9 «Мой дорогой Алекс!»

9

«Мой дорогой Алекс!»

Даже Чарльзу Чамли с его острым умом нелегко было «разгрызть» проблему: как незаметно переправить труп из Лондона в Испанию, причем так, чтобы смерть человека выглядела результатом авиакатастрофы? Возможных способов доставить тело «майора Мартина» к месту назначения, по его мысли, было четыре. Можно было везти его на борту надводного судна, самое простое — на одном из военных кораблей, сопровождавших торговые суда в порт Уэльва и обратно. Этот вариант был отвергнут «из-за необходимости оставить тело в море поблизости от берега»: ничто не могло сильнее привлечь внимание Адольфа Клауса и его шпионов, чем британский военный корабль, заплывший на мелководье. Другой способ — просто сбросить труп в нужном месте с самолета. Проблема, однако, была в том, что, «если сбросить его таким образом, он мог от удара о воду развалиться на части», тем более что он уже начал разлагаться. Гидросамолет, подобный «Каталине», мог в подходящую погоду сесть на воду, что дало бы возможность опустить тело в море более аккуратно. Чамли наметил возможный сценарий: гидросамолет с трупом на борту «прилетает со стороны открытого моря, имитируя перебои в работе двигателя, бросает бомбу для имитации катастрофы, затем очень быстро уходит в сторону моря, затем возвращается (под видом второго гидросамолета), пускает осветительную ракету (как будто ищет первый самолет), приводняется, после чего, якобы ища уцелевших, пускает по воде труп со всем необходимым и наконец улетает». После изучения этот план сочли слишком сложным. Что угодно могло помешать его осуществлению, включая настоящую авиакатастрофу.

Подводная лодка выглядела более подходящим решением. Тело можно было оставить в море ночью, причем в случае малой глубины имелась возможность приблизиться с ним к берегу на надувной лодке. Капитан субмарины мог следить за направлением ветра и морских течений, чтобы всплыть на поверхность и пустить труп по воде в самый подходящий момент. «После того как труп поплывет, полезно было бы подкрепить иллюзию инсценировкой: оставить на воде и взорвать бомбу замедленного действия для имитации авиакатастрофы». Единственная техническая трудность состояла, как деликатно выразился Чамли, «в поддержании достаточно свежего состояния тела во время подводного плавания». Подводники славились как люди выносливые и неприхотливые, способные выдерживать длительные подводные переходы в условиях чрезвычайной тесноты, духоты и зловония. Но даже они вряд ли согласились бы плыть в обществе разлагающегося мертвеца. Что еще важнее, операция была совершенно секретной, а наличие трупа на субмарине трудно было бы долго скрывать. «Наилучшим из этих вариантов, — заключил Чамли, — представляется подводная лодка (если будет обеспечена необходимая сохранность тела)».

Тайком погрузить труп на подводную лодку — задача не из легких, не говоря уже о том, чтобы предотвратить его разложение в теплом, спертом воздухе трюма. Чамли обратился за помощью к Чарльзу Фрейзеру-Смиту из «отдела Q» — главному поставщику всевозможных приспособлений для секретной службы. Бывший миссионер в Марокко, Фрейзер-Смит числился служащим отдела одежды и тканей в Министерстве снабжения, но настоящая его работа состояла в том, чтобы обеспечивать тайных агентов, диверсантов и потенциальных военнопленных разнообразными техническими штучками: миниатюрными фотоаппаратами, невидимыми чернилами, оружием, которое можно скрыть во время обыска, замаскированными компасами. (Фрейзер-Смит предоставил Яну Флемингу снаряжение для некоторых из его самых необычных проектов, и в какой-то мере он, несомненно, послужил прототипом «Q» — эксцентричного изобретателя в фильмах про Джеймса Бонда.)

Фрейзер-Смит соединял в себе буйную оригинальность мышления и необычайный практицизм. Он изобрел шоколад с запахом чеснока, который должны были жевать агенты, сбрасываемые с парашютом во Франции, чтобы после приземления их дыханию был присущ истинно галльский аромат; он разработал шнурки для обуви, которые легко превращались в смертоносную стальную удавку; он придумал компас, спрятанный в пуговице под крышечкой, которая отвинчивалась по часовой стрелке (неоспоримая теоретическая основа этого технического решения состояла в следующем: немец с его «прямолинейным мышлением» ни в коем случае не попробует отвинтить нечто в «неправильную» сторону).

С помощью Фрейзера-Смита Чамли разработал проект первого в мире контейнера для подводной перевозки трупов. Это был полый цилиндр длиной 6 футов 6 дюймов и диаметром почти 2 фута с двухслойным корпусом из листовой стали 22-й толщины (0,76 миллиметра). Пространство между слоями должны были заполнять асбестовые волокна.

Чарльз Фрейзер-Смит, изобретатель, создатель контейнера для транспортировки тела.

Один торец цилиндра запаян, другой герметически закрывается стальной крышкой, которая привинчивается к резиновой прокладке шестнадцатью винтами. На каждом из торцов — складная рукоятка, к крышке для быстрого ее снятия прикреплен цепочкой торцовый ключ. Вместе с трупом вес контейнера, по оценке Чамли, должен был составлять примерно 400 фунтов, и он должен был свободно помещаться в прочном корпусе подводной лодки. Снова обратились за консультацией к сэру Бернарду Спилсбери. Причиной быстрого разложения трупов, объяснил он, является кислород. Но «если заранее удалить большую часть кислорода» из контейнера с помощью сухого льда, если затем он будет герметически закрыт, а тело внутри него будет тщательно обложено сухим льдом, то труп останется «во вполне удовлетворительном состоянии» и будет храниться в таком же холоде, как в морге. Задача Фрейзера-Смита, таким образом, состояла в том, чтобы создать «огромный термос» не слишком большого диаметра, способный пройти в торпедопогрузочный люк. Проект был передан в Министерство авиастроения с поручением изготовить контейнер как можно быстрее; для чего он нужен — не объяснялось. Снаружи на нем должно было значиться: «ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ — ОПТИЧЕСКОЕ ОБОРУДОВАНИЕ — СПЕЦИАЛЬНЫЙ ГРУЗ ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ КПФ».

Монтегю тем временем обратился к командующему подводным флотом (КПФ) адмиралу сэру Клоду Барри, чтобы выяснить, какая подводная лодка лучше подошла бы для операции. Барри сказал, что британские подводные лодки нередко проходят мимо Уэльвы по пути на Мальту; в частности, субмарина «Сераф», находящаяся в данный момент на стоянке в заливе Холи-Лох в Шотландии, готовится отплыть в Средиземное море в апреле. Командовал «Серафом» лейтенант Билл Джуэлл, молодой капитан подводной лодки, который уже выполнил несколько секретных заданий и на чью осмотрительность в вопросах государственной тайны можно было вполне полагаться. Монтегю вчерне составил ряд оперативных указаний Джуэллу и договорился о встрече с ним в Лондоне, на которой подводник должен был получить задание полностью.

Гидрограф Адмиралтейства представил справку о ветрах и течениях у побережья в районе Уэльвы. Что вполне естественно для специалиста, хорошо понимающего непостоянство морской погоды, он был весьма осторожен в своих выводах; он указал, что «испанцы и португальцы практически ничего не публикуют относительно приливов и отливов, приливно-отливных и прочих течений у своих берегов». Далее он пишет, что «приливно-отливные течения в этом районе направлены большей частью перпендикулярно берегу»; если оставить объект в подходящем месте и в подходящих условиях, то «южный, западный или юго-западный ветер, вероятно, будет перемещать его в сторону берегового выступа у порта Уэльва». Однако, если тело прибьет к берегу, нет гарантии, что оно надолго там останется, потому что, «если объект не сядет на мель прочно, его унесет обратно в море отливом». Все это было далеко от идеала, но не настолько разочаровывающе, чтобы отменять операцию. В любом случае, размышлял Монтегю, человеческое тело в спасательном жилете — штука более крупная, чем тот условный «объект», о возможном перемещении которого спрашивали гидрографа, и поэтому можно ожидать, что ветер, дующий в сторону берега, вынесет его куда нужно. Монтегю заключил: «От прибрежных течений в любой точке помощи ожидать не приходится, однако преобладающий юго-западный ветер вынесет тело на берег, если Джуэллу удастся пустить его в плавание достаточно близко от берега».

На последней неделе марта Монтегю написал промежуточный отчет из семи пунктов Джонни Бевану, который только что вернулся из Северной Африки, где он координировал планы по операции «Баркли» с подполковником Дадли Кларком. Отношения между Монтегю и Беваном оставались напряженными. «Я не до конца понимаю, кто осуществляет единоличное руководство административными мероприятиями, связанными с этой операцией, — писал Беван Юэну Монтегю тоном, рассчитанным на то, чтобы его разозлить. — Я думаю, мы все согласны, что срыв операции возможен по целому ряду причин». Монтегю прекрасно понимал, что срыв возможен, и не сомневался, что единолично руководит операцией именно он, что бы ни думал по этому поводу Беван. В частном порядке он обвинил Бевана в том, что он «не верил в успех и стремился снять с себя всю ответственность».

В своем отчете Монтегю рассказал о текущем положении дел: труп почти готов, военная форма и снаряжение для «майора Мартина» приобретены; контейнер находится в стадии изготовления; Гомес-Беар и Хиллгарт готовы оказать помощь в Испании. И теперь появился предельный срок: «„Фарш“ поплывет пассажиром на подводной лодке „Сераф“, которая должна отплыть от северо-восточного побережья нашей страны, вероятно, 10 апреля». Таким образом, на завершение подготовки оставалось всего две недели. Монтегю и Чамли сознательно стремились организовать все до получения окончательного одобрения операции, полагая, что высокие чины будут гораздо менее склонны вмешиваться, если их поставить перед практически свершившимся фактом. Но надо было очень быстро решать вопрос с последним — и намного более важным, чем все остальные, — фрагментом пазла. Отчет Монтегю, адресованный Бевану, заканчивался на раздраженной ноте: «С нашей стороны все, как говорится, в ажуре. Не хватает одного: официальных документов».

Споры о том, что должно и чего не должно содержаться в официальных письмах, которые будут у майора Мартина, шли уже более месяца. Вряд ли какие-либо другие документы этой войны подвергались более пристальному рассмотрению и столько раз переписывались. Монтегю и Чамли сочиняли один вариант за другим; тексты шли к более высокому начальству и в комитеты, там изучались, исписывались поправками, перепечатывались, посылались на одобрение, затем редактировались, дополнялись, отвергались и вновь целиком переделывались. Все были согласны с тем, что главную роль в дезинформации, как и предлагал с самого начала Монтегю, должно играть личное письмо генерала Ная генералу Александеру. Решено было, кроме того, что целью намечаемого удара союзников в письме будет названа Греция, отвлекающей целью — Сицилия. Но, помимо этого, согласия не было практически ни в чем.

Едва ли не всякий, кто читал письмо, полагал, что оно нуждается в «изменениях и улучшениях». У каждого должностного лица и у каждого официального органа, который рассматривал этот вопрос, от комитета «Двадцать» до комитета начальников штабов, было свое мнение о том, как именно его следует изменить и улучшить. Адмиралтейство считало, что письмо надо сделать «более личным». Министерство ВВС настаивало, чтобы в письме было отчетливо сказано о том, что бомбардировка сицилийских аэродромов — подготовка к вторжению в Грецию, а не к нападению на саму Сицилию. Генерал сэр Алан Брук, начальник имперского Генштаба и председатель комитета начальников штабов, хотел, чтобы «письмо было ответом на послание генерала Александера». Начальник отдела планирования считал операцию преждевременной: ее, по его мнению, «следовало осуществить не раньше чем за два месяца до реальной операции», поскольку основной план мог измениться. Бевану первоначальный вариант письма показался «слишком официальным» по тону, и он настаивал, что «необходимо получить одобрение Дадли Кларка, поскольку это его епархия». Сам же Кларк в ходе интенсивного обмена телеграммами между Лондоном и Алжиром предостерег от «перегрузки этого послания» и заявил, что считает «ошибкой вести дезинформационную игру с очень высокой ставкой».

Беван по-прежнему был в тревоге: «Если что-либо не сработает и немцы увидят, что письмо — „деза“, они, без сомнения, поймут, что мы намерены атаковать Сицилию». Кларк составил свой вариант текста, чем еще больше разозлил Монтегю, который назвал проект Кларка «всего-навсего намеком на цель удара, намеком невысокого уровня, какие многократно подбрасывали немцам наши двойные агенты и всегда могут подбросить еще раз». Начальник отдела планирования согласился, что «операция „Фарш“ должна быть способна решать намного более крупные задачи». Затем письмо попробовал написать и Беван, но Монтегю опять-таки был недоволен, считая, что «подобное послание должно идти по обычным каналам связи и не покажется немцам подлинным, если будет доставлено планируемым способом». Возник даже спор — краткий, но яростный — о том, как писать название греческого города Каламата. Создавалось впечатление, что операция вязнет в болоте мелочей.

Монтегю в типичной для себя манере пытался вставить в письмо малосерьезные пассажи. Он хотел, чтобы Най написал: «Если Вам не слишком трудно, не могли бы Вы попросить одного из Ваших адъютантов прислать мне ящик апельсинов или лимонов? Свежих фруктов тут страшно не хватает, особенно в это время года: купить совершенно ничего невозможно». Начальники штабов это вычеркнули: генерал Най не должен выглядеть попрошайкой. Даже в глазах немцев. Особенно в глазах немцев. Тогда Монтегю сочинил другой вариант: «Как Вы сработались с Эйзенхауэром? Мне кажется, он ничего, с ним можно ладить…» Это тоже забраковали: слишком легкомысленно для генерала. Затем Монтегю предложил пошутить по поводу большой головы генерала Монтгомери, которой он славился: «Вы носите головные уборы прежнего размера или Вы теперь сравнялись с Монти и Вам нужны на пару номеров больше?» Это опять-таки не пропустили. Наконец Монтегю смог-таки втиснуть в концовку письма крохотную шуточку, касающуюся известного обыкновения Монтгомери каждый день издавать приказы, над которым часто посмеивались: «Что стряслось с Монти? От него уже как минимум сорок восемь часов нет приказа». Это пока осталось.

Предельный срок все приближался, Монтегю с его огнеопасным характером уже начал угрожающе дымиться, а с ключевым письмом по-прежнему шла канитель: его кроили, перекраивали, отделывали, приглаживали — потом браковали и начинали заново. В папки один за другим складывались варианты, исписанные все более ядовитыми замечаниями Монтегю.

Наконец начальникам штабов пришла в голову здравая мысль: почему бы не попросить генерала Ная написать письмо самостоятельно? Не будет ли это «наилучшим способом придать письму элемент подлинности»? Арчи Най не был большим мастером слова, но он был хорошо знаком с генералом Александером и, кроме того, знал, как выглядит его собственный стиль. Най прочел все предлагавшиеся варианты, а затем написал свой. Ключевой фрагмент, где упоминался генерал сэр Генри «Джамбо» Уилсон, в то время главнокомандующий союзными силами на Ближнем Востоке, должен был создать впечатление, что Уилсону предстоит возглавить вторжение в Грецию; в письме ложно утверждалось, что Сицилия была избрана как отвлекающая цель для одновременного удара по другому району Средиземноморья; сообщались, кроме того, правдивые сведения о некоторых более обыденных армейских делах — например, о назначении нового командующего гвардейской бригадой и о предложении американцев награждать своей медалью «Пурпурное сердце» британских солдат, служивших вместе с американцами. Помимо прочего, письмо было верным по тону. Монтегю, много недель пытавшийся сфабриковать его самостоятельно, признал, что вариант Ная «наилучшим образом подходит для наших задач». Отвлекающие цели «не упомянуты чересчур в лоб, однако обозначены вполне определенно»; от противника теперь можно ждать, что все остальное он додумает сам — и сядет в лужу.

Беван написал Наю. Он попросил генерала отдать письмо в перепечатку и подписать неводостойкими чернилами, чтобы не возбудить подозрений. «Ваша подпись, сделанная чернилами, может стать неразборчивой из-за контакта с морской водой, поэтому необходимо под Вашей подписью напечатать Ваше полное имя и звание».

Напоследок Беван все-таки сделал одно замечание: «Генерал Уилсон упоминается трижды, и всякий раз по-иному: „Джамбо“, „Джамбо Уилсон“ и „Уилсон“. Может быть, более правдоподобно было бы в первый раз назвать его „Джамбо Уилсон“, а затем — „Джамбо“?»

Най ответил: «Я назвал его по-разному специально (и допустил к тому же пару грамматических небрежностей), чтобы письмо не выглядело составленным чересчур аккуратно. Ведь я, как правило, диктую письма, и при диктовке такое случается сплошь и рядом, поэтому естественнее будет, думаю, так все и оставить». В последний момент Най выбросил шутку про Монти: «Я бы никогда такого не написал… это не был бы я. Могло бы прозвучать фальшиво, и что, собственно, мы выиграли бы, пойдя на подобный риск?» В какой-то момент генерал решил было ввернуть шутку своего собственного сочинения: «Р. S. На днях мы видели Вас в кино, и Коллин сказала, что Вы невероятно похожи на Хайле Селассие!» Генерал Александер действительно немного походил внешне на эфиопского императора, и Наю показалось, что это замечание, «возможно, внесет верный оттенок неофициальности». С другой стороны, генерал Най не обладал чувством юмора и был в достаточной мере реалистом, чтобы это понимать. Окончательный вариант письма уже не содержал никаких шуток. Он отправил его в разведывательную службу, сопроводив запиской: «Теперь дело за Вашими людьми — надеюсь, они обеспечат доставку». Письмо, по мнению Монтегю, «получилось великолепное»:

Номер телефона: Уайтхолл 9400

Начальник имперского Генерального штаба

Военное министерство

Уайтхолл

Лондон, S. W. 1

23 апреля 1943 г.

Лично, совершенно секретно.

Мой дорогой Алекс!

Пользуюсь случаем отправить Вам личное письмо с одним из офицеров Маунтбеттена, чтобы познакомить Вас с внутренней историей нашего недавнего обмена телеграммами по поводу средиземноморских операций и связанных с ними планов отвлекающих действий. Возможно, у Вас возникло впечатление, что наши решения несколько произвольны, но заверяю Вас, что комитет начальников штабов самым внимательным образом изучил как Ваши рекомендации, так и рекомендации Джамбо.

У нас есть свежая информация, что боши укрепляют и усиливают свою оборону в Греции и на Крите, и начальник имперского Генштаба пришел к выводу, что наша группировка недостаточна для вторжения. Начальники штабов согласились, что 5-я дивизия должна быть усилена одной бригадной группой для высадки на берегу южнее МЫСА АРАКСОС и что таким же образом следует усилить 56-ю дивизию для атаки на КАЛАМАТУ. Сейчас мы выделяем необходимые дополнительные силы и средства их доставки.

Джамбо Уилсон предложил СИЦИЛИЮ как отвлекающую цель для «ХАСКИ», но мы уже выбрали ее как отвлекающую цель для операции «БРИМСТОУН». Комитет начальников штабов еще раз подробно рассмотрел весь этот вопрос и пришел к выводу, что в свете наших подготовительных действий в Алжире, десантных учений, которые будут проводиться на побережье в Тунисе, и намечаемых интенсивных бомбардировок для нейтрализации аэродромов на Сицилии мы должны придерживаться нашего плана, где она обозначена как отвлекающая цель для «БРИМСТОУН»: у нас действительно есть очень хороший шанс заставить их поверить, что мы намерены атаковать Сицилию, — это очевидная цель, по поводу которой они, разумеется, должны нервничать. С другой стороны, по мнению наших начальников, вряд ли удастся убедить немцев, что масштабные приготовления в Восточном Средиземноморье тоже нацелены на Сицилию. Поэтому они сообщили Уилсону, что его отвлекающий план должен быть сосредоточен на чем-то поближе к месту реальных событий, а именно на островах Додеканес. Поскольку наши отношения с Турцией сейчас так несомненно улучшились, итальянцы должны быть изрядно встревожены из-за этого архипелага.

Думаю, Вы согласитесь с этими аргументами. Я понимаю, что дел у Вас сейчас по горло и у Вас не очень много возможностей обсуждать будущие операции с Эйзенхауэром. Однако, если Вам все же захочется поддержать предложение Уилсона, надеюсь, Вы дадите нам знать в самое ближайшее время, потому что долго мы тянуть с этим не можем.

Мне очень жаль, что мы не смогли исполнить Ваше пожелание насчет нового командующего гвардейской бригадой. Кандидат, которого Вы поддерживали, серьезно переболел гриппом и, скорее всего, окончательно поправится только через несколько недель. Не сомневаюсь при этом, что Вы знаете Форстера лично; он очень хорошо проявил себя, командуя бригадой на родине, и, думаю, это наилучший выбор из возможных.

Как и нам, Вам, конечно, уже надоела вся эта история вокруг военных медалей и «Пурпурных сердец». Обижать наших американских друзей не надо, в этом мы все с Вами согласны, но тут есть и другая сторона, не менее важная. Если нашим военным, которые служат на определенном театре, давать лишние награды только за то, что там, по стечению обстоятельств, служат и американцы, мы столкнемся с изрядным недовольством тех, кто ведет на других направлениях такие же, если не более тяжелые бои. Мое личное мнение — поблагодарить американцев за их доброе предложение, но твердо сказать, что принять его мы не можем, потому что это создало бы слишком большие отклонения от нормы. Впрочем, вопрос этот вынесен на очередное совещание командного состава, и надеюсь, вы придете к решению совсем скоро.

Всего наилучшего.

Неизменно Ваш Арчи Най.

Генералу, достопочтенному сэру Гарольду Р. Л. Дж. Александеру, кавалеру ордена Бани, Звезды Индии, ордена «За безупречную службу», Военного креста.

В штаб-квартиру 18-й группы армий.

Письмо играло на всех струнах разом. В нем утверждалось, что планируется не одна атака, а две: армия генерала Уилсона, подчиненного Монтгомери, якобы должна была совершить нападение под кодовым названием «Хаски» на два пункта в Греции; генерал Александер под руководством Эйзенхауэра будто бы готовил свою атаку под кодовым названием «Бримстоун» в Западном Средиземноморье. Отвлекающей целью этой второй операции была названа Сицилия. В письме недвусмысленно говорилось о намерении убедить немцев в неизбежности удара по Сицилии, о том, что созданию такого впечатления будут способствовать десантные учения в Северной Африке и бомбардировки сицилийских аэродромов. На самом деле, конечно, учения и бомбардировки были подготовкой к реальному вторжению на Сицилию. «Хаски» было подлинным кодовым названием этого вторжения; расчет был на то, что, если немцы, прочтя письмо Ная, натолкнутся позднее на какие-либо другие упоминания о «Хаски», они, вполне возможно, решат, что речь идет о нападении на Грецию.

В письме Ная упомянута вторая наступательная операция — в Западном Средиземноморье, но не сказано, куда нацелена эта фиктивная операция «Бримстоун». Не объяснялось и то, почему доставка столь важного письма была поручена именно этому офицеру. Желательно, кроме того, было объяснить конкретно, для чего майор Мартин направляется в Северную Африку накануне крупного вторжения. Словом, понадобилось второе письмо. Поскольку Мартин служил в штабе сил, предназначенных для совместных операций армии и флота, полковник морской пехоты Невилл, с которым консультировались по поводу униформы майора Мартина, написал письмо, которое должен был подписать командующий этими силами лорд Луис Маунтбеттен, адресованное адмиралу сэру Эндрю Каннингему, главнокомандующему британскими ВМС в Средиземном море. Заместитель Эйзенхауэра по военно-морским делам, Каннингем был суровый, несговорчивый шотландец с вечно красноватыми веками, не снимавший флотской формы со времен Англо-бурской войны. Он походил на Александера тем, что немцам не нужно было объяснять, кто он такой, но, в отличие от Александера, в нем не было ничего гладкого и рафинированного: адмирал Каннингем предпочитал мясорубку боя благам и почестям, проистекавшим из высокого положения в военной иерархии. Его любимым выражением, когда дела шли чересчур гладко, было: «Ну, это для меня слишком лимузинно и мадемуазельно».

Из письма следовало, что Мартин, квалифицированный специалист по десантным плавучим средствам, командируется в помощь адмиралу Каннингему для подготовки к военно-морской десантной операции.

Исходящий номер: S. R. 1924/43

Штаб-квартира Совместных операций

1А Ричмонд-Террас

Уайтхолл, S. W. 1

21 апреля

Уважаемый адмирал флота!

Я пообещал заместителю начальника имперского Генштаба, что майор Мартин при Вашем содействии незамедлительно передаст письмо, которое у него будет с собой, генералу Александеру. Послание очень срочное и очень «горячее», и, поскольку в нем есть места, которые нецелесообразно показывать другим в военном министерстве, оно не может идти по обычным каналам связи. Не сомневаюсь, что Вы обеспечите его надежную и скорую доставку.

Полагаю, Вы найдете в Мартине того человека, какой вам нужен. Он знает свое дело по-настоящему, хотя при первом знакомстве выглядит тихим и застенчивым. Он более трезво, чем некоторые из нас, предсказал вероятный ход событий в Дьепе, и он хорошо проявил себя во время испытаний новейших плавсредств и оборудования, которые проходили в Шотландии.

Верните мне его, пожалуйста, после окончания операции. Хорошо бы он привез с собой сардин — ведь у нас они по карточкам!

Искренне Ваш

Луис Маунтбеттен.

Адмиралу флота сэру Эндрю Каннингему, кавалеру орденов Бани и «За безупречную службу», главнокомандующему ВМС в Средиземном море.

В штаб-квартиру союзных сил

Алжир

Ключевым фрагментом письма был его последний абзац, прозрачно указывавший на то, что целью атаки, с организацией которой должен был помочь Мартин, станет «сардиновый остров». Таким образом, операцию «Бримстоун» якобы собирались провести на Сардинии. Шутка, признавал Монтегю, была «натянутая». Как и многие другие британцы, Монтегю считал немецкое чувство юмора довольно примитивным: «Такую шутку, я полагал, даже немцы воспримут».

Главный вопрос, конечно, состоял не в том, посмеются ли немцы, а в том, будут ли они одурачены. Второе письмо содержало кое-какие опасные промахи. Оно давало понять, что Маунтбеттену известно содержание письма Ная, — однако в действительности подобное было бы крайне маловероятно. Понадобилось ли бы командующему силами, предназначенными для совместных операций, объяснять, почему информация посылается не по телеграфу? От «рыбной» шутки подозрительно попахивало. Луис Маунтбеттен был членом королевской семьи, и карточная система его мало касалась. Если хоть кто-либо в стране мог есть сардины, когда ему хотелось, лорд Луис, разумеется, был среди этих счастливцев. Фраза выглядит рискованной, в ней чувствуется стремление во что бы то ни стало ввернуть ключевое слово.

Картину довершало третье письмо. Военного значения оно не имело никакого и было добавлено для веса — в буквальном смысле. Если бы Мартин вез только два письма, он, скорее всего, положил бы их для сохранности во внутренний карман. Но тогда испанцы или немцы могли их не найти, как случилось с письмами, которые были у лейтенанта Тернера в 1942 году. «Если бы документы находились непосредственно на теле, был бы большой риск, что их вообще не обнаружат, связанный с католическим предубеждением против всякой возни с трупами». Чемоданчик невозможно не заметить, но, если Мартин будет иметь при себе чемоданчик, там должно лежать что-то более объемное, чем пара писем. Хилари Сондерс, библиотекарь палаты общин и муж Джоан Сондерс, сотрудницы Монтегю, только что написал напыщенную брошюру об истории «коммандос» — рассказ о храбрых бойцах, призванный поднять боевой дух общества. Решили, что, помимо двух главных писем, в чемоданчике у Мартина будут экземпляры верстки этого славного труда и сопроводительное письмо Маунтбеттена генералу Эйзенхауэру с просьбой внести лепту в рекламу американского издания.

Исходящий номер: S. R. 1989/43

Штаб-квартира Совместных операций

1А Ричмонд-Террас

Уайтхолл, S. W. 1

22 апреля

Уважаемый генерал!

Посылаю Вам два экземпляра подготовленной к печати брошюры, описывающей действия моих ребят; я приложил к ним копии фотографий, которые должны быть включены в брошюру.

Написал ее Хилари Сент-Джордж Сондерс, английский автор «Битвы за Британию», «Бомбардировочной авиации» и других брошюр, имевших огромный успех как в нашей, так и в Вашей стране.

Оплаченный тираж издания, которое должно быть напечатано в Штатах, уже составил почти полтора миллиона, и, насколько я понимаю, американские власти намерены широко распространять книгу в армии США.

Британская информационная служба в Вашингтоне сообщила мне, что хотела бы получить от Вас «послание», которое можно было бы использовать в рекламе брошюры, и что она непосредственно (через Вашингтон) обратилась к Вам с просьбой о таком послании.

Посылаю Вам экземпляры верстки с моим штабным офицером — майором Королевской морской пехоты У. Мартином. Нет нужды говорить, какую честь Вы нам всем окажете таким посланием. Я отлично сознаю, сколь многого прошу от Вас в такое время, когда Вы сполна заняты бесконечно более важными вопросами. И все же, надеюсь, Вы изыщете несколько минут, чтобы дополнить брошюру выражением Вашего неоценимого одобрения, — благодаря этому она будет широко читаться и получит все шансы донести до обоих наших народов мысль о взаимном сотрудничестве.

Мы с удовольствием и восхищением наблюдаем за Вашими блестящими успехами и все хотим быть бок о бок с Вами.

Вы можете свободно говорить с майором Мартином на эту и на все прочие темы: я ему полностью доверяю.

Искренне Ваш

Луис Маунтбеттен.

Генералу Дуайту Эйзенхауэру

Штаб-квартира союзных сил

Алжир

Оба письма были напечатаны на одной машинке и подписаны лично Маунтбеттеном, которому объяснили, что письма нужны для секретной операции. Теперь не хватало только одного — одобрения на «самом верху».

13 апреля в 10.30 утра комитет начальников штабов собрался на свое семьдесят шестое заседание. Работавший под председательством начальника имперского Генштаба, первого морского лорда и начальника штаба ВВС, комитет включал в себя восемь других высокопоставленных командиров из разных родов войск. Пунктом десятым повестки дня значилась операция «Фарш». Письма получили одобрение, и на генерал-лейтенанта Хейстингса «Мопса» Исмея была возложена обязанность проинформировать о решении комитета Джонни Бевана и поручить ему встретиться с премьер-министром, чтобы тот дал окончательное добро на начало операции. Исмей написал Черчиллю записку, где говорилось, что «начальники штабов одобрили, при условии Вашего согласия, невероятный отвлекающий план, связанный с ХАСКИ. Может ли глава контрольного отдела прийти к Вам на пять минут завтра или послезавтра, чтобы объяснить суть предложения?» Записка вернулась с надписью, сделанной рукой Черчилля: «Да. В четверг в 10.15».

Два дня спустя Беван сидел в спальне Черчилля на его кровати и разъяснял план операции «Фарш» премьер-министру, который был в пижаме и халате и дымил большой сигарой. Обширные винные погреба старинного здания, расположенного напротив Сент-Джеймс-парка, были превращены в укрепленную систему подземных комнат, туннелей, кабинетов и спален — в оперативный «нервный узел» под названием «Правительственные военные помещения». Над этими помещениями находилась так называемая «пристройка к Даунинг-стрит, 10», включавшая в себя подземную квартиру, где Черчилль обычно ночевал. Британский премьер военных лет, как правило, работал до поздней ночи, попивая виски, и вставал, соответственно, не очень рано.

Беван явился ровно к десяти в полной военной форме. «К моему удивлению, меня провели к нему в спальню в „пристройку“, где он сидел на кровати и курил сигару. Он был окружен бумагами, черными и красными картотечными ящиками». Черчилль любил дезинформационные планы. Чем они были невероятнее — тем лучше: он был неравнодушен к миру шпионажа с его подпольным блеском. «В высших сферах секретной работы реальные факты зачастую ни в чем не уступали самым фантастическим вымыслам из романов и мелодрам», — писал Черчилль после войны.

Беван протянул ему один-единственный листок бумаги, где коротко был изложен план, и Черчилль прочел. Беван почувствовал, что ему надо сказать хоть что-нибудь: «Конечно, нельзя исключать, что испанцы поймут, что этот человек не погиб в авиакатастрофе, а был валлийским садовником, который отравился средством от сорняков». На подготовительной стадии Беван предоставил заниматься деталями Монтегю и Чамли, и теперь, рассказывая премьер-министру, одетому в ночную рубашку, о патологических механизмах отравления, он искажал факты. «Отрава от сорняков идет в легкие, и ее очень трудно обнаружить, — сымпровизировал он. — Чтобы узнать, от чего он умер, нужно, по всей видимости, от трех недель до месяца».

Черчилль «сильно заинтересовался» планом — настолько сильно, что Беван счел своим долгом предупредить его: затея может окончиться полным провалом. «Я указал ему на то, что, разумеется, существует возможность неудачи, что обман могут разоблачить. Или что тело может не вынести на берег, или что его вынесет, но испанцы просто передадут его британским представителям, не поинтересовавшись ключевыми документами».

Премьер-министр ответил на это в своей обычной манере — кратко и емко: «В таком случае мы заберем труп обратно и устроим ему еще один заплыв».

Итак, Черчилль был, как говорится, в команде. Но он поставил одно условие: прежде чем начинать операцию «Фарш», необходимо заручиться согласием генерала Эйзенхауэра, на чью сицилийскую кампанию может существенно повлиять ее успех или неудача. Предоставив Черчиллю докуривать сигару в постели, Беван вернулся к себе в Лондонский контрольный отдел, откуда немедленно отправил совершенно секретную шифровку под кодовым именем «Чосер» Эйзенхауэру в Алжир, в передовой штаб союзных сил. Ответ пришел уже через несколько часов: «Генерал Эйзенхауэр полностью одобряет ФАРШ».