Второй человек, которого Эдди встретил на небесах

Второй человек, которого Эдди встретил на небесах

Эдди почувствовал, как его ноги коснулись земли. У неба опять сменилась окраска — темно-синяя на угольно-серую. Эдди теперь окружали поваленные деревья и валуны. Он ощупал свои руки, плечи, бедра, икры. Он чувствовал себя крепче, чем прежде, но когда он попытался дотронуться до пальцев ног, у него ничего не получилось. Гибкости как не бывало. Той прежней детской гибкости больше не было. Каждый его мускул был натянут как струна.

Взгляд Эдди упал на окружавшую его безжизненную местность. На ближайшем холме валялись сломанный фургон и гниющие кости какого-то животного. Лицо Эдди обдувало горячим ветерком. Небо вдруг вспыхнуло пламенно-желтым цветом.

И снова Эдди куда-то побежал.

Но на этот раз он бежал совсем по-другому, тяжелым, размеренным шагом солдата. Грянул гром или нечто, похожее на гром, прогремели взрывы снарядов или бомб; Эдди инстинктивно упал на землю животом вниз и, опираясь на локти, пополз вперед. Из разверзшегося неба хлынул дождь — мощный, бурый, ливневый поток. Эдди прижал голову к земле и пополз по грязи, выплевывая заливающуюся в рот грязную воду.

Вдруг он уперся во что-то твердое. Поднял голову и увидел вкопанную в землю винтовку, на которую сверху была надета каска, а на стволе болтались собачьи бирки с именами. Смаргивая капли дождя, он стал перебирать в руке бирки и тут же испуганно шарахнулся назад в пористую стену колючих лоз, свисающих с ветвей необъятного баньяна. Он нырнул в их мрак. Прижал колени к груди. Попытался отдышаться. Страх все-таки нагнал его и тут, на небесах.

На собачьих бирках было написано его имя.

Молодые мужчины идут на войну. Иногда потому, что они должны, иногда потому, что они хотят. И всегда потому, что они считают: так им положено. А повелось так с давних времен, веками бряцание оружием путали с храбростью, а отказ воевать — с трусостью.

Когда страна Эдди вступила в войну, он, проснувшись однажды дождливым утром, побрился, зачесал назад волосы и пошел записываться добровольцем. Другие уже сражались. И он тоже должен был пойти воевать.

Его мать не хотела, чтобы он шел на войну. Отец же, услышав о новости, зажег сигарету и, медленно выпустив клубы дыма, задал лишь один вопрос:

— Когда?

Так как Эдди прежде не стрелял из настоящей винтовки, он начал тренироваться в тире «Пирса Руби». Платил пять центов, и машина приходила в Действие; тогда он нажимал на спусковой крючок, и из ствола летели металлические пульки прямо в нарисованных диких животных — львов, жирафов. Эдди стал ходить туда каждый вечер, сразу после окончания смены на детской миниатюрной железной дороге, где целый день он только и делал, что нажимал на тормозной рычаг. В парке «Пирс Руби» появилось несколько новых аттракционов поменьше — «американские горки» после Великой депрессии стали слишком дороги. Одним из таких аттракционов была детская железная дорога, вагончики которой едва доставали взрослым до пояса.

Эдди, до того как записался добровольцем в армию, пошел работать, чтобы скопить денег и выучиться на инженера. И хотя его брат Джо и твердил ему без конца: «Брось ты, Эдди, у тебя на это мозгов не хватит», — Эдди не отступался от заветной цели — создавать механизмы.

Но как только началась война, дела на пирсе пошли из рук вон плохо. Теперь большинство посетителей в парке были женщины с детьми — отцы ушли воевать. Порой дети просили Эдди поднять их высоко над головой, и, когда соглашался, он видел, как их матери грустно улыбались: поднимать-то их малышей поднимали, да только не те руки. И вскоре Эдди решил, что тоже пойдет на войну, и тогда наконец он покончит с бесконечной смазкой рельсов и нажатиями на тормозной рычаг. Война — настоящее мужское дело. И может быть, о нем тоже кто-нибудь будет скучать.

В один из своих последних вечеров Эдди склонился над винтовкой в тире и сосредоточился, чтобы выстрелить. Бух-бух! Он попробовал представить, что он стреляет во врагов. Бух-бух! Интересно, будут ли они кричать, если он в них попадет. Бух-бух! Или просто упадут, как эти львы и жирафы.

Бух-бух!

— Учишься убивать, парень?

За спиной Эдди стоял Микки Шей, весь потный, с волосами цвета ванильного мороженого и багровым от спиртного лицом. Эдди пожал плечами и вернулся к стрельбе. Бух-бух! Еще один удачный выстрел. Бух-бух! Еще один.

Микки удивленно хмыкнул.

«Нет, чтоб ушел и дал мне попрактиковаться», — подумал Эдди. Он явственно ощущал у себя за спиной присутствие старого пьяницы. Слышал его затрудненное дыхание, шипяще-свистящие вдохи и выдохи, напоминавшие шум насоса, накачивающего велосипедную шину.

Эдди продолжал стрелять. И вдруг он почувствовал впившуюся в плечо руку.

— Послушай-ка, парень. — Голос Микки походил на тихое рычание. — Война — это не игра. Если надо стрелять, стреляй, понял? Не вини себя и не сомневайся. Пали и пали и не думай, в кого ты стреляешь, кого убиваешь и зачем. Понял? Хочешь вернуться домой — стреляй не раздумывая. — Он еще сильнее сжал плечо Эдди. — Из-за раздумий люди и погибают.

Эдди повернулся к Микки и посмотрел на него в упор. Микки со всей силы ударил его по щеке. Эдди в ответ инстинктивно замахнулся кулаком, но Микки, рыгнув, увернулся и отскочил назад. А потом посмотрел на Эдди так, будто был готов расплакаться. Винтовка смолкла. Пятицентовый завод кончился.

Молодые мужчины идут на войну иногда потому, что они должны, иногда потому, что они хотят. Через несколько дней Эдди упаковал дорожную сумку и покинул пирс.

Дождь кончился. Сидя под баньяном, Эдди, дрожащий и промокший, тяжело вздохнул. Раздвинул ветви лиан и увидел, что винтовка с каской на штыке по-прежнему торчит из земли. Он знал, для чего солдаты это делают. Так они отмечают могилы убитых.

Эдди на коленях выполз из-под дерева. Вдалеке, у подножия невысокого хребта, виднелись развалины разбомбленной и сожженной почти дотла деревни. Эдди внимательно всмотрелся в пейзаж, пытаясь разглядеть его как можно лучше. И тут все тело его напряглось, как у человека, которому только что сообщили ужасную новость. Это место! Он его уже видел. Оно снилось ему в ночных кошмарах.

— Оспа, — вдруг послышался чей-то голос.

Эдди обернулся.

— Оспа, тиф, столбняк, желтая лихорадка.

Голос доносился откуда-то сверху, с деревьев.

— Так до сих пор и не знаю, что такое желтая лихорадка. Черт. Ни разу никого не видал, кто бы ею болел.

Голос был сильный, с едва заметной южной певучестью и легкой хрипотцой, будто говоривший часами кричал.

— Мне вкололи все эти прививки от всех этих болезней, а я все равно здесь помер — здоровый как лошадь.

Дерево закачалось, и какие-то маленькие плоды упали прямо перед Эдди.

— Яблочки-то любишь? — прозвучал вопрос.

Эдди приподнялся с земли и откашлялся.

— Давай слезай, — сказал он.

— Лезь сюда, — отозвались сверху.

И вот уже Эдди на верхушке дерева высотой с многоэтажный дом. Он обхватил ногами толстую ветку, а земля под ним совсем далеко. Сквозь тонкие ветви и плотные листья инжира Эдди удалось различить спрятанного в тени, прислонившегося спиной к стволу дерева человека в солдатской полевой форме. Все лицо его было перемазано чем-то черным, а глаза, как маленькие лампочки, горели красным светом.

У Эдди перехватило дыхание.

— Капитан? — прошептал он. — Неужто это вы?

* * *

Они вместе служили в армии. Капитан был его командиром. Они сражались на Филиппинах. Там же и расстались, и Эдди больше никогда его не видел. Он слышал, что капитан погиб в бою.

В воздух взвился дымок сигаретного дыма.

— Ну что, солдатик, тебе уже объяснили все правила?

Эдди посмотрел вниз. Земля была совсем далеко, но он почему-то был уверен, что не упадет.

— Я умер, — сказал Эдди.

— Это уж точно.

— И вы тоже мертвый.

— И тут ты прав.

— Так вы… мой второй человек?

Капитан поднес сигарету ко рту и улыбнулся так, словно хотел сказать: Ну кто бы мог поверить, что здесь можно курить? И тут же, глубоко затянувшись, выпустил кольцо белого дыма.

— Могу поспорить, что ты не ожидал меня тут увидеть, а?

Эдди многому научился во время войны. Научился ездить «верхом» на танке. Научился бриться налитой в шлем холодной водой. Научился метко стрелять из окопа — так, чтобы не подставляться под рикошет шрапнели.

Научился курить. Научился маршировать. Научился перебираться на другой берег реки по подвесному веревочному мосту, перетаскивая на себе карабин, радио, шинель, противогаз, треногу для стрельбы из автомата, вещевой мешок и патронташи. Научился пить омерзительнейший кофе.

Эдди выучил несколько слов на нескольких иностранных языках. Научился далеко плевать. И еще узнал, что такое нервное веселье новичка-солдата, пережившего первый в жизни бой, когда все вокруг хлопают друг друга по плечу и улыбаются с таким видом, точно война уже закончена — теперь можно идти домой! А потом пережил мучительную подавленность после второго боя, когда вдруг понял: сражения не кончаются после первой битвы и их еще будет бог знает сколько.

Эдди научился свистеть сквозь зубы. Научился спать на каменистой земле. Узнал, что чесотку вызывают крохотные существа, которые вползают тебе под кожу, особенно если носишь грязную одежду неделями. И еще убедился, что оголенные человеческие кости действительно белые.

Он научился молиться в спешке. И знал теперь, в какой карман прятать письма семье и Маргарет, чтобы в случае его гибели их нашли его товарищи солдаты. Узнал, что бывает и такое: сидишь с другом в укрытии, вы шепчетесь о том, как хочется есть, и вдруг слышишь легкий свист, друг падает на землю, и уже совсем не важно, хочется ему есть или нет.

Прошел год, второй, третий, и он узнал, что и самых крепких мускулистых ребят в конце полета на транспортном самолете нередко рвет прямо на армейские ботинки, а в ночь перед боем даже офицеры бормочут во сне.

Он научился брать пленных. Правда, быть пленным он так и не научился. Однажды ночью на Филиппинах его отделение попало в жаркую перестрелку. Они бросились врассыпную искать убежище. Небо озарилось, и тут Эдди услышал: рядом, в траншее, его товарищ плачет как ребенок.

— Ты что, заткнись! — заорал на него Эдди и вдруг увидел, что парень плачет потому, что рядом с ним, приставив к его голове дуло винтовки, стоит вражеский солдат. И тут же Эдди почувствовал на шее холод — у него за спиной стоял еще один.

Капитан погасил окурок сигареты. Он был в их подразделении старше всех, старый вояка, тощий и долговязый, с выступающим подбородком, делавшим его похожим на одного из популярных в то время актеров. Несмотря на вспыльчивость и привычку орать прямо в лицо, так что были видны его пожелтевшие от табака зубы, большинство солдат его любили.

— Капитан… — снова заговорил Эдди, все еще потрясенный.

— Так точно.

— Сэр…

— Ну, это ни к чему. Хоть и премного благодарен.

— Прошло… А вы выглядите…

— Точно так, как когда мы расстались? — Капитан усмехнулся и сплюнул через ветку дерева.

Эдди посмотрел на него с недоумением.

— Ты прав. Плеваться тут совсем ни к чему. Здесь никто не болеет. И дыхание все время ровное. А табачок здесь отменный.

«Табачок? О чем это он говорит?» — подумал Эдди.

— Послушайте, капитан. Тут какая-то ошибка. Я никак понять не могу, с чего это я здесь оказался. Жизнь у меня была пустяковая, так? Техобслуживание, и только. Жил едва ли не всегда в одной и той же квартире. Чинил аттракционы, всякие там чертовы колеса, «американские горки», дурацкие «ракеты». Ничего стоящего. Плыл по течению, только и всего. Так вот, я хочу спросить… — Эдди откашлялся. — Что я тут делаю?

Капитан пронзил его горящим взглядом, и Эдди тут же передумал задавать ему еще один вопрос, тот, на который навела его встреча с Синим Человеком: неужели он убил еще и капитана?

— Слушай, мне все время хотелось узнать, — заговорил капитан, потирая подбородок, — ребята из нашего подразделения, они и после войны держались вместе? Уиллинхем? Мортон? Смитти? Ты с ними потом виделся?

Эдди помнил всех по именам. Только, по правде говоря, после войны они не встречались. Война как магнит притягивает людей, но и как магнит может оттолкнуть их друг от друга. Порой людям хочется забыть то, что они видели на войне, и то, что делали.

— Если по-честному, сэр, мы все вроде как разошлись. — Эдди смущенно пожал плечами: — Что уж тут поделаешь.

Капитан кивнул так, точно другого ответа и не ждал.

— А ты? Вернулся в тот парк развлечений, куда мы все обещали приехать, если выживем? Бесплатное катание для всех пехотинцев? И по две девчонки для каждого парня в «Туннеле любви»? Так ты, кажется, обещал?

Эдди едва улыбнулся. Именно так он и обещал. Это все они обещали. Только после войны никто к нему не приехал.

— Да, я туда вернулся, — ответил Эдди.

— И что же?

— И… так там и застрял. Пытался уйти. Строил планы… Но эта чертова нога… Не знаю. Ничего у меня не получилось.

Эдди пожал плечами. Капитан пристально всмотрелся в его лицо. Глаза его сузились. И, понизив голос, он спросил:

— Ты все еще жонглируешь?

— Давай! Давай топай! Топай!

Вражеские солдаты орали на них и тыкали им в спину штыками. Эдди, Смитти, Мортона, Рабоццо и капитана вели с поднятыми руками вниз по крутому склону холма. Вокруг них то и дело взрывались снаряды. Эдди увидел меж деревьями бегущего человека, который у него на глазах рухнул на землю, сраженный градом пуль.

Они шагали в темноте, и все же Эдди пытался запомнить все, что им попадалось по дороге: лачуги, развилки дорог — это могло пригодиться при подготовке побега. Вдалеке послышался шум самолета, и тошнотворная волна отчаяния захлестнула Эдди. Едва заметная грань между свободой и неволей — пытка для любого солдата. Если б он только мог подпрыгнуть, ухватиться за крыло самолета и улететь прочь от этой страшной ошибки!

Но он и его товарищи были веревками связаны друг с другом. Их запихнули в бамбуковые бараки, стоявшие на подпорках, воткнутых во влажную кашеобразную почву. Их держали в этих бараках дни, недели, месяцы, вынуждая спать на джутовых мешках, набитых соломой. Туалетом служил глиняный горшок. По ночам охранники неприятеля подкрадывались к бараку и подслушивали их разговоры. Но разговаривали они с каждым днем все меньше и меньше.

Они исхудали и ослабли. У всех торчали ребра — даже у Рабоццо, который, до того как пошел в армию, худобой не отличался. Кормили их соленым рисом и раз в день какой-то коричневой похлебкой с плавающей в ней травой. Однажды вечером Эдди выловил из миски дохлую осу. У осы были оторваны крылья. Когда ребята ее увидели, у них еда застряла в горле.

Враги, захватившие их в плен, похоже, не знали, что с ними делать. По вечерам они входили в барак и вертели штыками перед носом американцев, выкрикивая что-то на своем языке и, видно, ожидая ответа. Но так ничего и не добились.

Охранников, по подсчету Эдди, было всего четверо. По предположению капитана, эти четверо отбились от более крупного подразделения и, как нередко случается на войне, сами едва держались. Их обрамленные темными волосами лица были тощими, костлявыми. Один казался совсем мальчишкой — трудно было поверить, что он был солдатом. У другого были такие кривые зубы, каких Эдди ни у кого в жизни не видел. Капитан прозвал их: Псих Первый, Псих Второй, Псих Третий и Псих Четвертый.

— Нам ни к чему знать их имена, — сказал он. — А им ни к чему знать наши.

Люди обычно привыкают к плену — одни лучше, другие хуже. Мортон, тощий болтливый парнишка из Чикаго, всякий раз, заслышав шум на дворе, начинал ерзать на месте, тереть подбородок и бормотать «черт подери, черт подери, черт подери…» до тех пор, пока остальные не требовали, чтобы он заткнулся. Смитти, сын пожарного из Бруклина, по большей части молчал. И лишь время от времени его кадык начинал прыгать вверх и вниз, точно Смитти что-то проглатывал. Позднее Эдди узнал, что он жевал свой собственный язык. Рабоццо, рыжеволосый мальчишка из Портленда, штат Орегон, днем держался молодцом, зато по ночам нередко вскакивал с криком: «Только не меня! Не меня!»

Эдди почти все время злился. Сжатой в кулак рукой он часами бил себя по ладони, точно взбудораженный баскетболист перед игрой, как делал в юности. По ночам ему снилось, что он снова на пирсе, на карусели «Дерби», где пятеро гонятся на лошадях друг за другом по кругу, пока не прозвучит звонок. И Эдди во сне гнался на лошади то за своими друзьями, то за братом, то за Маргарет. Но вот сон прерывался, и рядом с ним на лошадях уже скакали четыре «психа», усмехаясь и тыча ему штыками в бок.

Годы нескончаемого ожидания на пирсе: то конца аттракциона, то отлива океана, то того, чтобы отец наконец заговорил с ним, — научили Эдди искусству терпеливо ждать. Но ему страстно хотелось вырваться на свободу и отомстить. Он сжимал зубы, бил себя кулаком по ладони и вспоминал все драки, в которых когда-либо участвовал, вспоминал, как крышкой мусорного бака отправил двоих ребят в больницу. И представлял, что бы сделал со своими охранниками, не будь у них оружия.

А потом, как-то утром пленников разбудили крики — четверо «психов» тыкали в них штыками и велели подниматься. Их связали и повели к шахте. Было темно, земля была холодной. Им в руки сунули кирки, лопаты и жестяные ведра.

— Да это же чертова угольная шахта, — пробормотал Мортон.

И с того дня Эдди и его товарищей стали заставлять скрести со стен уголь и тем самым помогать врагу. Одни скребли уголь, другие насыпали его в ведра, третьи строили подпорки из сланцев. Рядом с ними работали и другие пленные, иностранцы, не понимавшие по-английски и смотревшие на Эдди пустым, невидящим взглядом. Говорить запрещалось. Каждые несколько часов им давали по чашке воды. К концу дня лица пленных становились черными до неузнаваемости, а в плечах от бесконечных наклонов не унималась дрожь.

В первые три месяца плена Эдди каждый раз перед тем, как лечь спать, клал перед собой каску, а в нее — фотографию Маргарет. Он не очень-то любил молиться, но все-таки молился, сам придумывая слова молитвы и ведя ежедневный счет. «Господи, я отдам тебе шесть дней своей жизни за шесть дней, проведенных с ней… Господи, я отдам тебе девять дней своей жизни за девять дней, проведенных с ней… Господи, я отдам тебе шестнадцать дней своей жизни за шестнадцать дней, проведенных с ней…»

А потом, на четвертый месяц, случилось вот что. У Рабоццо все тело покрылось отвратительной сыпью, и начался страшный понос. Весь день он ничего не ел. А ночью покрылся испариной, и пот пропитал насквозь его грязную одежду, она вся стала мокрой. И еще он замарал постель. У них не было чистой одежды его переодеть, так что ему пришлось спать голым на джутовом мешке, а капитан укрыл его своим мешком как одеялом.

На следующий день в шахте Рабоццо едва держался на ногах. Но четверо «психов» были безжалостны. Стоило ему замешкаться, как они тыкали ему палками в бок, требуя, чтобы он скреб уголь.

— Оставьте его в покое, — проворчал Эдди.

Псих Второй, самый жестокий из всех, с размаху ударил Эдди штыком. Эдди упал как подкошенный, сраженный острой болью меж лопаток. Рабоццо разок-другой провел скребком по углю и рухнул на землю. Псих Второй заорал на него, требуя встать.

— Он болен! — выкрикнул Эдди, пытаясь подняться на ноги.

Псих Второй снова повалил его.

— Заткнись, Эдди, — прошептал Мортон. — Подумай о себе.

Псих Второй наклонился над Рабоццо. Оттянул ему веки. Рабоццо застонал. Псих Второй фальшиво улыбнулся и загукал, будто обращался к младенцу. И вдруг начал смеяться. Он смеялся и поочередно заглядывал в глаза каждому из пленных, словно хотел удостовериться, что все они за ним наблюдают. А потом вынул пистолет, ткнул им Рабоццо в ухо и выстрелил ему в голову.

Эдди почувствовал, как внутри у него все оборвалось. В глазах потемнело, и мозг точно отключился. Эхо выстрела словно повисло в воздухе. Лицо Рабоццо стало медленно погружаться в расплывшуюся лужицу крови. Мортон зажал рукой рот. Капитан уткнулся взглядом в землю. Никто не шелохнулся.

Псих Второй носком сапога присыпал землей тело Рабоццо и, свирепо покосившись на Эдди, сплюнул под ноги. А потом крикнул что-то Психу Третьему и Психу Четвертому, которые, казалось, были потрясены произошедшим не менее чем пленные. Поначалу Псих Третий замотал головой и принялся что-то бормотать, будто читая молитву, — глаза его были чуть прикрыты, а губы злобно шевелились. Но Псих Второй замахнулся на них винтовкой и снова заорал. Тогда Псих Третий и Псих Четвертый медленно подняли тело Рабоццо и за ноги поволокли по земляному полу шахты.

За ними тянулась струйка крови, которая в полутьме шахты напоминала пролитую нефть. Они дотащили тело до стены и бросили рядом с отбойным молотком.

С того дня Эдди перестал молиться. Перестал считать дни. Теперь они с капитаном говорили только об одном: как сбежать из плена, пока их не постигла та же участь, что и Рабоццо. Капитан считал, что положение у врагов было отчаянное, поэтому они и заставляли выскребать уголь даже полуживых пленных. С каждым днем в шахту пригоняли все меньше и меньше людей. По ночам до Эдди доносились звуки бомбежки, и с каждым днем они слышались все отчетливее и отчетливее. Капитан считал, что, если дела пойдут совсем плохо, охранники, чтобы не оставить следов, все разрушат. Он углядел вырытые за их бараками ямы и заготовленные на холме нефтяные цистерны.

— Они роют нам могилы, — как-то шепнул капитан Эдди. — А нефть им нужна, чтобы уничтожить улики.

Три недели спустя, в ночь, когда на небо взошла затуманенная луна, Псих Третий стоял на посту в их бараке. В руках он держал два большущих камня величиной чуть ли не с кирпич, которыми от скуки пытался жонглировать. Он то и дело их ронял, снова поднимал, подбрасывал вверх и опять ронял на пол. Весь перепачканный сажей, Эдди, раздраженный этим бесконечным стуком, повернулся в сторону Психа Третьего. Перед этим он пытался уснуть, но теперь медленно приподнялся на тюфяке. Взгляд его прояснился. Он вдруг воспрянул духом.

— Капитан, — прошептал он, — двигаем, а?

Капитан встрепенулся:

— Ты чего задумал?

— Эти вот камни. — Эдди кивком указал на охранника.

— А что с камнями? — спросил капитан.

— Я умею жонглировать, — прошептал Эдди.

Капитан изумленно покосился на него:

— Что?

Но Эдди уже кричал охраннику:

— Эй! Ты! Не так делаешь! — Руки Эдди проворно завертелись. — Вот так! Так надо! Давай сюда! Я умею жонглировать. Давай сюда! — Эдди протянул к охраннику ладони.

Псих Третий недоверчиво посмотрел на него. Из всех охранников, подумал Эдди, с этим скорее всего получится. Время от времени Псих Третий тайком приносил пленным куски хлеба и просовывал через дыру в стене, что служила в бараке окном.

Эдди снова покрутил руками и улыбнулся. Псих Третий шагнул к Эдди, приостановился, вернулся за винтовкой, а потом откатил камни к Эдди.

— Вот так, — произнес Эдди и с легкостью принялся жонглировать. Когда ему было семь, он выучился этому у одного бродячего циркача-италь-янца, который мог жонглировать шестью тарелками одновременно. Эдди часами тренировался на променаде — подбрасывал гальку, резиновые мячи, все, что попадало под руку. Жонглирование не считалось чем-то особенным. Многие ребята с пирса умели это делать.

Но теперь он с яростью подбрасывал камни — быстрее и быстрее. Ему хотелось поразить охранника. И вдруг, остановившись, Эдди обратился к охраннику:

— Дай мне еще один.

Псих Третий хмыкнул.

— Три камня, понял? — Эдди поднял вверх три пальца. — Три.

К этому времени Мортон и Смитти уже сидели на тюфяках. А капитан придвигался все ближе и ближе к Эдди.

— Что будем делать? — пробормотал Смитти.

— Если б достать еще один камень… — ответил Эдди.

Псих Третий открыл бамбуковую дверь и сделал именно то, на что Эдди так надеялся, — позвал остальных охранников. Псих Первый явился с увесистым камнем, а вслед за ним вошел и Псих Второй. Псих Третий протянул камень Эдди и что-то выкрикнул. А затем отступил и с усмешкой взглянул на двух других, жестом предлагая им сесть и полюбоваться зрелищем.

Эдди в ритмичном покачивании жонглировал камнями — каждый величиной с его ладонь. И напевал мелодию из циркового представления: «Ла-ла-ла-ла ла-а-а-а…» Охранники смеялись. Эдди тоже смеялся. И капитан смеялся. Натужным смехом, чтобы выиграть время.

— Подвигай-тесь побли-же, — пел Эдди, делая вид, что это слова его песенки. Мортон и Смитти, изображая необычайный интерес, стали осторожно приближаться к Эдди.

Охранники наслаждались неожиданным развлечением. Их позы стали расслабленными. А Эдди то и дело сглатывал, всеми силами стараясь скрыть напряжение. Надо было продержаться еще хотя бы чуть-чуть. Он подбрасывал один из камней высоко в воздух и тут же жонглировал двумя другими, потом ловил третий и повторял все сначала.

— Ах! — невольно воскликнул Псих Третий.

— Что, нравится? — спросил Эдди.

Он теперь жонглировал еще быстрее. Подбрасывал вверх камень и следил, как охранники провожали его взглядом. И пел:

— Ла-ла-ла-ла ла-а-а-а… — А потом: — Когда я досчитаю до трех, ла-ла-ла-ла ла-а-а-а… Капитан, твой парень — тот, что сле-е-ва…

Псих Второй нахмурился — на его лице промелькнула тень подозрения. Но Эдди продолжал улыбаться, точь-в-точь как жонглеры на пирсе, когда чувствовали, что зрители теряют к ним интерес.

— Гляди сюда, гляди сюда, гляди сюда! — напевал Эдди. — Лучше этого шоу на земле, приятель, не сыскать! — Эдди увеличил темп и принялся считать: — Раз… два… — И подбросил камень выше, чем обычно.

Психи не сводили с него глаз.

— Давай! — закричал Эдди.

И, не переставая жонглировать, схватив в руку камень, Эдди, как заправский бейсбольный питчер, каким всегда и был, запустил им со всей силы в лицо Психа Второго — наверняка сломав ему нос. Затем, схватив второй камень, тут же метнул его прямо в подбородок Психа Первого. Тот свалился на спину, подмятый капитаном, который мгновенно завладел его винтовкой. Псих Третий на миг оцепенел, но тут же выхватил пистолет и стал палить в воздух. Мортон и Смитти сбили его с ног. Дверь с шумом распахнулась, и в комнату вбежал Псих Четвертый — Эдди метнул в него последний камень, но Псих Четвертый присел, и камень пролетел в нескольких дюймах от его головы. В тот же миг капитан с силой воткнул ему штык меж ребер. Эдди, почувствовав необычайный прилив сил, кинулся на Психа Второго и принялся лупить его по лицу так, как никогда и никого не лупил на Питкин-авеню. Он подобрал валявшийся рядом камень и принялся охаживать им Психа Второго до тех пор, пока, взглянув на свои руки, не увидел на них какое-то мерзкое бордовое месиво — как он догадался, смесь крови, кожи и угольной пыли. Вдруг прогремел выстрел, Эдди схватился руками за голову и размазал по вискам бордовую массу. Подняв голову, он увидел наклонившегося над ним Смитти — в руках у того был пистолет. Тело Психа Второго обмякло. Из его груди лилась кровь.

— Это тебе за Рабоццо, — прошептал Смитти.

Не прошло и нескольких минут, как со всеми четырьмя охранниками было покончено.

Пленные, худые, босоногие, все в крови, бежали к крутому склону холма. Эдди думал, что в них будут стрелять, что придется сражаться с другими охранниками, но никого поблизости не было. Соседние лачуги оказались пусты. Во всем лагере не было ни души. «Как же это случилось, — подумал Эдди, — что остались только мы и эти четверо?»

— Остальные, наверное, сбежали, как только услышали бомбежку, — прошептал капитан. — Мы тут, видно, последние.

Возле первого холма они наткнулись на цистерны с нефтью. Менее чем в ста ярдах от них находилась угольная шахта, а рядом с ней — склад с боеприпасами. Убедившись, что людей там нет, Мортон ринулся внутрь и вскоре вернулся, обвешанный винтовками, гранатами, прижимая к себе два небольших огнемета.

— Давайте подожжем склад, — предложил Мортон.

Сегодня у Эдди день рождения

На торте выведено кремом: «Удачи! Сражайся отважно!», а сбоку, вдоль покрытого ванильной глазурью края, кто-то дописал голубыми неровными буквами: «Возвращайся поскорее, сынок».

Мать Эдди уже постирала и погладила одежду, которую он завтра наденет. Она повесила ее на вешалку на дверную ручку кладовки, а рядом поставила на пол его единственные приличные туфли.

Эдди на кухне дурачится со своими румынскими кузенами: он стоит, заложив руки за спину, а они пытаются ударить его по животу. Вдруг один из них указывает на французскую карусель за окном. Она ярко освещена огнями ради вечерних посетителей.

— Лошади! — восклицает кузен.

Открывается передняя дверь, и Эдди слышит голос, от которого сердце его начинает бешено колотиться — даже в такую минуту. Он думает о том, что, пройдя войну, с этой слабостью, наверное, распростится.

— Привет, Эдди, — говорит Маргарет.

Она стоит в дверном проеме, такая необыкновенная. Эдди чувствует, что в груди привычно защемило. Маргарет смахивает с волос капли дождя и улыбается. В руках у нее маленький сверток.

— Я принесла тебе кое-что. На твой день рождения и… к твоему отъезду тоже.

Она снова улыбается. Эдди так хочется ее обнять, что кажется, его вот-вот разорвет на части. Ему не важно, что в свертке. Ему хочется одного — запомнить тот миг, когда она протягивает этот сверток ему. Всякий раз, когда Маргарет рядом, ему хочется, чтобы время остановилось.

— Это замечательно, — говорит Эдди.

Маргарет смеется:

— Да ты его даже не открыл.

Эдди делает шаг в ее сторону.

— Послушай, ты…

— Эдди! — орет кто-то из другой комнаты. — Давай сюда скорей — пора задувать свечи.

— Давай! Мы голодные.

— Сол, ты что!

— Но мы и вправду голодные.

Едят торт, пьют пиво, молоко, курят сигары, поднимают тосты за его удачу, мама вдруг начинает плакать и обнимает его брата, который признан негодным к службе из-за плоскостопия.

А позднее, в тот же вечер, Эдди гуляет с Маргарет по променаду. Он там знает по имени каждого кассира и продавца, и все они желают ему удачи. У некоторых женщин постарше на глазах слезы. Эдди догадывается: у них тоже есть сыновья, и сыновья эти уже на фронте.

Они покупают сахарную помадку: фруктовую, с черной патокой и мускатным маслом. Они наперебой суют руки в маленький белый пакет, шутливо сражаясь за каждую конфету. Подходят к «Грошовой галерее». Эдди натягивает гипсовую перчатку. Стрела летит прямо в мишень «Чемпион».

— А ты сильный, — замечает Маргарет.

— Чемпион, — отзывается Эдди и демонстрирует ей свои мускулы.

Под конец вечера они останавливаются на променаде, как пара, которую они когда-то видели в кино, — взявшись за руки и опираясь на парапет. Невдалеке на песке старик старьевщик сложил из веток и рваных полотенец небольшой костер и, примостившись возле него, готовится ко сну.

— Тебе не надо просить меня ждать, — неожиданно говорит Маргарет.

У Эдди перехватывает горло.

— Не надо?

Маргарет мотает головой. Эдди улыбается. Какое счастье, что не нужно задавать этот вопрос, весь вечер торчавший у него костью в горле. У Эдди такое чувство, будто из сердца его вырвалась струна и, обвив плечи Маргарет, притянула ее к нему — словно подарила. И в этот миг он вдруг понимает, что даже не представлял себе, что можно любить так сильно.

На лоб Эдди падает капля дождя. Потом другая. Он поднимает голову и видит сгущающиеся тучи.

— Эй, Чемпион, — говорит Маргарет. Она улыбается, но тут же лицо ее сморщивается, и с ресниц что-то капает: не то капли дождя, не то слезы. — Постарайся, чтоб тебя не убили, ладно? — добавляет она.

Освобожденный солдат часто злобен. Потерянные в неволе дни и ночи, пережитые пытки и унижения — все в нем требует жестокого возмездия, подведения итогов.

Поэтому, когда Мортон, обвешанный украденным оружием, предложил: «Давайте подожжем склад», — все мгновенно, без всяких размышлений, согласились. Взбудораженные вновь обретенной свободой, солдаты, с оружием неприятеля наперевес, кинулись в разные стороны: Смитти к входу в угольную шахту, Мортон и Эдди к цистернам с нефтью. Капитан же отправился на поиски транспорта.

— Даю вам пять минут. И чтоб сразу назад — сюда! — гаркнул он. — Вот-вот начнется бомбежка — нам надо сматываться. Поняли? Пять минут!

И этих пяти минут хватило, чтобы разрушить то, что служило им кровом последние полгода. Смитти швырнул гранаты в ствол шахты и кинулся бежать прочь. Мортон и Эдди подкатили две бочки с нефтью к лачугам, вскрыли их и принялись палить из только что найденных огнеметов, поджигая строения одно за другим.

— Гори! — вопил Мортон.

— Гори! — орал Эдди.

В шахте раздался взрыв. Из ее входа повалил черный дым. Смитти, свершив задуманное, уже бежал к месту встречи. Мортон подтолкнул ногой цистерну с нефтью, и она покатилась в сторону лачуги, над которой тут же взвилось пламя.

Эдди усмехнулся и двинулся по тропинке к последнему в ряду строению. Похожее на сарай, оно было больше остальных. Эдди поднял ствол вверх. С этим покончено, сказал он себе. Покончено. Все последние недели и месяцы в руках этих подонков, этих мерзких охранников со скуластыми рожами и гнилыми зубами, с этими дохлыми осами в похлебке! Кто знает, что теперь с ними будет, но хуже того, что произошло, быть уже не может.

Эдди нажал на спусковой крючок. Лачуга мгновенно вспыхнула. Ее сложенные из сухого бамбука стены в считанные секунды обвились желто-оранжевыми языками пламени. Вдалеке послышался шум мотора — похоже, капитан нашел что-то, в чем можно убраться отсюда. И тут же с неба донесся грохот бомбежки, в точности такой, как они слышали каждую ночь. Грохот звучал ближе обычного, и Эдди подумал, что, кто бы эти люди ни были, они заметят пламя. Спасение придет. Они смогут вернуться домой! Эдди повернулся к горящей лачуге и…

Что это?

Эдди заморгал в изумлении.

Что это?

Что-то стрелой метнулось в проеме открытой двери. Эдди попытался сфокусировать взгляд. Воздух вокруг накалился, и, чтобы получше разглядеть, Эдди приставил свободную руку козырьком ко лбу. Ему показалось, что он видел маленькую фигурку в горящем строении.

— Эй! — закричал Эдди и двинулся вперед, опустив винтовку. — ЭЙ!

Крыша лачуги начала прогибаться, выбрасывая в воздух искры и языки пламени. Эдди отскочил назад. Глаза его слезились. Может, это была всего лишь тень?

— ЭДДИ! ДАВАЙ!

Мортон бежал к нему по тропинке, размахивая руками и жестами призывая его к себе. У Эдди защипало глаза. Он задыхался. Он указал Мортону на лачугу и закричал:

— Мне кажется, там кто-то есть!

Мортон приложил руку к уху:

— Что?

— Кто-то… там… внутри!

Мортон замотал головой. Он ничего не слышал. Эдди обернулся. На этот раз он был почти уверен, что заметил маленькую детскую фигурку, ползущую в лачуге. Уже более двух лет Эдди не видел никого, кроме взрослых мужчин, и вид этой детской фигурки вдруг вызвал в его памяти образы и младших двоюродных братьев, и миниатюрной железной дороги на пирсе, где он когда-то работал, и «американских горок», и детишек на пляже, и Маргарет, и ее, хранимую им, фотографию — всего того, о чем он запрещал себе думать последние месяцы.

— ЭЙ! ВЫХОДИ! — заорал Эдди, бросил на землю огнемет и придвинулся ближе к сараю. — Я не буду стреля…

Кто-то опустил ему руку на плечо и дернул назад. Эдди сжал кулаки и развернулся. Позади него стоял Мортон и орал:

— ЭДДИ! Пора ИДТИ!

Эдди замотал головой:

— Нет… нет… погоди… погоди… погоди… Мне кажется, там кто-то есть…

— Нет там никого! БЕЖИМ!

Эдди охватило отчаяние. Он повернулся лицом к строению. Мортон снова схватил его за плечи. На этот раз Эдди развернулся и со всего маху ударил его в грудь. Мортон упал на колени. Голова у Эдди тряслась. Лицо его перекосилось от гнева. Он снова повернулся к пламени, едва ли в состоянии открыть глаза. Там. Что это? Движется за стеной? Там?

Он сделал шаг вперед: невинное существо сейчас сгорит прямо у него на глазах. Вдруг остатки крыши с грохотом обвалились, и искры электрической пылью обдали его с ног до головы.

И тут вся мерзость войны вдруг выплеснулась из него, точно желчь. Ему стала невыносима неволя, невыносимы убийцы, невыносимы кровь и месиво, запекшееся у него на виске, невыносимы бомбежка и поджоги и бесполезность всего этого, вместе взятого. И ему захотелось спасти хоть что-нибудь: частичку Рабоццо, частичку себя, хотя бы что-ни-будь. И он ринулся в пылающие развалины в безумной уверенности, что каждая мелькнувшая там тень — это живое существо. Над головой рев самолетов перекрывался грохотом выстрелов.

Эдди двигался словно в трансе. Он прошелся по горящей нефтяной луже, и его одежда на спине вспыхнула. Желтое пламя метнулось вверх по ноге. Эдди вскинул руки к небу и заорал:

— Я ПОМОГУ ТЕБЕ! ВЫХОДИ! Я НЕ БУДУ СТРЕЛЯ…

Невыносимо жгучая боль пронзила ногу, и Эдди, длинно грязно выругавшись, рухнул на землю. Из раны под коленом сочилась кровь. В небе, освещенном синеватыми вспышками, ревели самолеты.

Он лежал на земле, обжигаемый огнем и истекающий кровью, закрыв глаза от нестерпимого жара, впервые в жизни готовый умереть. Кто-то потащил его назад, покатав по грязи, чтобы затушить пламя, и он, ослабевший и потрясенный случившимся, уже не сопротивляясь, был точно мешок с бобами. А потом он лежал в машине, вокруг него сидели его товарищи и повторяли: «Держись. Держись». Спина его обгорела, колено онемело, кружилась голова, и он чувствовал себя усталым, невыносимо усталым.

Капитан размеренно кивал, припоминая те последние минуты.

— Помнишь, как ты оттуда выбрался? — спросил он.

— Пожалуй, нет, — отозвался Эдди.

— На это ушло два дня. Ты то терял сознание, то приходил в себя. Потерял много крови.

— И все-таки мы оттуда выбрались.

— Да-а-а… — протянул капитан и тяжело вздохнул. — Но пуля эта тебя достала, будь здоров.

И действительно, пулю так и не удалось вынуть. Она пробила нервы и застряла в кости, расколов ее сверху вниз. Эдди дважды оперировали, но так и не вылечили. Доктора сказали, что он будет хромать и что с годами, когда поврежденная кость ослабнет, хромота станет еще сильнее. Врачи объявили ему: они сделали все, что могли. А кто знает, так это было или нет? Эдди понимал одно: с тех пор как он очнулся в медсанчасти, жизнь его круто переменилась. О том, чтобы бегать, теперь не могло быть и речи. О том, чтобы танцевать, тоже. Но хуже всего было то, что его отношение к жизни стало совсем иным. Он как бы отстранился от жизни. Все вокруг казалось или глупым, или бессмысленным. Война не только повредила ему ногу, она вползла в его душу. На войне он многое познал. И вернулся совсем другим.

— Ты знаешь, — снова заговорил капитан, — что я в своей семье был военным в третьем поколении?

Эдди молча пожал плечами.

— Так вот. Я умел стрелять из пистолета, когда мне было только шесть. Каждое утро отец проверял застеленную мной постель: подбрасывал двадцатицентовую монету и смотрел, как она отскакивает от простыни. За обеденным столом я обязан был говорить «да, сэр», «нет, сэр».

До того как поступил на службу, я только и знал, что подчиняться приказам. А там, на службе, не успел оглянуться, как сам уже отдавал их.

В мирное время было совсем по-иному. У меня было немало этих рекрутов-умников. Но потом началась война, и пришли совсем другие, молодые, вроде тебя, которые уважали меня и готовы были выполнить любое мое приказание. В глазах у них был страх. А ко мне они относились так, точно я знал о войне какую-то тайну. Им казалось, я могу уберечь их от смерти. И тебе ведь тоже так казалось, правда?

Эдди признался, что так и было.

Капитан почесал затылок.

— А я, конечно же, не мог. Я ведь тоже выполнял свои приказы. Но раз уж я не мог сохранить вам жизнь, то желал хотя бы сделать так, чтоб мы были вместе. На войне нужно отыскать пусть маленькую, но идею, в которую можно было бы верить. И стоит только тебе ее найти, как ты хватаешься за нее, как солдат за свой крестик во время молитвы в укрытии. Для меня этой идеей было то, что я твердил вам каждый день: никого не оставлять в беде.

Эдди кивнул.

— Это было для нас очень важно, — сказал он.

Капитан посмотрел ему прямо в глаза.

— Надеюсь, что так оно и было, — отозвался он.

Он полез в нагрудный карман, достал еще одну сигарету и закурил.

— Что значит «надеетесь»? — спросил Эдди.

Капитан выпустил дым и указал сигаретой на ногу Эдди.

— Потому что, — произнес он, — это я тебя подстрелил.

Эдди посмотрел на ногу, которую он свесил с ветки. Снова появился шрам от операции. И вернулась прежняя боль. Эдди почувствовал, как в нем заклокотало что-то, чего он ни разу не чувствовал с того времени, как умер, а еще вернее — не испытывал уже многие годы, — дикая, бурная волна гнева и сильнейшее желание драться. Глаза его сузились, и он в упор посмотрел на капитана, а тот, не моргнув, встретил его взгляд так, точно именно этого и ждал. Он выпустил из рук сигарету и прошептал:

— Давай.

Эдди с воплем ринулся на капитана, и оба они, в схватке натыкаясь на ветви и лианы, полетели вниз с дерева.

— Почему? Гад ты! Гад ты! Кто угодно, но не ты! ПОЧЕМУ?

Они, сцепившись, боролись в грязи на земле. Эдди уселся капитану на грудь и бил его по лицу. Но крови не было. Эдди схватил его за ворот и с силой ударил головой о землю. Капитан и глазом не моргнул. После каждого удара он лишь поворачивался из стороны в сторону, давая Эдди возможность выплеснуть гнев. И наконец, схватив одной рукой, повалил его.

— А потому, — сказал он спокойно, прижимая грудь Эдди локтем, — что иначе бы ты в этом огне пропал. Погиб. А твое время тогда еще не пришло.

Эдди задохнулся:

— Мое… время?

Капитан снова заговорил:

— Ты тогда просто помешался на том, чтобы влезть в этот сарай. Ты чуть не угробил Мортона, когда он пытался тебя остановить. У нас были считанные минуты, чтобы убраться оттуда. А с тобой — черт подери твою силу — просто нельзя было справиться.

И тут на Эдди накатил новый прилив гнева: он схватил капитана за ворот и притянул к себе так близко, что видны стали его желтые от табака зубы.

— Моя… нога-а-а-а-а! — прорвало Эдди. — Моя жизнь!

— Я лишил тебя ноги, — спокойно отозвался капитан, — чтобы сохранить тебе жизнь.

Эдди отпустил капитана и повалился на землю изможденный. Руки его ныли. Голова кружилась. Столько лет подряд он не мог избавиться от воспоминаний о той страшной минуте, о той непоправимой ошибке, перевернувшей всю его жизнь.

— Никого в этом сарае не было. И что это мне взбрело в голову? Если б только я не полез туда… — Голос Эдди затих до шепота. — Лучше б я тогда умер.

— «Никого не оставлять в беде» — помнишь? — спросил капитан. — То, что случилось с тобой, я видел не раз и до этого. Солдат доходит до точки и дальше уже воевать не способен. Иногда это бывает посреди ночи. Он выкатывается из палатки и босой, полуодетый бредет с таким видом, точно направляется домой и точно дом его где-то за углом.

А иной раз это происходит в разгар боя. Он бросает оружие и стоит с бессмысленным видом. Для него все кончено. Сражаться он больше не может. Таких обычно сразу подстреливают.

Ты же увидел пожар и съехал с катушек прямо перед тем, как нам надо было убираться. Не мог я допустить, чтоб ты сгорел заживо. Я рассудил: нога заживет. Мы тебя вытащили оттуда, и ребята доставили тебя в медпункт.

Эдди, лежа на земле с облепленным листьями и перемазанным грязью лицом, тяжело дышал — в груди у него словно стучали молотком. До него не сразу дошли слова капитана.

— Ребята? — повторил он. — Что это значит — «ребята доставили»?

Капитан поднялся с земли. Отряхнул с брюк ветку.

— Ты меня потом хоть раз видел? — спросил он.

Нет, Эдди больше капитана не видел. Его самого на самолете доставили в военный госпиталь, а затем по инвалидности списали и отправили домой в Америку.

Несколько месяцев спустя до него дошли слухи, что капитан погиб, и он решил, что это произошло в бою, когда тот служил уже в другом подразделении. А потом Эдди получил письмо с вложенной в конверт медалью, но отложил его в сторону, даже не распечатав. Месяцы после его возвращения с войны были тяжелыми, полными мрачных мыслей. О войне он старался не думать, не было никакого желания вспоминать ее. А вскоре поменялся и его адрес.

— Помнишь, я говорил тебе? — начал капитан. — Столбняк, желтая лихорадка… Все эти прививки — пустая трата времени.

Взгляд капитана устремился куда-то вдаль, и Эдди обернулся посмотреть, что тот увидел у него за спиной.

* * *

Окружавшие их голые холмы вдруг исчезли; все вокруг теперь в точности напоминало ночь их побега: блеклая луна, ревущие самолеты, горящие лачуги. Капитан вел военную машину, в которой сидели Смитти, Мортон и Эдди. Эдди лежал на заднем сиденье, раненный, весь в ожогах, в полубессознательном состоянии, а Мортон затягивал ему над коленом жгут. Бомбежка неумолимо приближалась; небо то и дело вспыхивало, точно попеременно включалось и выключалось солнце. Машина достигла вершины холма, свернула в сторону и остановилась. Она уперлась в ворота — самоделку из дерева и колючей проволоки, — объехать которые было невозможно из-за крутизны склона. Капитан, схватив винтовку, выпрыгнул из машины. Сбил замок и распахнул ворота. Жестом велел Мортону сесть за руль и знаками показал, что пойдет разведать видневшуюся впереди тропинку, которая вилась в чаще леса в пятидесяти ярдах от поворота дороги. Он бежал во всю мочь, насколько позволяли ему босые ноги.

На тропинке никого не было. Капитан помахал им рукой. В небе зашумел самолет, и капитан поднял голову посмотреть, свой он или вражеский. И именно в ту минуту, когда он вглядывался в небо, возле его правой ноги что-то щелкнуло.

В то же мгновение, точно извергнутая из сердцевины земли, взорвалась мина. Капитана подбросило в воздух футов на двадцать и разорвало на части: горящий комок костей и хрящей и сотни кусков обугленной плоти взлетели над топкой землей и опустились на ветви баньянов.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.