Глава пятая Поцелованный богом

Глава пятая

Поцелованный богом

1

Сложно сказать, кто подсказал Котовскому написать письмо Надежде Владимировне Брусиловой-Желиховской, жене главнокомандующего Юго-Западного фронта генерала от кавалерии А. А. Брусилова, утверждающего приговор военно-окружного суда. Возможно, это была идея адвоката В. Лузгина, но тем не менее «удар» пера смертника в сердце женщины оказался точен.

«Ваше Высокопревосходительство!

Коленопреклоненно умоляю Вас прочесть до конца настоящее письмо. Приговором Одесского военно-окружного суда от 4-го числа сего октября я приговорен к смертной казни через повешение за два совершенных мною разбойных нападения, без физического насилия, пролития крови и убийства. Приговор этот подлежит конфирмации Его Высокопревосходительства господина главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта. Ваше Высокопревосходительство! Сознавая всю степень виновности своей перед Отечеством и обществом за совершенные преступления, принеся публично в суде полную повинную за них и полное искреннее и чистосердечное раскаяние и признавая справедливость вынесенного мне судом приговора, я все-таки решаюсь обратиться к Вашему Высокопревосходительству с мольбой о высоком и великодушном заступничестве пред господином главнокомандующим — Вашим высоким супругом — о смягчении моей участи и о даровании мне жизни.

Я решаюсь обратиться к Вашему Высокопревосходительству с этой мольбой только в силу следующего: ступив на путь преступления в силу несчастно сложившейся своей жизни, но, обладая душой мягкой, доброй и гуманной, способной также на высшие и лучшие побуждения человеческой души, я, совершая преступления, никогда не произвел ни над кем физического насилия, не пролил ни одной капли крови, не совершил ни одного убийства. Я высоко ценил человеческую жизнь и с любовью относился к ней, как к высшему благу, данному человеку Богом. Был случай здесь, в Одессе, когда я выстрелил в своего соучастника по преступлению, позволившего себе произвести выстрел в хозяев дома, где мы находились, и этим выстрелом, ранив его в руку, выбил ему из рук оружие. К женщине и ее чести я относился всегда как к святыне, и женщины при совершении мною преступлений были неприкосновенны. Производя психическое насилие, я и здесь старался, чтобы оно было наименее ощутительно и не оставляло после себя следа. Материальные средства, добытые преступным путем, я отдавал на раненых, на нужды войны, пострадавшим от войны и бедным людям. Преступления я совершал, не будучи в душе преступником, не имея в душе ни одного из элементов, характерных преступной натуре. Был случай в Кишиневе, когда, явившись в дом богатых коммерсантов с целью совершить преступление, мы застали там одних только женщин; увидев их испуг, я вывел в другие комнаты своих соучастников, потом, вернувшись, успокоил хозяек дома и ушел, не взяв ничего, несмотря на то, что в кассе хранилась крупная сумма денег, причем прибегнул к обману, заявив своим соучастникам, что открывал кассу и там ничего не оказалось. И вот теперь, поставленный своими преступлениями перед лицом позорной смерти, потрясенный сознанием, что, уходя из этой жизни, оставляю после себя такой ужасный нравственный багаж, такую позорную память, и, испытывая страстную, жгучую потребность и жажду исправить и загладить содеянное зло и черпая нравственную силу для нового возрождения и исправления в этой потребности и жажде души, чувствуя в себе силы, которые помогут мне снова возродиться и стать снова в полном и абсолютном смысле честным человеком и полезным для своего Великого Отечества, которое я так всегда горячо, страстно и беззаветно любил, я осмеливаюсь обратиться к Вашему Высокопревосходительству и коленопреклоненно умоляю — заступитесь за меня и спасите мне жизнь, и это Ваше заступничество и милость будут до самой последней минуты моей жизни гореть ярким светом в моей душе, и будет этот свет руководящим, главным принципом всей моей последующей жизни. Я желал бы, чтобы Вы, Ваше Высокопревосходительство, могли бы заглянуть в душу писавшего это письмо, во все ее тайники, и Вы тогда увидели бы пред собой не злодея, не прирожденного и профессионального преступника, а случайно павшего человека, который, сознав свою виновность, с душой, переполненной тоской и непередаваемыми переживаниями от угрызений совести, пишет Вам эти строки мольбы.

Вы увидели бы пред собой не аморального, отказавшегося от всех моральных ценностей, на которых основана жизнь культурного и честного человека, преступника, а человека, не выдержавшего жестоких ударов суровой жизни и павшего под ними, но не погибшего душой, и верьте, Ваше Высокопревосходительство, что Вам не придется раскаиваться за свое высокое заступничество за меня, я сумею быть достойным его и, нося Ваш светлый, благородный и великодушный образ в своей душе, создам из своей жизни по своей честности, бескорыстности и облагораживающего человеческую душу труда высокий образец человеческого существования.

Если же Вы, Ваше Высокопревосходительство, не найдете возможным ходатайствовать перед господином главнокомандующим, Вашим высоким супругом, о даровании мне жизни, то как потомок военных, дед которого, полковник артиллерии, сражался и проливал кровь за Отечество, умоляю как о высшей милости и чести ходатайства Вашего Высокопревосходительства пред Его Высокопревосходительством господином главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта о замене им смертной казни через повешение смертной казнью через расстрел. Я знаю, что как отверженный я лишен права чести умереть от благородной пули, но как потомок военных, как искренний и глубокий патриот, стремившийся попасть в ряды нашей героической армии, чтобы умереть смертью храбрых, смертью чести, но не имевший возможность это сделать в силу своего нелегального положения, умоляю об этой высшей милости, и последним моим возгласом при уходе из этой жизни будет возглас: «Да здравствует армия!» Приговор о смертной казни с делом суда отосланы для конфирмации Его Высокопревосходительству 7-го числа октября 1916 года в 5 часов пополудни.

Коленопреклоненно умоляющий Ваше Высокопревосходительство Григорий Иванов Котовский.

Одесская тюрьма. Октября 8-го дня 1916 года»{РГВИА. Ф. 16142. Оп. 2. Д. 41. Л. 773–776 об. Подлинник.}.

2

Спустя годы, в августе 1925 года, Надежда Владимировна Брусилова-Желиховская из газет узнает о смерти спасенного не без ее участия Григория Ивановича Котовского. И, переворошив уголки своей памяти, она не просто вспомнит все как было, но и запишет об этом в свой дневник:

«В газетах от 6 августа были напечатаны телеграммы из Одессы о том, что командир 2-го кавалерийского корпуса Г. И. Котовский предательски убит, и приказ, как всегда, с большим пафосом и неправильными сведениями по этому поводу от Революционного Военного Совета СССР. Для исторической правды хочу добавить несколько слов. Убит он был будто бы из-за женщины, такая молва идет с юга, но это подробность, не имеющая большого значения. Человек он был действительно незаурядный, храбрости у него отнять никто не может, но чтобы это был идейный политический боец, это сущий вздор.

Политика, революционность и борьба за меньшую братию и тем более коммунизм — эти ярлычки были приклеены ему гораздо позднее. А в действительности в прежнее время он был форменный разбойник, грабитель в Бессарабии, это все знали, и судился за грабежи, и преследовался правосудием за разбои. Он говорил мне и даже писал, что награбленным делился иногда не только со своей шайкой, но и с подвернувшейся беднотой, но насколько это верно, я судить не могу, хотя возможность этого вполне допускаю. Это был человек типа пушкинского Дубровского, не лишенный симпатичных сторон. По его словам, он был сын артиллерийского офицера в Бессарабии и с самых ранних лет не хотел систематично учиться, не хотел жить в городе, принадлежать своей семье, его тянули леса и поля, большие дороги, жизнь бродяги и впечатления воли и буйного ветра в степи. Живя в Одессе, я много слышала о нем, и мне он казался удалым молодчиной. Когда однажды в обществе я услышала в разговоре военных юристов, что Котовский опять попался и на этот раз «мы его держим крепко», у меня невольно вырвались слова: «А я буду очень рада, если он опять удерет». Мужчины засмеялись, а дамы были весьма шокированы и укоризненно на меня посмотрели. Прошло несколько лет. Во время германской войны он сидел в Одесской тюрьме, его судили, и, читая газеты, я видела, что на этот раз дело его действительно плохо. Он был приговорен к смертной казни через повешение. В то время А.А. [Брусилов] был главнокомандующим Ю[го]-3[ападным фронтом], [и] ему подчинены были двенадцать губерний. Я жила во дворце на бульваре и играла большую роль во всевозможных тыловых делах. Работы у меня (и по благотворительности, и по снабжению войск подарками и медикаментами, и санитарные поезда-бани, лазареты, госпиталя и приюты для детей и беженцев) было бесконечно много. У меня было три секретаря, и, несмотря на это, приходилось работать иногда целыми ночами. Как-то раз около полуночи я сидела за своим письменным столом, когда вошедшая горничная подала мне письмо со словами: «Это принес какой-то мальчишка из тюрьмы. Швейцар и дворники его гнали, а я гуляла с собачатами и согласилась взять письмо: уж очень он просил. Жизнь человека, говорит, от этого зависит».

— Хорошо сделали, что взяли письмо, — одобрила я ее.

Это письмо было от Котовского, длинное, обстоятельное, красноречивое. Я очень сожалею, что не сохранила хотя бы копии с него. Но минуты были сочтены, наутро его могли повесить. Он уже несколько дней тому назад написал мне это письмо, но его до меня не допускали. Он клялся, что лично никогда никого не убивал, а только дирижировал своей шайкой. Но ведь это то же самое. Кроме того, он умолял меня просить моего мужа помиловать его, отправить на фронт в самые опасные места, что он с радостью погибнет за Родину в бою с немцами, что в крайнем случае он умоляет его расстрелять, но не вешать, как собаку, что он сын офицера и такая позорная смерть для него ужасна. Я читала это письмо и с жутким чувством сознавала, что в первый раз в жизни у меня в руках жизнь и смерть человека. Это была большая ответственность перед Богом, и мне очень жаль, что это письмо не сохранилось у меня, оно было приложено к делам военного прокурора на Юго-Западном фронте (С. А. Батога). Думать не было времени, нужно было действовать. Я перекрестилась и стала звонить в телефон генерал-губернатору Эбелову, градоначальнику Сосновскому, Одесскому военному прокурору (не вспомню теперь его фамилии). Я умоляла задержать казнь Котовскому, дать мне возможность списаться с мужем. Надо мной смеялись, даже возмущенно говорили: «Охота Вам беспокоить Алексея Алексеевича, на рассвете вздернут эту собаку Котовского и баста…»

— Я удивляюсь вам всем, какие вы христиане. Мне тошно подумать, что человека «вздернут», по вашему выражению, — возражала я.

Наконец мне все же удалось уговорить отложить казнь Котовского на несколько дней. Я облегченно вздохнула и стала писать письмо мужу. Едва я его кончила, как в комнату вошла опять моя горничная.

— Тут жандарм едет курьером в штаб генерала. Очень боится опоздать на поезд, спешит. Но говорит, что, как обещал раз и навсегда генеральше, никак не может уехать с бумагами в штаб, не заглянув к Вам.

— Зовите его скорее сюда. (Господи! Я положительно увидела в этом совпадении руку Провидения.)

Вошел мой усатый приятель, звякнув шпорами.

— Не прикажете ли чего передать Его Высокопревосходительству или братцу господину полковнику? Если что готово, а то мне до поезда полчаса осталось. — Готово, готово, милый мой, спасибо, что зашли, вот мы спасем с Вами жизнь человеку, Господом дарованную, а мы не имеем права ее отнимать, — говорила я, безумно торопясь положить письмо в конверт, всунув туда же письмо Котовского. Руки у меня дрожали и голос тоже, и мой приятель унтер-офицер, вероятно, не все понял, что я бормотала, и был немало удивлен.

— Отдайте в руки генералу, как только приедете, скажите Григорию, чтобы доложил о вас ему, это очень важно, и что я приказала как можно скорей в руки передать генералу.

— Слушаюсь, будет исполнено, не сумлевайтесь, Ваше Высокопревосходительство.

И вот на другой же день к вечеру мне стало известно, что Алексей Алексеевич говорил по прямому телеграфному проводу с Одесским штабом и что он совсем отменил смертную казнь Котовскому и заменил ее каторжными работами. Спасибо Алексею Алексеевичу, он избавил меня от тяжелого впечатления казни человека, кто бы он ни был».

К слову сказать, Алексей Алексеевич Брусилов (1853–1926) был русским и советским военачальником. Генерал от кавалерии (1912), генерал-адъютант (1915), Главный инспектор кавалерии РККА (1923). Среди множества его наград — два ордена Святого Георгия 3-й и 4-й степени. С марта 1916-го он — главнокомандующий Юго-Западным фронтом. В июне того же года провел успешное наступление своего фронта (знаменитый Брусиловский прорыв), за что был представлен к ордену Святого Георгия 2-й степени и награжден георгиевским оружием с бриллиантами. Во время Февральской революции поддержал смещение Николая II и приход к власти Временного правительства. Был горячим сторонником создания «ударных» и «революционных» частей.

3

История помилования Котовского была непростой, потому как 16 октября Надежда Владимировна писала своему мужу:

«Дорогой мой, я позволяю себе телеграфировать об Котовском, так как никогда в жизни не была в таком тяжелом положении относительно жизни и смерти человека. Прочти это письмо или хоть подчеркнутые мною места. Начальник тюрьмы, председатель военного суда и очень много других лиц говорят мне, что он производит впечатление действительно кающегося человека. Так хоть замени виселицу расстрелом, если нельзя даровать жизнь, как он просит. Но лучше всего совсем спасти человека.

…Может быть, можно отправить этого разбойника Котовского на фронт на суд Божий. Подумать только, как часто такие разбойники бывают честнее и благороднее всяких чинушек военных и штатских, обкрадывающих русское правительство и народ исподтишка…»

Нетрудно заметить, что супруга генерала, прежде чем попросить мужа о снисхождении к судьбе смертника, пообщалась со многими должностными лицами и выяснила, судя по всему, немало, как о самой личности Котовского, так и о его поведении. Все это, безусловно, сыграло главную роль в судьбе нашего героя. А 18 октября 1916 года генерал Брусилов своей властью заменил Котовскому смертную казнь каторжными работами.

Следующее письмо Надежды Владимировны, написанное уже в конце октября, объясняет если не все, то многое:

«Милый мой, ты прости, что я такую суматоху подняла из-за приговора Котовского. Я не знаю, действительно ли он разбойник или идейный анархист, я не следила за процессом, у меня нет для этого времени. Но раз человек обратился ко мне, то уж ты устрой так, чтобы на моих руках крови не было. Бог все разберет. Иной разбойник лучше иного министра. Здесь все на меня рассердились, что я задержала исполнение приговора военного суда на целые сутки, пока не довела до тебя всей этой истории. Я телеграфировала ночью прокурору и генерал-губернатору и градоначальнику, пока не добилась своего. И как удачно, что твой милый усатый жандарм заглянул ко мне прежде чем на поезд, с экстренными бумагами из штаба. Я вижу в этом Божью волю. И вот жизнь человека спасена. Я даже не знала, что у тебя есть право совсем отменить смертную казнь, и только надеялась, что ты сможешь приказать пересмотреть дело вновь, все же он бы видел, что я сделала, что смогла. Слава Богу, что так вышло. Спасибо тебе…»{РГВИА. Ф. 162. On. 1. Д. 16. Л. 96–97. Копия.}

Нетрудно заметить, что в один прекрасный день в судьбу Котовского, когда его жизнь висела на волоске, вмешалась что-то неземное, что-то потустороннее. Он должен был еще жить. Будто сам Господь Бог поцеловал его в макушку… Ему действительно повезло, так как генерал Брусилов не всегда миловал… Например, в январе 1917 года он отклонил прошение о помиловании и утвердил смертный приговор группе солдат 223-го пехотного Одоевского полка, осужденных за участие в антивоенных выступлениях. 26 января 1917 года он телеграфировал в Ставку: «Необходимо для примера немедленно привести приговор в исполнение. Совершенно недопустимо никакое снисхождение».

4

Только-только высохли чернила на документе об отмене смертной казни нашему герою, как произошла Февральская революция. И это еще один судьбоносный исторический поворот в судьбе Котовского.

2 марта 1917 года Николай II отрекся от престола. В свою очередь, отрекся от престола и его брат Михаил. К власти в России пришло Временное правительство. Как точно подчеркивает Н. Верт, «придя к власти, они не преследовали цель изменить экономический и общественный порядок, а только обновить государственные институты и выиграть войну, оставив проведение структурных реформ Учредительному собранию. (…)

Правительственная декларация, опубликованная 6 марта, лишь утвердила меры, ставшие самоочевидными в результате победы революции и которые никто, соответственно, не был склонен причислять к заслугам правительства: провозглашение гражданских свобод, амнистия, созыв Учредительного собрания, отмена смертной казни, прекращение всякой сословной, национальной и религиозной дискриминации, признание права Польши и Финляндии на независимость, обещание автономии национальным меньшинствам. Обращаясь к патриотическим чувствам солдат и призывая их продолжить войну до победного конца, декларация от 6 марта не осмелилась ни официально провозгласить республику, ни затронуть самые жгучие социальные проблемы…».

Характерной чертой этого нового времени, по мнению А. Иконникова-Галицкого, стал угарный цвет криминала: «На несколько лет преступление в России стало обыденным явлением, насильственное лишение собственности — государственной политикой, убийство — нормой жизни. Начало социальному безумию положила Февральская революция. О ее криминальной составляющей обычно упоминают кратко. Так, две-три фразы: мол, открыли тюрьмы, выпустили уголовников, сожгли окружной суд. На самом деле в те дни была под корень уничтожена вся правоохранительная система…»

Коснулось все это и Одессу… 8 марта в одесской тюрьме взбунтовались заключенные. Часть из них просто разбежалась. Начальником тюрьмы стал обыкновенный поручик, по-современному — старший лейтенант. Через 4 дня местные газеты сообщали новости и из тюрьмы: «Все камеры открыты. Внутри ограды нет ни одного надзирателя. Введено полное самоуправление заключенных. Во главе тюрьмы — Котовский и помощник присяжного поверенного Звонкий. Котовский любезно водит по тюрьме экскурсии». Но что это? Григорий Иванович не сбежал! Как? Почему? Никто в эту информацию не хотел верить. Обыватель думал, что все это утка. Но поверить пришлось.

«Что ж, одна разительная перемена в Котовском после вынесения смертного приговора и последующей замены его каторгой действительно произошла, — размышляет Б. Соколов. — К чистой уголовщине он больше не вернулся. Впрочем, на это скорее повлиял не смертный приговор, а случившаяся вскоре Февральская революция. Все-таки Григорий Иванович не был обыкновенным бандитом-налетчиком, иначе не было бы у него столь необычной судьбы. В победившей революции Котовский увидел возможность реализации собственного анархического идеала. Но очень скоро пришел к выводу, что без сильной государственной организации его не осуществить. И стал убежденным государственником».

Котовский действительно не стал возвращаться к прошлому. И это лишний раз подтверждает, что он никогда не был уголовником в полном понимании этого слова. Не был он и убийцей. Существует мнение, что Григорий Иванович после революции, так сказать, просто «соскочил». Но и с ним трудно согласиться. Разительные перемены с такого рода людьми происходить не могут. В 35 лет люди уже не меняются.

Сказать, что Котовский «завязал», также нельзя. Просто новое время его прежнюю борьбу назовет «классовой» и найдет ему в ней применение. Вот только тогда он превратится из героя народного в героя государственного.

А пока шел 1917 год. Участие Котовского в революции подтверждают чудом уцелевшие документы: «В Совет Рабочих Депутатов. Заявление. Мы, представители тюремного комитета (арестантского), просим Совет РД в ближайшем заседании поставить на повестку дня о заслушивании представителей наших с требованиями заключенных тюремного замка и также о текущих нуждах последнего. Председатель комитета В. Фейгель, члены Г. Котовский, А. Альперин. 16 марта 1917 года».

31 марта одна из одесских газет писала: «Слухи о побеге Котовского — недоразумение. Секция общественной безопасности Исполнительного комитета С.Р.Д. дала ему поручение по розыску провокаторов, которых он хорошо знает. По исполнению поручения Котовский вернется в тюрьму».

Григорий Иванович действительно покидал тюрьму по поручению комитета, возвращаясь туда к отбою.

Надежда Владимировна Брусилова-Желиховская все в том же дневнике запишет следующее воспоминание о тех мартовских днях: «Тут вскоре разыгралась Февральская революция, и смута душевная все усиливалась. В городе было неспокойно. Уголовная и политическая тюрьма разбежалась. Котовский мне просил передать, чтобы я была спокойна, что он пользуется таким авторитетом среди разбежавшихся, что соберет их всех обратно и водворит порядок, что он и выполнил. Я была ему крайне благодарна, так как по городу ходили чудовищные слухи. Жители боялись вечером выходить на улицу, грабежи участились и т. д., и т. д.

Дня через два, в то время, когда у меня в залах было много дам и барышень, моих помощниц по делам благотворительности, мне позвонил журналист Горелик. Это был очень симпатичный еврей, газетный работник, и я много раз имела с ним дело. Он по телефону просил меня принять его вместе с Котовским. Я отвечала согласием.

Мои девицы и дамы — врассыпную, визжат и охают.

— Как Вы не боитесь, Надежда Владимировна, ведь он разбойник…

— Ну да, конечно, он сейчас ворвется и всех нас перестреляет, — трунила я над ними. Минут через двадцать швейцар докладывает лакею, тот мне, и появляется Горелик в обществе бритого человека с умным, энергичным лицом.

— Я пришел, чтобы поблагодарить Вас, позвольте поцеловать ручку, которая даровала мне жизнь.

Я в свою очередь поблагодарила его за энергичную помощь властям в тюрьме в борьбе с уголовными преступниками. Мы обменялись еще несколькими словами. В тот день как раз были телеграммы о том, что вызванный было в армию с Кавказа великий князь Николай Николаевич остановлен на пути, что Временное правительство передумало и отклонило свое решение. Это, конечно, было сделано по распоряжению солдатских и рабочих депутатов, то есть по указанию большевиков. Но Котовский тогда их не знал, ничего общего с ними не имел, они позднее его к себе пристегнули.

Он тогда, увидев на моем столе большой портрет великого князя, заговорил об этом вопросе сам:

— Какую ошибку делает Временное правительство. Разве можно в то время, когда война не кончена, устранять от армии такого опытного, популярного, всеми в войсках любимого человека.

Это его подлинные слова. Что-то на большевика не похоже».

Деятельность Котовского в марте 1917 года была поистине бурной. Так, 23 марта в городском театре был дан целый концерт в «пользу жертв революции». В антракте наш герой устроил аукцион, на котором выставил свои кандалы: ножные за 3100 рублей приобрел известный в Одессе адвокат К. Гоберг и тут же пожертвовал их театральному музею, а ручные купил всего за 75 рублей владелец «Кафе Фанкони» и в рекламных целях выставил их в витрине своего заведения. Из общей суммы вырученных денег Григорий Иванович около 800 рублей пожертвовал в фонд помощи заключенным одесской тюрьмы. Как он распорядился остальной суммой, и по сей день неизвестно.

Несколькими днями ранее, а если точнее, то 19 марта, в «Маленьком Одесском листке» была опубликована статья писателя A. M. Федорова «Сорок дней приговоренного к смерти». Будучи активным противником смертной казни, в этих «сорока днях» автор передавал переживания Котовского в камере смертников, убеждая читателя в необходимости выступить против этого безумия. Также Федоров настойчиво хлопотал об освобождении Котовского, убеждая, что тот абсолютно не представляет никакой угрозы.

И это было действительно так. В конце первого месяца Февральской революции Григорий Иванович собрал в кафе «Саратов» 40 авторитетных уголовников Одессы на разговор, где четко и ясно дал понять свое видение их будущего: «Мы из тюремного замка посланы призвать всех объединиться для поддержки нового строя. Нам надо подняться, получить доверие и освободиться. Никому от этого опасности нет, мы хотим бросить свое ремесло и вернуться к мирному труду. Объединим всех в борьбе с преступностью. В Одессе возможна полная безопасность и без полиции».

5

Активная деятельность Григория Ивановича не осталась не замеченной обывателем: «За Котовского вступились заводские коллективы, общественные организации. Они ходатайствовали перед комиссарами Временного правительства и перед Советом об освобождении героя. Под давлением масс было дано указание судебными органам пересмотреть приговор. Решение: вместо пожизненного заключения — 12 лет каторги с запрещением заниматься общественно-политической деятельностью. Тогда Котовский обратился к министру юстиции с просьбой о помиловании. Эту просьбу начальник штаба округа генерал Маркс сопроводил резолюцией: «Горячо верю в искренность просителя и прошу об исполнении его просьбы». Керенский вернул прошение в Одессу «на усмотрение местных властей». На сей раз вмешался Румчерод, и Одесский военно-окружной суд принял следующее решение: «Подсудимого Григория Котовского… если по состоянию здоровья он окажется годным к военной службе, условно освободить от наказания и передать его в ведение военных властей». Это было 5 мая 1917 года» (Ф. Зинько).

Через три месяца (4 августа) в газете «Бессарабская жизнь» появится очень короткая заметка: «Отъезд Котовского на фронт». И действительно, накануне вечером Григорий Иванович отправился на Румынский фронт, в команду пеших разведчиков 136-го Таганрогского полка 2-й бригады 34-й пехотной дивизии 7-го армейского корпуса 6-й армии. Правда, повоевать нашему герою уже не довелось.

Еще в августе 1916 года, то есть год назад, Румыния объявила войну Австро-Венгрии и Германии и очень быстро была разбита. Для помощи союзнику Россия срочно создала Румынский фронт, в который вошли Дунайская армия, 6-я армия из Петрограда, 4-я армия из состава Западного фронта и 9-я армия из состава Юго-Западного фронта, а также все, что осталось от румынских войск. В середине декабря 1916-го развернулось упорнейшее сражение при реках Рымнике и Серете. Потери были громадными. Одна только 34-я пехотная дивизия на высоте «417» четыре дня отражала атаки четырех германских дивизий. Последней битвой этой дивизии, где некоторое время доведется проходить службу Котовскому, станет отражение немецкого наступления под Маршашештами в июле 1917 года, где потери соединения составили до 65 %.

К осени 1917-го русские части на Румынском фронте будут вести себя довольно пассивно из-за усиливавшегося разложения. Григорий Иванович попадает в часть, как раз в это самое время. Короткое воспоминание об этом он оставит в автобиографии: «Начинается работа большевиков по разложению армии. Еще не сознавая и не охватывая умом всей работы большевиков, я, по интуиции, по чутью, присоединяюсь к ним, как к партии, которая мне наиболее близка и к которой я близок по своей психике. Ведь я с первого момента своей сознательной жизни, не имея никакого понятия о большевиках, меньшевиках и вообще о революционерах, был стихийным коммунистом, своей психикой, своей интуицией охватывающим сущность классовой борьбы между трудом и капиталом, между жестоко, беспощадно эксплуатируемым и жестоко, беспощадно эксплуатирующим. Я был по натуре и психологии человеком реального действия. Я не мог спокойно смотреть на бедствия эксплуатируемого бедняка, рабочего и крестьянина, — отсюда моя активная месть богачам сегодня и моя помощь, моя безграничная любовь и преданность тем, кто тяжелым трудом добывал себе кусок черного хлеба. Я насилием и террором отбирал у богача-эксплуататора ценности, которые ему по праву не принадлежали, и передавал их тем, кто эти богатства и ценности создавал своим трудом, своей кровью и потом».

Бурная деятельность Котовского на фронте сохранилась и по сей день. Вот на заседании полкового комитета 136-го Таганрогского пехотного полка утверждается его доклад «О корпусной конференции культурно-просветительской секции». Сохранился и протокол заседания: «Культурно-просветительская секция в своем заседании от 22 сентября с.г. нашла, что существующая программа, во-первых, не обнимает всей деятельности таковой и, во-вторых, не дает доступа для работников, каковые не определились с принадлежностью к той или иной социалистической партии. В том составе (четырех-пяти человек), каков сейчас, секция не в состоянии обслуживать полк. Ввиду того в § 1 вставлено: «поднятие уровня масс в культурном отношении», в § 2 добавлено: «устройство концертов, спектаклей и прочих культурных развлечений». В § 6 вставлено: «с культурно-просветительскими секциями». § 7 изменен так: «в ряд деятелей секции входят члены комитета, изъявившие желание работать в ней. Образовавшаяся таким образом секция приглашает работников, список которых утверждает полковой комитет». § 8 исключается вовсе. Таковое изменение собрание считает приемлемым. Всех лиц, указанных в списке культурно-просветительской секции, собрание утверждает таковым…

§ 3. Прибывший с корпусной конференции культурно-просветительных секций тов. Котовский докладывает следующее. На конференции из докладов с мест выяснилось, что культурно-просветительские секции, за редким исключением, почти не работали. Литература, распространяемая среди солдат, слишком мало дает результатов. Ввиду близости выборов в Учредительное собрание необходимо было принять самые энергичные меры к развитию миросозерцания масс. Сначала решено было учредить лекторско-пропагандистские курсы при корпусе. Но ввиду отсутствия лекторов-учителей, а также слишком короткого времени до Учредительного собрания, решено было собственными силами частей читать лекции. Для этого выработана программа лекций «минимум». Если в части не имеется литературы по указанным в программе лекциям, обращаться за таковой в «Румчерод». Для ознакомления частей с техникой по выборам в Учредительное собрание из каждой части необходимо послать по одному человеку на инструкторские курсы в «Румчерод». Собрание, принимая к сведению изложенное в докладе, выражает тов. Котовскому благодарность. (…) На инструкторские курсы при «Румчероде» посылается прапорщик Стрыков». Протокол подписали председатель комитета подпоручик Шевяков и секретарь комитета рядовой Удодов. С ним ознакомился командир полка полковник Васильев.

27 сентября Григорий Иванович просит слово для внеочередного заявления: «…Тов Котовский докладывает, что он, несмотря на просьбы команды, отказался быть членом полкового комитета по следующим причинам. На предыдущем собрании при посещении нас начальником дивизии, последний был забросан такими вопросами со стороны солдат по поводу окончания войны и средств к продолжению ее, что генерал Гаврилов был поставлен в безвыходное положение, а особенно словами товарища Киянова: «До каких же пор будет продолжаться эта бойня?» «Я, собственно, высказал взгляд на текущий момент, но это как бы послужило ответом на вопрос тов. Киянова, на который, я чувствовал, не в состоянии был ясно и определенно ответить генерал. Это послужило причиной того, что начальник дивизии поблагодарил меня, а солдатская масса по-за углами дала мне кличку буржуя или защитника буржуев». Обидевшись на это, Григорий Иванович изложил присутствующим свою биографию, в которой поведал и о борьбе с буржуями, и о каторге, и об одиночном заключении. Ее он закончил следующими словами: «Может ли Котовский, полысевший по милости буржуев, быть их сторонником?»»

После пылкого выступления рядового Котовского собравшиеся попросили его оставаться работником в комитете, и он согласился. Однако уже 7 октября 1917 года Григорий Иванович вновь заявил об отказе в участии в работах полкового комитета и всех организаций полка. В дальнейшем документы фиксируют его отсутствие на заседаниях комитета.

А 25 октября 1917-го, во второй половине дня, В. И. Ленин, впервые появившись перед народом на сессии Петроградского Совета, заявил: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась. Угнетенные массы сами создадут власть. В корне будет разбит старый государственный аппарат и будет создан новый аппарат управления в лице советских организаций».

6

В конце ноября 1917 года в небольшом румынском городке Галаце проходил 2-й съезд Советов VI армии. И в эти же осенние дни по городам Бессарабии прокатилась волна еврейских погромов. Член армейского комитета армии Л. С. Дегтярев припомнит, как Григорий Иванович объявился в Болграде в самый разгар страшных событий. Некий офицер из штаба армии, пытавшийся остановить погром, был зверски убит. Другой вывел отряд солдат и приказал им открыть огонь, но те отказались выполнить приказ и сами бросились грабить. И вот на грузовике с группой в семь человек подъезжает Котовский и тут же обращает все внимание на себя:

— Остановись! Товарищи! Слушай мою команду!

— А ты кто такой выискался? — спрашивают из толпы.

— Я Котовский! Именем армейского комитета приказываю немедленно разойтись!

В ответ звучат выстрелы.

— Пальба взводом! Взвод… — командует Григорий Иванович. Щелкают затворы. Толпа затихает…

Громким голосом Котовский отдает приказ:

— Вот этого арестовать и этого. Остальным немедленно разойтись!

Дело сделано, и люди мирно расходятся.

В январе 1918 года в Кишинев вошли румынские войска, и советская власть, продержавшаяся чуть более 10 дней, пала. В это время и начал формировать свой первый Тираспольский революционный отряд Григорий Иванович. Первоначально отряд создавался как пеший, но позже в него влился конный партизанский полк. Всего 127 конников и 160 пехотинцев. Уже в двадцатых числах января этот отряд принял участие в боях с петлюровцами в Одессе. За эти бои Котовскому была вручена и первая награда: знак Одесской Красной Гвардии (№ 1443). Следующим событием в жизни нашего героя стало вручение ему мандата: «Котовскому Григорию Ивановичу, как испытанному и боевому товарищу, поручается организация боевых частей для освобождения Бессарабии от гнета мирового империализма».

Как пишет Б. Соколов, атака на местечко Кицканы на правом берегу Днестра стала первой крупной боевой операцией отряда Котовского: «16 февраля отряд Котовского предпринял набег на румынские батареи, обстреливавшие Тирасполь из села Кацканы. «По полученным в Одессе сведениям, — сообщила 20 февраля газета «Одесская почта», — партизанский отряд, организованный Григорием Котовским, сильно тревожит румын. Котовский, пользуясь своим прекрасным знакомством с топографией Бессарабии, где он родился и жил, часто заходит к румынам в тыл, совершает на них время от времени набеги и всегда с той стороны, откуда его меньше всего ожидают. (…)»

18 февраля вторжение на Украину австро-германских войск, призванных правительством Центральной рады, вынудило советские войска отступить с левого берега Днестра. Румыны, готовые еще 8 марта подписать договор об отводе своих войск из Бессарабии в течение двух месяцев, уже 9 марта возобновили наступления и заняли Аккерман и Шабо.

В марте отряд Котовского, который находился в Дубоссарах, был отрезан от других наступающих частей, но ему удалось с боем прорваться через Раздельную на Березовку и присоединиться к Тираспольскому отряду. В Вознесенске этот отряд был переформирован. Котовский возглавил конницу отряда (главным образом из бывших 5-го и 6-го Заамурских полков) и бронеотряд и двинулся походным порядком на Кривой Рог — Екатеринослав. Действовавший теперь отдельно от отряда Котовского пеший отряд под командованием И. П. Годунова был разбит в арьергардных боях в районе станций Корсавка — Пятихатка, а сам Годунов погиб. Так же и конный отряд Котовского почти полностью рассеялся на пути к Екатеринославу, и здесь Котовский стал работать в штабе Тираспольского отряда. По некоторым данным, в Екатеринославе под началом Котовского осталось всего 25–30 человек. В апреле на пути к Луганску Котовский заболел «испанкой» и получил отпуск для лечения. Это его спасло. Основные силы Тираспольского отряда, переименованного во 2-ю революционную (или социалистическую) армию Южного фронта, отступили в Донскую область, где были частично уничтожены восставшими казаками, а захваченные в плен переданы немцам».

7 апреля 1918 года на Котовского было выписано удостоверение за № 1250: «Предъявителю сего — члену штаба отряда т. Григорию Котовскому разрешается 10-дневный отпуск для лечения, что подписью и печатью удостоверяется. Начальник штаба. Старший адъютант». Однако позднее сам Котовский попросит занести в свою послужную карту следующую запись: «Был захвачен в плен конным отрядом Дроздова в Мариуполе во время отступления Тираспольского отряда на Дон. 1918, апреля, 6 числа». Это противоречие до сих пор дает повод историкам уличить Григория Ивановича во лжи, чтобы скрыть якобы последующее его дезертирство…

Например, Б. Соколов рассуждает просто: «Получается, что на следующий день после 6 апреля Котовский все еще пребывал в своем отряде и ни в какой плен к полковнику М. Г. Дроздовскому (очевидно, он имеется в виду под фамилией Дроздов) не попадал. Тут не помогает даже оговорка, что Котовский мог датировать свое пленение по старому стилю, тогда по новому стилю это — 19 апреля. Но отряд М. Г. Дроздовского, направлявшийся с Румынского фронта на Дон, прибыл в Мариуполь только 27 апреля 1918 года. Очевидно, Григорию Ивановичу просто захотелось присочинить для своей биографии еще один подвиг — побег из белого плена… В тот момент он заболел тифом, но после окончания отпуска в свой отряд не вернулся, а подался в Одессу. Чтобы как-то оправдать свое дезертирство, Котовский и придумал историю о том, как он оказался в плену у белых».

Сам же историк в своем разоблачении путается, называя болезнь Котовского то «испанкой», то «тифом». А ведь «испанка» тогда была эпидемией гораздо страшнее тифа. Начавшаяся в последние месяцы Первой мировой войны, она быстро затмила по своему масштабу жертвы кровопролития той бойни. Симптомы «испанки» — это синий цвет лица, пневмония и кровавый кашель. Заразившиеся ей люди могли умереть уже на следующий день. Необходимых лекарств не было.

Отправляясь с мариупольского вокзала на Луганск, тираспольцы могли оставить заболевшего Котовского на попечение жителей Слободки. Когда в конце апреля в Мариуполь вошли казаки полковника Дроздовского (многие участники событий того времени называли его Дроздовым. — Примеч. авт.), они и могли обнаружить Котовского. Что же касается дат, то 6 апреля было названо Котовским как дата отъезда отряда. Документ же был выписан следующим числом, чтобы считать отпуск по болезни с утра 7-го. В конце концов, Григорий Иванович мог назвать дату по памяти, не имея при себе удостоверения на отпуск.

Как утверждает Л. Яруцкий, «…удостоверение было выдано в Мариуполе, когда Тираспольский отряд отправился в Луганск. Вот что пишет в своих воспоминаниях ветеран партии и Гражданской войны В. Л. Цейтлин: «По дороге в Луганск в нашем отряде начала свирепствовать «испанка». Среди раненых и больных оказались И. Э. Якир и Г. И. Котовский. Г. И. Котовский получил отпуск для лечения…»(…)

… до Мариуполя Якир вместе с тираспольцами не доехал, он выбыл из строя еще под Екатеринославом. (…)

Вот что пишет С. Л. Якир, жена будущего командарма 1 — го ранга: «Под Екатеринославом Иона был тяжело контужен и ранен, и его, потерявшего сознание, увез санитарный поезд. Товарищи уже решили, что он не жилец на этом свете, и даже разобрали, по фронтовой традиции, его личные вещи на память». (…)

Григорий Иванович был человеком богатырской, можно сказать, исключительной физической силы. Рассказывают, что еще в юности он, взяв быка за рога, играючи кидал наземь могучее животное. Но «испанка» — особо жестокий вид гриппа, сопровождающийся очень высокой температурой, свалила и его».

К дроздовцам Григорий Иванович мог попасть как здоровым, так и выздоравливающим. Осуществить побег из плена для него не представляло никакого труда. Побегов в его практике было достаточно. Но самое главное, что забыл сделать наш герой, так это взять справку в штабе полковника Дроздовского о своем пребывании в плену. Тогда бы точно спустя десятилетия никто не посмел бы уличить его в дезертирстве.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.