительно разошелся с женой, то я с вами согласен. П. Смидович [подпись].

Запросить дело тов. Г. Устинова из Костромского Губ-кома и из ЦК (есть в обоих местах).

22 декабря [1925 г.]. [А.] Сольц [подпись][51].

На заседании Партколлегии ЦКК два его видных члена обменялись мнениями по поводу очередного заявления Георгия Фофановича о восстановлении в РКП(б). Первое суждение принадлежит Петру Гермогеновичу Смидовичу, известному партийно-советскому деятелю. Второе — не менее видному товарищу — Арону Александровичу Сольцу. Обоих, кстати, великолепно знал Устинов. Его будущее членство складывалось как будто благополучно: хоть и пьяница, но, кажется, не безнадежный, с женой развелся — не по-коммунистически это, однако, ладно, бывает (о разладе в его семье — позже). Но в итоге не завладел-таки Жорж заветной красной книжечкой, в конце концов Партколлегия ЦКК ему отказала. В 1930 году он сам разъяснил причину отказа, обратившись по тому же вопросу к Президиуму XVI съезда ВКП(б) (копия— бывшему соратнику по революционной борьбе, заведующему Агитпропом В. Г. Кнорину): «Только недавно я сумел опомниться от того, что проделал со мной Сольц из ЦКК, сводя, по-видимому, личные счеты». Далее идет рассказ Устинова, как еще в 1919 году, когда он работал в «Правде», влиятельный Арон Александрович с трибуны Пленума Моссовета заявил, что центральная партийная газета «политически безграмотна». Отстаивая честь редакционного мундира, Устинов возмутился. Возник переполох. Сольц вынужден был извиниться за вгорячах сказанные слова. Но с тех пор возненавидел выскочку и мстил ему. «Мое заявление в ЦКК, — повторяет обиженный проситель, — дало ему возможность свести со мною личные счеты; ибо на обоих заседаниях ЦКК председательство вел Сольц, и только он задавал мне вопросы в неизменно грубейшей форме и грубым тоном»[52] (курсив мой. — В. К).

Первое заседание Партколлегии ЦКК по поводу заявления Устинова состоялось 25 января 1925 года (26-го постановление подписал Е. Ярославский), второе же — 22 декабря 1925 года! Долго продолжалось разбирательство, и, надо сказать, в первую очередь виноват в этом сам Устинов. Он никак не мог оправиться от январской экзекуции и только 16 мая 1925 года решился продолжить свой натиск на несговорчивую ЦКК, вновь обратившись туда с просьбой[53]. Написал жалобу и… исчез.

Партбюрократы-контролеры разыскивали его в Москве, Костроме, где он оставил недавно службу, — все тщетно. Безработный и бездомный Жорж не объявлялся. Тогда заведующий бюро Президиума ЦКК Тронин обратился в «Правду» — случай беспрецедентный — с просьбой дать следующее объявление: «Партколлегия ЦКК просит тов. Устинова Георгия Феофановича, бывшего губинспектора по делам печати и зрелищ гор. Костромы, зайти к следователю тов. Штальберг (Ильинка, 21,2-й подъезд, 3-й этаж, ком. 318) 16 июля сего года от 9 до 2-х час. дня»[54]. В ответ — молчание, как в воду канул. Наконец появляется на Ильинке, отвечает на вопросы Штальберга и… вновь исчезает. След его в «деле» обнаруживается через два с лишним месяца, 7 октября 1925 года, когда он соизволил напомнить о себе собственноручной запиской в секретариат ЦКК: «Выписку прошу выдать подателю сего Римме Петровне Подашевской»[55].

Где он все это время находился? Почему периодически пропадал? Кто такая Р. П. Подашевская? Немного терпения, загадки исчезнут, а ответ на одну из них читатель, вероятно, уже нашел: Устинов крепко и надолго запил. Намного важнее сейчас вернуться к многозначительной дате «22 декабря», ко дню второй проработки Устинова в ЦКК.

Напомним: Есенин отправился в Ленинград 23 декабря 1925 года. Согласно официальной версии, Жорж уже давно жил-поживал в «Англетере». Когда же он успел опередить поэта? Трудно представить, что сразу же после заседания ЦКК, на котором его «измолотили», он ринулся на вокзал, успев захватить с собой жену (?). Да и сам Устинов в опубликованных воспоминаниях часто путается, к примеру, сообщает, что к декабрю 1925-го в «Англетере» он «…жил уже несколько месяцев». Приведенные выше факты и другие материалы неопровержимо доказывают: лжет Георгий Феофанович!

Итак, в «Англетере» обитал призрак Устинова. Может, «мальчика-то и не было», говоря крылатыми словами М. Горького из романа «Жизнь Клима Самгина»? А была ли «девочка», супруга Георгия Феофановича? Излишний вопрос. Елизавета Алексеевна в ту пору уже явно не жила с мужем. Он, видимо, сам признался Партколлегии ЦККо разводе с ней. Вспомним фразу на бланке ЦКК Петра Смидовича: «Если он не спился и действительно разошелся с женой, то я с вами согласен». Из контекста следует: наверняка брак был расторгнут. Теперь понятно, почему написанные кем-то за «тетю Лизу» воспоминания не содержат ни строчки ее собственных наблюдений, а лишь повторяют письмо сексота ГПУ Вольфа Эрлиха к Валентину Вольпину (28/ХII 1925)[56].

Несомненно, Елизавета Алексеевна хватила лиха с Георгием Феофановичем. Уверены, отыщутся материалы, которые раскроют, увы, печальную судьбу этой женщины; что-то, может быть, будет сказано и об их сыне Борисе (р. 1919), канувшем в неизвестность.

Кляузная «семилетняя война» (1924–1931) Устинова за обладание партбилетом сопровождалась постоянным мотивом: «Механически выбыл из РКП (б) в 1921 году по семейным обстоятельствам». В вину ему также ставилась неуплата партийных взносов. Неудачник защищался (16 мая 1925 года): «Не платил я их потому, что около трех лет был постоянно болен и имел отпуски через врачебную комиссию ЦК. Кроме того, по исключительно тяжелым семейным обстоятельствам я вел ненормальный образ жизни, который способствовал моей болезни»[57].

Он страдал туберкулезом, начало которому дала «испанка», подхваченная им в 1918 году во время боев под Казанью («Автобиография»). 11 марта 1922 года он обратился к секретарю ЦК РКП(б) Михайлову с просьбой отменить постановление Оргбюро ЦК (10/111922) о направлении его в Северную Пальмиру заместителем главного редактора «Петроградской правды»: «Не возражая против командировки вообще, я все же не могу не протестовать против посылки меня в Петроград как больного туберкулезом..»[58].

В Петрограде Георгий Феофанович был приметной личностью. Его благосклонности искали литераторы и журналисты, хаживал он в «Асторию» (1-й Дом Советов), в квартиру-салон Сергея и Нины Гариных-Гарфильдов, знался с местным начальством. Поэтому многие в городе не удивились, когда в 1925-м его имя всплыло в связи с «делом Есенина».

В трагические для поэта дни Устинов вел «ненормальный образ жизни»: заливал вином горечь исключения из партии, исчез из поля зрения родственников, бывших сослуживцев и просто знакомых. Пока неясны его «тяжелые семейные обстоятельства», о которых можно лишь предполагать: разлад с женой или ее болезнь? Что-нибудь с сыном?..

Оставалось последнее спасительное средство — бутылка. К ней он прибегал и раньше, и много позже. В 1930-м, обращаясь в Президиум XVI съезда ВКП(б), исповедовался: «У меня был тяжелый недостаток, я пил, но вот уже год, как я прекратил это дело, много работал, написал целый ряд книг… но не могу больше работать вне партии. Я прошу у Вас сердечного товарищеского совета: как мне быть? Я чувствую, что я сам виноват во многом, но в то же время чувствую и то, что со мною поступили слишком строго, чтобы не сказать несправедливо»[59].

Да, многого он не понимал, хотя кичился своим знанием политической истории («Знаю Каутского, Плеханова, Маркса, Ленина…»)[60]. Увы, он не видел, что всю жизнь являлся послушным орудием в чужих руках. Он так и не протрезвел от долгих запоев и пленивших его ленинских идей. Проморгал он и перемены, обозначившиеся на XIV съезде РКП (б) (декабрь 1925 года), когда его вчерашние политдружки получили мощный пинок Сталина. Устинов не заметил, как оказался между двух огней: позади вконец истлевавшая идея мирового пожара, который он с таким фанатичным воодушевлением раздувал, впереди — новые социальные веяния, казавшиеся ему холодными и искусственными. «Свои» его забыли, «чужие» — не принимали. Психологически он остался подпорченным продуктом военного коммунизма.

В 1925 году Жорж не имел в Москве даже собственного угла. Надеемся, нам удалось доказать: в декабре он не проживал в «Англетере». Где же обретался? Ответ на этот вопрос дает следователь ЦК К Штальберг, проверявший 16 июля благонадежность бывшего члена партии. В протоколе опроса более 20 пунктов, из него узнаем: он вернулся из Костромы в столицу в мае, пробавлялся литературными заработками (в феврале-марте 1925 года в «Новом мире» была напечатана его повесть «Черный ветер», выход которой заметил Есенин. — В. К). Тот же источник указывает временное пристанище Устинова: Москва, Малый Палашевский переулок, 7, кв. 24 (телефон 1-98-43)[61]. Пришлось покопаться в старых московских справочниках, чтобы разыскать хозяина указанной квартиры. Нашелся: Петр Александрович Подашевский, журналист, маленький литератор, выступал в печати под псевдонимами «Аш», «Ашевский», «А. Сергеев» и др., автор беллетризованных пропагандистских брошюрок («Там, где умирают с голоду» и проч.) в серии «Библиотечка малограмотного». Серия издавалась Политуправлением Киевского военного округа в самом начале 20-х годов, что дает основание думать о службе там Подашевского в качестве одного из комиссаров-агитаторов. Но для нас интереснее тот период его красноармейства, когда пути Подашевского и Устинова пересекутся (учитывая почти детективный характер нашего сюжета, обнаруженный факт «припрячем» и вернемся к нему позже).

Внимательный читатель, конечно, заметил, что фамилия Подашевского уже мелькнула в связи с партийным сутяжничеством Жоржа. Но все-таки напомним: страдавший от бесчленства в РКП(б) Георгий Феофанович 7 октября 1925 года просил секретариат ЦКК выдать заключение об уготованной ему участи Римме Петровне Подашевской, полагаем, дочери приютившего его человека. Его отношения с ней нам неизвестны, но можно догадываться: она знала какие-то устиновские секреты.

Нашего «героя» связывала с П. А. Подашевским не только профессия журналиста, но и совместная служба в «Известиях» в 1918-м и 1920–1922 годах — им было о чем поговорить. Петр Александрович, лет на десять постарше Устинова, представлял для него несомненный авторитет: ездил, плавал и летал по Союзу, выполнял ответственные поручения Совнаркома, нередко бывал за границей, где встречался с представителями Коминтерна. Его смерть 9 декабря 1926 года заставляет о многом поразмыслить. На следующий день «Известия» поместили некролог о своем верном сотруднике, в котором, в частности, сказано: «Его увлечение новым строем было подлинное и крепкое. Ему служил он своим пером не за страх, а за совесть».

Возможно, конечно, смерть Подашевского наступила после «продолжительной болезни», о чем сообщили «Известия». Но уж слишком эта кончина вписывается в общую длинную череду внезапных смертей коминтерновцев после XIV съезда РКП(б). Подмечено: повальный мор в 1926–1927 годах напал на так называемую ленинградскую оппозицию курсу Сталина. В тот послесъездовский период, например, один за другим ушли в небытие сотрудники «Красной газеты» Гарин-Гарфильд, Гусев, Бразуль-Брушковский, Фарфель, Янкелевич и другие.

Теперь, когда в общих контурах портрет Подашевского ясен, заглянем на минутку в его квартиру в Малом Палашевском, 7, но не для того, чтобы поскорбеть о хозяине и посмотреть, как он жил. Есть эмоциональная потребность взглянуть на стены, в которых с 27 (28) декабря 1925 года дрожал предавший поэта Устинов. Может, и не дрожал, а хлестал до бесчувствия водку, а протрезвев, хватался за свежие газеты и узнавал, как он заботился в «Англетере» о «даровитом несмышленыше» Есенине. Наверное, именно сюда, в эту квартиру, сразу же после гибели поэта явился некто, передавший Устинову приказ всемогущего деятеля: помалкивать и никуда не отлучаться. Разумеется, вероятно, было обещано скоро поправить его жилищные, финансовые и партийные дела. Выйти на улицу, не вызывая подозрений, он мог только после похорон Есенина. Почему-то никто из исследователей не обратил внимания на то, что его не видели не только при прощании с телом поэта в Ленинграде, но и в Москве. А ведь официальному «опекуну» Есенина надлежало, сообразуясь с элементарной моралью, стоять в почетном карауле у гроба покойного в Доме печати!

Что заставило его навечно предать свое имя проклятью, не пожалеть репутации и будущего сына Бориса? Глубоко спрятанная к поэту зависть? Долг коммуниста, пусть и временно обиженного, обязанного пресечь любую контрреволюцию, будь то антисоветчина или попытка бегства из СССР? Желание получить очень нужные ему тогда сребреники? Страх, животный, непобедимый страх — вот что, на наш взгляд, явилось движущей внутренней пружиной нравственного падения. Его память наверняка хорошо сохранила кровавые сцены Гражданской войны, особенно те, когда за малейшее неподчинение приказу виновный немедленно карался смертью. Теперь пришла его очередь. Не подчиниться было невозможно: приказ отдавал человек, одно слою которого еще недавно приводило в движение целые армии. Разумеется, требовали помочь Советской власти наказать бежавшего от суда преступника, изменившего идеалам Революции. Не скажешь же темным массам, что их любимец стихийно, под воздействием минутных настроений (с поэтами это часто случается), переметнулся в стан врагов народа. Георгий Феофанович, возглавлявший в «Известиях» отдел «В стане контрреволюции», должен помнить, что возмездие за измену великому пролетарскому делу неотвратимо. Партии лучше знать, что полезно и что вредно для победы коммунизма.

Некто, передавший, как мы полагаем, Устинову приказ «молчать», исполнял поручение Льва Давидовича Троцкого. Организационно-технические детали могли выглядеть иначе (например, Жоржа тайно доставили к «архитектору революции», как любил себя величать диктатор), но существа события это не меняет.

За «Иудушкой Троцким» (выражение Ленина) стояла грандиозная ш кола провокаций. Расправиться с Есениным для него было делом непростым, но и не таким уж премудрым — требовалось лишь основательно подготовить операцию.

В главе «Приказ отдал Троцкий» нашей книги приведено достаточно аргументов, подтверждающих участие «демона революции» в варварском злодеянии. Несогласным с такой точкой зрения оппонентам зададим лишь два вопроса: 1) Кто, кроме Троцкого, мог игнорировать ходатайство Луначарского о необходимости прекратить судебный процесс над Есениным? 2) Почему Троцкий датировал смерть поэта 27-м декабря («Правда», 1926, 19 января), хотя все советские газеты официально называли следующий день?

У Льва Давидовича имелось множество причин выступить главным режиссером трагедии в «Англетере». До каких пор можно терпеть неуправляемого рязанского спесивца, на всех углах кроющего власть (о такой его дерзости писали и говорили Андрей Соболь, Степан Скиталец (Петров), Демьян Бедный и др.), постоянно дискредитирующего пролетарскую поэзию и ее лучших представителей. Пора положить предел шумным скандалам.

У Льва Давидовича были и личные мотивы неприязненно относиться к поэту. Ему наверняка не раз докладывали о несдержанности Есенина в частных беседах, грубостях в его адрес. При отъезде из Берлина в СССР поэт в возбужденном состоянии сказал писателю-эмигранту Роману Гулю: «Не поеду в Москву… не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн» (из воспоминаний Романа Гуля). Свидетелем разговора был литератор Глеб Алексеев (р. 1892), военный летчик в первую мировую войну, эмигрант, добившийся возвращения в Советскую Россию в 1922 году. Лишь недавно стало известно о сотрудничестве Алексеева с органами ЧК-ГПУ. Нетрудно догадаться, что неосторожную фразу Есенина он передал «по инстанции».

Троцкий мог узнать себя и в некоторых произведениях поэта. К примеру, в образе Чекистова-Лейбмана, «господина из Веймара» (поэма «Страна негодяев»). Обращаясь к красноармейцу Замарашкину, персонаж говорит:

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы божие…

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

Троцкий одно время жил в Веймаре; информированные люди, конечно, догадались, о ком идет речь в поэме. Главный ее герой — анархист Номах, сражающийся с Красной Армией за народную вольницу. Литературоведы обычно прочитывают «Номах» как «Махно», между тем нетрудно увидеть здесь анаграмму и другого слова — «Монах». В Константинове сестер Есенина «по-дворовому» звали Монашками, а его самого — Монахом, то есть в бунтаре Номахе, в его образе мышления выражаются настроения автора поэмы. Несомненно, близки ему ожидания обманутых революцией простых людей:

Пустая забава,

Одни разговоры,

Ну что же,

Ну что же вы дали взамен?

Пришли те же жулики,

Те же воры,

И законом революции

Всех взяли в плен.

Выбор Троцким Устинова на роль фарисея не случаен. Их познакомила и сблизила Гражданская война, когда по стальным рельсам российских дорог носился знаменитый «Поезд наркомвоена» — походный штаб и военный трибунал Председателя Реввоенсовета.

Его появление на фронтах у одних вызывало восторг, у других — ужас. Сверхчекистскую команду бронированного чудовища ждали награды и лишние пайки, а дезертиров и паникеров — расстрелы. В августе 1918 года в походном трибунале заседал Петр Смидович, тогда председатель Моссовета, тот самый, который позже «не пускал» Устинова в партию. Возможно, тогда-то они и познакомились. Георгий Феофанович был в «Поезде Троцкого» заметным человеком — редактором походной газеты «В пути», идеологического эха наркомвоена. Под своим именем и под псевдонимами (Фанвич и др.) редактор выступал с кровожадными статьями, которые могли соревноваться с появлявшимися чуть ли не в каждом номере руководящими тирадами Троцкого. Всего два примера («В пути», 1918, 8 сентября): «Они погибают!.. Никакие ухищрения, никакие подкупы, никакие обманы не помогут русским и иноземным купцам и помещикам сломать власть рабочих и крестьян». 1918,15 сентября: «Черносотенно-меньшевистский и белогвардейско-меньшевистский стан переживает последние минуты». И далее о расстрелах царских министров, грядущей не завтра-послезавтра мировой революции и т. п. В каждом номере — громкие здравицы «вождям пролетариата» — Ленину, Троцкому, Зиновьеву. Регулярно печатаются «агитки Бедного Демьяна».

Можно допустить, что Устинов не только пописывал устрашающие статейки, но и сам брался за оружие. Во всяком случае, он особо останавливается на боях под Казанью, Самарой, Хвалынском, подчеркивая жестокий характер сражений и свой выход из строя в связи с подхваченной «испанкой».

Он обслуживал поезд наркомвоена в разные годы. Решение о его зачислении в команду летучего штаба принималось в Кремле. Доказательство тому — следующий, впервые публикуемый документ.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

РОССИЙСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ (БОЛЬШЕВИКОВ).

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ Москва. 25 августа 1921 г.

ВЫПИСКА

из ПОСТАНОВЛЕНИЯ СЕКРЕТАРИАТА Ц Кот 25/VIII c. г.

Слушали: п. 1. Об откомандировании тов. УСТИНОВА (из Ярославля) в поездку с тов. ТРОЦКИМ.

Постановили: 1. Командировать т. УСТИНОВА в поездку вместе с тов. ТРОЦКИМ на один месяц.

СЕКРЕТАРЬ ЦК В. Молотов[62].

Документ снабжен печатью ЦК РКП(б). Вверху пометки: «B[есьма] срочно», «Передать по прямому проводу», «Уч[етно-распределительный отдел ЦК]».

Как видим, Жоржу доверяли, более того, есть основания считать его личным порученцем Троцкого. «По заданию Реввоенсовета, — похвалялся Устинов, — обслуживал пограничный край и написал брошюру "Современная Румыния"»[63] («Автобиография»). Содержание брошюры (1923) подтверждает допуск автора ко многим военным секретам.

Знакомство Жоржа со Львом Давидовичем, вероятно, произошло еще раньше, до формирования (8 августа 1918 года) поезда наркомвоена. Если их встреча в Минске, где журналист сотрудничал в «Звезде» (1917), проблематична, тов «Известиях» (Москва, 1918) вполне возможна. Позже Устинов работал в «Правде» (1919), «Советской Сибири» (Омск, 1919–1920), и его контакты с Троцким не исключаются.

Уверенность «демона революции» в личной надежности Устинова возросла, когда в 1920 году появилась его книжка «Трибун революции». Написал он ее в 1918 году по горячим следам рейсов карательного подвижного состава (всего за период Гражданской войны поезд совершил 36 рейсов общей протяженностью 97 629 верст).

При подготовке книжки Лев Давидович специально написал заметки о своей необыкновенной жизни, которые авторе благодарностью использовал. Сочинитель отдавал себе отчет в том, что будет первым, кто познакомит угнетенный народ со своим героическим спасителем. Наверное, поэтому авторские определения наполнены одическим пафосом: «джентльмен революции», «горьковский Данко», «пламенная карающая десница», «экстракт организованной воли». Может быть, Устинов особенно гордился найденным им сравнением: «Лицо Троцкого — лицо русской революции».

После смерти Есенина десятки его знакомых и полузнакомых бросились писать воспоминания о «Сереже». Некоторые даже гастролировали по стране (А. Мариенгоф, В. Шершеневич), подрабатывая на есенинской трагедии!