Возмутитель спокойствия

Возмутитель спокойствия

Первый маршал ждал подходящего момента, чтобы от мелких уколов перейти к решительному наступлению.

Правительство Грабского, добившись в 1924 году ряда успехов в финансовой и экономической областях, в 1925-м столкнулось с рядом новых вызовов, преодолеть которые было не так просто. Неблагоприятные погодные условия 1924 года стали причиной неурожая, что для Польши, где большая часть ВВП создавалась в сельском хозяйстве, означало серьезные экономические трудности. Высокий курс злотого привел к существенному превышению импорта над экспортом, нехватка оборотных средств и жесткая фискальная политика снижали деловую активность и были причиной большого числа банкротств, вновь стала расти безработица. В 1925 году кончилось действие конвенции, разрешавшей беспошлинный ввоз в Германию угля и промышленной продукции из польской части Верхней Силезии, и Берлин тут же ввел на них эмбарго. В ответ Польша ввела ограничения на импорт ряда товаров из Германии, на что последовал симметричный ответ Веймарской республики. Потери Польши от этих мер составили около четверти стоимости ее экспорта. Так началась многолетняя польско-германская таможенная война.

Неблагоприятные для Польши тенденции наметились и в международных отношениях. Франция неумолимо теряла свою позицию самой сильной европейской державы и вынуждена была искать пути к нормализации отношений с Германией, в том числе и за счет ослабления своих связей с восточноевропейскими союзниками, включая и Польшу. На континенте росла роль Великобритании, нерасположенной поддерживать польские великодержавные амбиции. В октябре в Локарно Лондон, Париж и Берлин подкорректировали Версальскую систему, уравняв Германию в правах с державами-победительницами. Локарнские соглашения существенно понижали значение Польши в международных отношениях в пользу Германии и даже Советского Союза. Часть алармистски настроенной мировой и польской прессы, явно преувеличивая ожидающие Польшу негативные последствия, преподнесла Локарно чуть ли не как преддверие войны. В Польше воцарилась крайне тревожная атмосфера.

Тревоги добавило также подписание в апреле 1926 года советско-германского политического договора, расцененного в Польше как углубление линии Рапалло. Проблема безопасности Польши стала предметом широкого обсуждения, вновь актуализировала вопрос, в какой степени ее армия готова ее решать. В этой атмосфере предшествующие заявления Пилсудского о неблагополучном положении в вооруженных силах приобретали особенно тревожное звучание. Не случайно Пилсудский в одном из интервью осенью 1930 года в числе причин, толкнувших его на переворот в мае 1926 года, назвал появление реальной угрозы того, что, пользуясь ситуацией, аналогичной временам упадка Польши в XVIII веке, соседи попытаются посягнуть на независимость страны.

Несмотря на все переживаемые Польшей трудности, сейм в силу разных обстоятельств не желал отставки правительства Грабского. Но все же 13 ноября 1925 года оно пало, поскольку Польский банк отказал премьеру в валютной интервенции для поддержания курса злотого.

На следующий день, 14 ноября, Пилсудский прибыл в Бельведер и вручил президенту Войцеховскому декларацию, в которой предостерег от игнорирования моральных интересов армии при формировании нового кабинета и возможного назначения военным министром Шептицкого или Сикорского. Более того, он потребовал, чтобы глава государства подтвердил своей подписью на копии декларации факт ее получения. Этим шагом маршал открыто продемонстрировал, что ставит себя выше всех конституционных органов власти в Польше и оставляет за собой последнее слово при выборе кандидата на один из ключевых постов в правительстве. Как ни странно, Войцеховский не только выполнил его требование, но и поинтересовался кандидатурой возможного министра. Пилсудский от ответа уклонился, заявив, что сделает это после появления главы правительства. Начатая Соснковским в конце 1923 года практика согласования с «отшельником из Сулеювека» вопросов государственной жизни получила 14 ноября чуть ли не официальный статус.

Трудно сказать, какими мотивами руководствовался Войцеховский, пойдя на поводу у своего старого товарища. Конечно же не памятью о совместном издании «Роботника» или встречах в эмиграции и не боязнью гнева маршала. Скорее всего, президент хорошо ориентировался в том, что немалая часть офицерского корпуса готова беспрекословно выполнять приказы своего вождя, даже если он не занимает в армии никаких постов.

В пользу такого предположения свидетельствует получившая широкий отклик в армии и обществе демонстрация офицеров варшавского гарнизона у виллы маршала в Сулеювеке, состоявшаяся на следующий день, в воскресенье. В качестве предлога была выбрана седьмая годовщина возвращения Пилсудского из Магдебурга. Повод выглядел несколько странно, если учесть, что Пилсудский прибыл в Варшаву 10-го, а не 15 ноября, да и дата не была круглой. В демонстрации участвовали по разным данным от четырехсот до двух тысяч человек, в том числе значительная группа генералов. От их имени к Пилсудскому обратился генерал Орлич-Дрешер, легионер, кавалерист, участник польско-советской войны, особо прославившийся во время Гродненской операции осени 1920 года. Он коротко, по-военному поприветствовал своего вождя и закончил свою речь многозначительными словами: «Обращаясь к тебе сегодня, мы имеем те же боли и тревоги, которые вместе с нищетой заглядывают в дом. Хотим, чтобы ты верил, что наше горячее желание состоит в том, чтобы ты не остался в стороне от этого кризиса, делая сиротами не только нас, твоих верных солдат, но и Польшу, это не обычные комплименты по случаю торжества, но что мы несем тебе кроме наших благодарных сердец и надежные, отточенные в победах сабли»[203].

Ответ виновника торжества оказался на удивление мирным; он как бы не понял скрытого смысла обращенной к нему речи, чем поразил и почитателей, и противников, уверенных, что Пилсудский со дня на день совершит переворот. Он снова говорил о морали: восстановление Польши не сопровождалось духовным возрождением общества, безуспешными оказались его попытки изменить положение, показывая полякам не только светлые, но и темные стороны действительности. Поэтому он пришел к выводу о необходимости борьбы со «злоупотреблением свободой» во имя защиты чести польской армии.

Сикорский, исполнявший обязанности военного министра до назначения нового кабинета, применил в отношении активных участников демонстрации, в том числе и Орлича-Дрешера, дисциплинарные меры, отправив их служить в провинцию. Но это не остановило адептов маршала. 19 ноября в Вильно, где была размещена 1-я пехотная легионерская дивизия, состоялось торжественное собрание по случаю седьмой годовщины возрождения независимой Польши. Присутствовавшие на нем офицеры направили Пилсудскому приветственную телеграмму следующего содержания: «Высокочтимый Маршал и дорогой Комендант! Мы, собравшиеся на торжественное заседание по случаю 7-й годовщины воскресения Польши, шлем Тебе, великий поборник чести службы, заверения в глубоком уважении и безграничной преданности, клянемся неустанно бороться под Твоим руководством за великую, благородную и жертвенную Польскую Душу»[204]. И на этот раз были в дисциплинарном порядке наказаны командиры дивизии и двух ее полков.

Были и другие случаи открытого выражения «аполитичной» частью офицерского корпуса преданности человеку, создавшему армию и приведшему ее к победам, но из-за происков политиков оказавшемуся не у дел. Все эти публичные демонстрации в условиях правительственного кризиса должны были показать властям и обществу готовность пилсудчиков исполнить любой приказ любимого маршала и коменданта, даже если это будет приказ совершить государственный переворот. Есть весьма достоверное свидетельство одного из пилсудчиков, что речь Орлича-Дрешера была написана не им самим, а в соавторстве с Пилсудским.

В связи с этим исследователям кажется странной ответная речь Пилсудского, выдержанная в совершенно ином тоне. Она, как и последующее поведение «отшельника из Сулеювека», говорит о том, что в ноябре 1925 года он вроде бы не собирался возвращаться во власть с помощью государственного переворота. Он не терял надежды на то, что в конце концов будет выработан и принят сеймом такой закон об организации системы органов управления вооруженными силами, который обеспечит ему место неподконтрольного парламенту генерального инспектора и главнокомандующего. То есть на то, что его давление на правительство и сейм заставит их рано или поздно отказаться от одного из принципиальных конституционных положений.

Пилсудский был убежден, что армия (впрочем, как и внешняя политика, но до нее пока не дошли руки) ни в коем случае не должна быть игрушкой в руках политических партий. В противном случае вооруженные силы не смогут надежно защитить безопасность и независимость страны, то есть решить задачу, которую он после обретения независимости считал для себя главной. Маршал был твердо убежден, что кроме него никто не сможет сделать этого. Другие генералы или непригодны к этому, или еще недостаточно опытны и авторитетны. Именно так следует интерпретировать подготовленную маршалом в самом конце 1922 года, в бытность его председателем Узкого военного совета, оценку пригодности генералов армии и генералов дивизии к руководству польской армией во время войны, а также деловых качеств бригадных генералов.

Ему не нужна была вся власть в стране, поскольку тогда он не смог бы уделять достаточно времени армии – ему нужна была безраздельная власть над вооруженными силами. Ноябрьские демонстрации 1925 года должны были показать, что армия доверяет только Пилсудскому и никому иному. Не случайно в Сулеювеке оказались даже те генералы, которых Сикорский считал своими доверенными людьми. Таким образом, нет никаких оснований думать, что в ноябре 1925-го Пилсудский планировал государственный переворот, от которого отказался лишь в последний момент. Он просто сделал еще один шаг к реализации своей цели, практически закрепил за собой право определять судьбу военного министра, то есть человека, который должен подготовить и внести на рассмотрение сейма проект закона о военных властях, а фактически о месте для Пилсудского в армии.

И эта его претензия на роль единственного, хотя и неформального, куратора армии была признана руководителями страны как нечто само собой разумеющееся. 20 ноября было сформировано так называемое правительство национального согласия во главе с графом Александром Скшиньским, министром иностранных дел в предыдущем кабинете. В него вошли представители всех основных правых, центристских и левых партий, что должно было, по расчетам их лидеров, облегчить получение иностранного займа для стабилизации злотого. Однако столь разношерстный состав изначально обрекал кабинет на серьезные противоречия при выработке программы действий. «Своим человеком» в кабинете Пилсудский без колебаний мог считать Енджея Морачевского, рекомендованного ППС.

Пост военного министра остался вакантным. На следующий день с целью решения этого вопроса президент пригласил в Бельведер Пилсудского, Скшиньского, и. о. военного министра генерала Стефана Маевского, а также генералов Станислава и Юзефа Галлеров. Было совершенно очевидно, что Войцеховского интересовало лишь мнение маршала. Это понимал и Пилсудский, о чем свидетельствует его поведение, описанное Ратаем: «Пилсудский вел себя вызывающе, обходился с Войцеховским как со слугой. Достал из кармана приготовленный листок, зачитал ряд обвинений в адрес Сикорского, выражаясь о нем в оскорбительной форме, при этом посоветовал Сикорскому покинуть Варшаву, потому что ни за что не ручается. Назвал хорошими генералами (и кандидатами в министры военных дел) Желиговского, Токажевского, Скерского и Бербецкого. Затем вытащил другой листок и зачитал заявление, содержащее обещание враждебного отношения к правительству. К Скшиньскому также относился как к слуге. Пообещал, что свое заявление огласит, потому что должен это „своим людям“. Вышел, едва попрощавшись»[205]. Налицо откровенный диктат своей воли первому лицу государства, который хотя и был старым товарищем по ППС, но давно уже не поклонником человека, которого он сам когда-то вовлек в политику. Демарш Пилсудского оказался успешным. 27 ноября военным министром стал один из названных им кандидатов – генерал Люциан Желиговский.

В числе первых шагов нового министра была отмена дисциплинарных взысканий предшественника в отношении участников демонстрации в Сулеювеке. Орлич-Дрешер был назначен не только командиром дислоцированной в столице кавалерийской дивизии, но и начальником департамента кавалерии министерства военных дел. Возмущенный этими действиями начальник Генштаба С. Галлер, решительный противник Пилсудского, выразил резкий протест президенту и попросился в отставку с занимаемого им с 1923 года поста. Его заявление не было принято, но и не отвергнуто, в связи с чем он просто перестал выполнять свои обязанности. Руководство Генштабом было поручено генералу Эдмунду Кесслеру, хотя и не пилсудчику но полностью лояльному маршалу. Его заместителем стал откровенный пилсудчик генерал Станислав Бурхард-Букацкий. Пилсудчики возглавили и прочие центральные военные ведомства, штабы ряда военных округов, в том числе Варшавского, а в других заняли важные посты. В марте 1926 года покинул ряды армии Шептицкий, не дождавшись от военного министра защиты своей чести и достоинства от безосновательных обвинений Пилсудского. О деструктивном воздействии маршала на армию поставил в известность военного министра, премьера и маршала сейма генерал Розвадовский, но никакой реакции не последовало.

Пилсудский все больше превращался в человека, стоящего над законом. К концу 1925 года он уже достаточно хорошо представлял, как ему надлежит действовать дальше. 15 декабря 1925 года Свитальский зафиксировал в дневнике: «План Коменданта: следующий правительственный кризис стараться преодолеть без сейма. Попасть в армию. Выступить, скорее всего, в роли министра военных дел, резко и брутально против сейма. Сейм не распускать, а реже его собирать. Сидя в кабинете, присматриваться к его членам для ориентации, с кем можно идти, а с кем нет. К власти возможно прийти осенью 1926 года. Тогда можно пойти на избирательную кампанию»[206]. Есть и другие свидетельства того, что в начале 1926 года Пилсудский в разговоре с близкими людьми представлял себя как будущий хозяин Польши. Следовательно, уже в конце 1925-го Пилсудский был заинтересован в новом правительственном кризисе и даже определил его примерные сроки – первая половина следующего года.

Поэтому последующие его действия можно рассматривать как поэтапное выполнение плана прихода к власти. К этому же времени относится разговор Пилсудского с Морачевским, во время которого тот «высказал опасение, что рабочие не выступят против правительства Скшиньского, потому что безработным платят пособия»[207]. Заявление более чем странное для министра. Оно вполне может говорить о существовании или подготовке какого-то плана массовых выступлений, о котором знали оба собеседника. Об этом свидетельствуют и последующие события.

Обеспечив уже в первые месяцы нахождения Желиговского на посту военного министра через преданных и лояльных себе офицеров и генералов фактический контроль над армией, Пилсудский вновь реанимировал вопрос о судьбе закона об организации высших военных властей. 7 января 1926 года на заседании Совета министров Морачевский, в соответствии с инструкцией маршала[208], поставил вопрос о возможности возвращения Пилсудского к активной государственной деятельности. В связи с этим было принято решение обратиться к маршалу сейма с просьбой ускорить работу над проектом закона об организации высших военных властей.

Тут же последовала резко негативная реакция Пилсудского, охарактеризовавшего находившийся в сейме проект, подготовленный еще Сикорским, как позорный, вредный и для армии, и для государства, а «применительно ко мне лично – как откровенное заявление, что маршал Пилсудский никогда не вернется в армию, даже в момент наивысшей опасности для существования нашего государства»[209]. Непродолжительный период относительного затишья вокруг имени Пилсудского кончился. Маршал начал новый тур повышения ставок в игре, причем на этот раз объектом его критики стали С. Галлер, прежние военные министры Шептицкий и Сикорский, политики Грабский и Скшиньский, политические партии, якобы превратившие сейм в арену беспардонной борьбы за свои эгоистические цели и забывающие о национально-государственных интересах, так называемую «сеймократию». Как записал в своем дневнике Свитальский, «Комендант хочет своими интервью создавать трудности правительству Скшиньского. Одновременно он воздействует на Желиговского, чтобы тот и дальше производил кадровые перестановки в армии. Пусть правительственные сферы платят таким образом за затягивание решения вопроса о Коменданте»[210].

Польское общество впервые в своей истории стало объектом столь мощной, целенаправленной пропагандистской обработки со стороны пилсудчиковских и левых газет в стиле «грязного пиара». Тон задавал сам маршал. В своих интервью «Курьеру поранному» он в образной форме доказывал вредность находившегося в сейме проекта закона об организации высших военных властей, критиковал политические партии и сейм за их непонимание нужд армии[211]. Активно действовал политический штаб маршала, в состав которого входили Славек, идеолог пилсудчиков Адам Скварчиньский, Богуслав Медзиньский, свой человек Пилсудского в крестьянском движении и парламенте, Сливиньский, публицист Тадеуш Голувко, считавшийся специалистом по национальному вопросу и идеолог антисоветской концепции «прометеизма», Войцех Стпичиньский, Морачевский, Венява-Длугошовский, Вацлав Гжибовский. В распоряжении Пилсудского были такие газеты, как «Курьер поранны», «Глос правды», «Экспресс поранны», «Жонд и войско», «Роботник» и др.

Связанная с пилсудчиками пресса ежедневно писала о подготовке правыми переворота с целью установления «фашистской диктатуры», о коррупции депутатов и государственных чиновников, казнокрадстве, некомпетентности должностных лиц. Любимыми объектами сатирических выступлений популярных юмористов стали политики, не пылавшие любовью и почтением к маршалу. В армии широко практиковали устную пропаганду. С целью сокращения расходов казны жалованье военных было урезано настолько, что обремененные семьями офицеры жили буквально впроголодь. Этим пользовались агитаторы из числа сторонников маршала, внушая своим собеседникам, что только Пилсудский сможет улучшить их участь[212].

Всей этой грязи, непорядочности, моральному разложению властных структур противопоставлялся образ маршала – скромного (ездит вторым классом, отказался от маршальского жалованья, до сих пор ходит в сером мундире легионера), человеколюбивого, думающего только о судьбе страны и общем благе, настаивающего на моральном оздоровлении (санации) государственной жизни. В повсеместное употребление было введено еще одно определение Пилсудского – «дедушка». В марте 1926 года по всей стране необычайно торжественно, почти на уровне государственного праздника, были отмечены именины 58-летнего маршала. Его славили, славили, славили и при этом настойчиво внушали полякам мысль, что государство должно жить не по конституции, поскольку она плоха, а по понятиям Пилсудского – единственного человека в Польше, знающего, что нужно стране. И эта пропаганда давала результаты. Так, 25 апреля некий Вокульский из Ловичского повета послал ему следующего содержания письмо: «Любимый пан комендант. Во имя Господа Бога войди в правительство председателем кабинета, разгони эту грызущуюся банду и правь нами жестко, по-божески, чтобы и волк был сыт, и коза цела. Народ будет за это тебе благодарен...»[213]

Росту авторитета «отшельника из Сулеювека» как неповторимого потенциального спасителя отечества способствовала наблюдавшаяся в этот момент глубокая дискредитация польской демократии образца 1921 года. В феврале – марте 1926-го произошло сближение правых и центристских партий по вопросу об основных направлениях реформирования польского парламентаризма. Поскольку сейм первого созыва не имел права менять конституцию, они сошлись на том, что прежде всего следует пересмотреть процедуру роспуска парламента и закон о выборах. Итогом этих перемен стало бы существенное увеличение в парламенте представительства польских правых и центристов. Тема необходимых перемен в польском парламентаризме в первые месяцы 1926 года отчетливо выбивалась на первый план на страницах правой и центристской прессы, в выступлениях крупнейших политиков в сейме, на митингах и собраниях. Стихийные общественные настроения недовольства усиливались целенаправленной партийной пропагандой.

Что касается левых партий, то они все больше склонялись к признанию необходимости досрочного роспуска парламента и проведения новых выборов в сейм на основании прежнего закона. А поскольку надежд на самороспуск сейма не было, то они не прочь были поддержать Пилсудского, если он решится на вооруженный путч и разгон парламента.

Существует достаточно много свидетельств того, что Пилсудский в последние месяцы перед государственным переворотом вел переговоры с рядом влиятельных представителей помещиков и предпринимателей, обещая в случае прихода к власти добиться пересмотра закона об аграрной реформе, ограничить социальное законодательство и т. д. Эти его действия указывали на желание привлечь на свою сторону те влиятельные социальные группы, которые традиционно были опорой национальных демократов. Но при этом Пилсудский не порывал отношений со своими сторонниками в левых партиях, а также с руководителями левого профцентра, имевшими возможность с помощью стачки железнодорожников парализовать жизнь в стране, в том числе и затруднить военные перевозки.

Вхождение социалистов в состав правительственной коалиции и кабинета позволяло Пилсудскому, в соответствии с его планом, мешать ее сплочению. Уже в начале февраля Морачевский поставил на заседании парламентской фракции ППС вопрос о выходе из коалиции, но не получил поддержки. После этого министр-социалист без согласования с руководством партии оставил свой пост. Но на этот раз кризис не разразился. Большинство в руководстве соцпартии не было заинтересовано в новом обострении политической ситуации без видимой причины. Вместо Морачевского в правительство был введен Норберт Барлицкий, не испытывавший к Пилсудскому излишних симпатий.

Пилсудский попытался свалить кабинет с помощью отставки Желиговского, но Скшиньский ее не принял. И все же этому горемычному правительству не суждена была долгая жизнь. Начавшийся еще при Грабском экономический кризис так и не был преодолен в первые месяцы 1926 года, переговоры о зарубежных кредитах затягивались, непрерывно росла безработица. Вновь стал нарастать социальный протест, все чаще отмечались стычки безработных с полицией. Нужны были решительные меры по оздоровлению экономики. Предложенный 19 апреля правым министром финансов Ежи Здзеховским план ликвидации бюджетного дефицита предусматривал временное повышение на 10 процентов всех налогов, кроме имущественного, таможенных пошлин, введение налогов на помол зерна и осветительные электроприборы, снижение заработной платы государственным служащим, пенсий и пособий инвалидам, увольнение из армии части офицеров и сокращение 18 тысяч железнодорожников. Он вызвал протест социалистов, предложивших другое решение вопроса – увеличить поступления от налога на имущество, уменьшить расходы на армию, сократив продолжительность срочной военной службы в два раза, расширить масштаб общественных работ для безработных. Не получив поддержки у партнеров по коалиции, ППС 20 апреля покинула ее. В Польше разразился очередной, уже четвертый за неполные три года правительственный кризис. Таким образом, события развивались в полном соответствии с планом Пилсудского.

Граф Скшиньский подал прошение об отставке, но президент ее не принял, поручив правительству меньшинства осуществлять управление страной, пока не будет решен вопрос о новом кабинете. Начался лихорадочный поиск формулы нового кабинета. В течение полумесяца были испробованы все варианты (правоцентристское, левоцентристское, внепарламентское), некоторые обсуждались не один раз. Свое мнение о кризисе высказал и Пилсудский. 29 апреля появилось очередное интервью с ним, в котором он заявил о возможности создания в конституционных рамках сильного правительства, но для этого считал нужным покончить с дурными сеймовыми обычаями. На прямой вопрос, готов ли он встать во главе такого кабинета с диктаторскими полномочиями, маршал ответа не дал.

Пока шел межпартийный торг, военный министр Желиговский 4 мая, накануне окончательной отставки правительства, отозвал из сейма старый проект закона о высших военных властях и внес новый, который, по его мнению, давал Пилсудскому возможность вернуться в армию. Он предусматривал подчинение Генерального штаба генеральному инспектору вооруженных сил, то есть ликвидировал его двойное подчинение, так возмущавшее маршала в предыдущем проекте. Но потенциальный возвращенец оставил проект без внимания. Не заинтересовали Пилсудского и попытки вовлечь его в правительство в роли то премьера, то члена кабинета. Каждый раз он в грубой форме отклонял сделанные ему предложения, все больше нагнетая политическую напряженность, что вполне соответствовало его плану.

Давление Пилсудского на правительство и сейм встречалось с решительным сопротивлением национальных демократов, имевших самую крупную фракцию в сейме, который в тот момент насчитывал уже 26(!) клубов, то есть фракций. Эндеки были резко против возвращения Пилсудского к руководству армией вследствие его полной профессиональной непригодности. Выступая в военной комиссии сената, его маршал (председатель) Тромпчиньский заявил, что это было бы равнозначно военной катастрофе государства, как в 1920 году. Он также напомнил, что у маршала нет специального военного образования и он способен руководить лишь партизанскими действиями. Столь же нелестной была его оценка пребывания Пилсудского на посту начальника Генштаба в 1923 году.

9 мая появилось интервью Витоса, в котором речь шла и о Пилсудском. Особый резонанс вызвали следующие его слова: «Пусть же, наконец, маршал Пилсудский выйдет из укрытия, пусть создаст правительство, пусть привлечет к сотрудничеству все творческие силы, заботящиеся о благе государства. Если он не сделает этого, то возникнет представление, что в действительности его не интересует упорядочение отношений в государстве... Если бы в моем распоряжении были определенные объективные данные, как у него, о которых в данный момент я не хочу говорить, то я бы создал правительство, если бы даже я потерял половину министров»[214]. Несомненно, под этими «объективными данными» «политик без галстука», как и читатели его интервью, подразумевал армию. Витос даже пошел дальше и сказал: если за Пилсудским действительно стоит армия, то пусть он возьмет власть силой – лично он сделал бы это, не колеблясь. Но если Пилсудский этого не сделает, то это будет означать, что эти силы за ним не стоят. Правда, в предназначенный для печати текст интервью этот пассаж Витос не включил. Интервью одного из кандидатов в премьеры дает представление об атмосфере, царившей тогда в Варшаве. Витос не только признавал как факт, что армия является политическим фактором в руках маршала, всегда настаивавшего на необходимости ее аполитичности, но не бил по этому поводу тревогу. Все это свидетельствовало лишь о том, насколько глубоким в польском политическом классе было пренебрежение к конституции 1921 года.

В тот же день, 9 мая, появился сигнал, что план Пилсудского начинает давать сбой. В сейме после длительных торгов сложилось правительственное большинство из правых и центристских партий и в полном согласии с парламентской процедурой было сформировано правительство во главе с все тем же Витосом. Для оппонентов нового кабинета возникла принципиальная дилемма: в соответствии с нормами парламентской демократии признать кабинет Витоса и вступить с ним в традиционные для этой формы правления отношения «правительство – оппозиция» или же признать допустимость самых радикальных мер по его устранению с политической сцены, включая и государственный переворот.

Левые партии повели себя достаточно двусмысленно, обратившись к обществу с воззванием, в котором пообещали правительству непримиримую борьбу и самую решительную оппозицию. Еще более жесткой была реакция Пилсудского, зафиксированная 10 мая в его интервью «Курьеру поранному»: создание кабинета еще не означает окончания правительственного кризиса по причине игнорирования Витосом моральных интересов государства. Он запугивал своих читателей тем, что это будет правительство коррупции и злоупотребления властью ради партийной и личной выгоды, что особенно сильно пострадают вооруженные силы и обороноспособность страны, потому что вновь закрывается возможность его возвращения в армию. Поэтому маршал не только ни в коем случае не поддержит столь откровенное игнорирование моральных интересов армии, но и объявляет войну надругательству утративших чувство меры партий над Польшей, забвению ценностей высшего порядка ради материальных выгод. По своему содержанию, несомненно, это было обращение к офицерам и интеллигенции, особенно подверженной воздействию такого рода аргументов, а также открытый вызов правительству и конституции, в полном соответствии с которой было сформировано правительственное большинство.

В своей политике повышения ставок в игре маршал дошел до своеобразного Рубикона. Теперь у него оставалось только два выхода – навязать свою волю парламенту и правительству или в очередной раз проиграть, и на этот раз, скорее всего, окончательно.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.