Роберт Фальк

Роберт Фальк

Родился 27 октября 1886 года в Москве в семье юриста и шахматиста Рафаила Фалька.

В детстве и юности мечтал стать музыкантом.

Учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.

Одним из его профессоров был Валентин Серов, в свое время посоветовавший родителям Фалька сделать сына не художником, а пианистом.

Принял православие и имя Роман для того, чтобы заключить брак с Елизаветой Потехиной.

Вторым браком был женат на дочери Константина Станиславского Кире Алексеевой.

Член общества «Мир искусства».

Один из основателей общества «Бубновый валет» (его членами были Наталья Гончарова, Михаил Ларионов, Петр Кончаловский, Василий Кандинский, Казимир Малевич и другие).

В 1921 году преподавал в Витебском художественном училище, где вместе с ним работал Марк Шагал.

С 1928 по 1937 год жил и работал в Париже.

По возвращении в Советский Союз сотрудничал с Еврейским театром под руководством Соломона Михоэлса.

Один из самых больших художников XX века.

Скончался 1 октября 1958 года в Москве.

* * *

Он был Фальк.

Человек с необычной фамилией и с уникальным взглядом на мир.

Сам Роберт Рафаилович своей главной бедой считал то, что он художник. Подразумевая скорее не столько профессию, сколько способ отношения к действительности.

Он жил в своем мире, и это, наверное, позволяло ему видеть его в собственных красках — не обыденно-серых, а в ярких и пронзающих. Таких рисунков, как у Фалька, больше не увидишь ни у кого.

Со мной случилось именно так.

После разговора с Верой Прохоровой я просмотрел — для начала в Интернете, а нырнув в роскошь увиденных цветов и красок, и в музеях — работы этого художника. И всегда буду благодарен Вере Ивановне за то, что она первая по-настоящему открыла мне Фалька.

* * *

Рисовать Роберт начал в семь лет, иллюстрируя рисунками свой детский дневник. Родители не были особенно счастливы оттого, что их единственный сын станет художником. Мудрые еврейские папа с мамой понимали, что на кусок хлеба рисунками их чаду заработать будет не так-то легко.

В шестнадцать лет юноша, кажется, прислушался к пожеланиям семьи и высказал готовность поступать в консерваторию. На радостях родители расслабились и подарили сыну краски. Это все и решило — Роберт снова начал рисовать. И понял, что именно в этом и заключается его предназначение.

Фальк был, по сути, первым авангардистом советского искусства.

Правда, степень его известности оказалась прямо противоположна размеру таланта. И даже гениальности.

С одной стороны, если кто-то не знает творчества Сезана, от этого великий француз, на которого равнялся Фальк, не становится менее значимым и цепляющим душу. Но с другой, то, что Фальк неизвестен широкому кругу, — обидно. Любой творец жив ровно столько, сколько его произведения заставляют о себе говорить, спорить, восхищаться или ненавидеть.

Со всеми героями этой книги у Фалька была самая непосредственная связь. Первая жена Пастернака Евгения была его ученицей, Булгаковы и Нагибин — соседями, а Прохорова и Рихтер — ближайшими друзьями.

Фальк не стал музыкантом. Но спустя годы, вспоминая о юношеских мечтаниях, он просил Рихтера рассказывать ему о музыке. Он же сам, в свою очередь, говорил с пианистом о живописи и даже давал своеобразные мастер-классы.

Дружба с Рихтером началась через художницу Анну Трояновскую. В доме Прохоровых, где во время войны жил Рихтер, не было рояля. И потому музыкант ходил заниматься к Анне Трояновской, у которой инструмент был.

Трояновская, как и Фальк, была ученицей Валентина Серова в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Внучка богатого помещика Обнинского жила в коммунальной квартире в Скатертном переулке возле Никитских ворот (до революции вся квартира в 11 комнат принадлежала ее семье). Туда и приходил Рихтер.

Кстати, в свое время имение Бугры, что сегодня входит в черту подмосковного Обнинска, у деда Трояновской Петра Обнинского купил Петр Кончаловский, один из участников «Бубнового валета». Членом которого был и Роберт Фальк…

* * *

В 1928 году художнику дали добро на поездку во Францию.

Он, видимо, все-таки был настоящим везунчиком. Потому что в Париже ему позволили задержаться на добрых девять лет. А потом еще и разрешили спокойно, то есть без условий и последствий, вернуться в Москву.

Французские друзья были в шоке и не могли понять, как можно уезжать из Парижа, да еще в страну, где идут наводящие ужас на весь мир политические процессы. Кто-то даже называл Фалька ненормальным.

Но он просто был художником.

Для которого самым главным было — рисовать.

А потому он даже не задумывался о том, в какое время возвращается в Советский Союз. Где в 1937 году статус приехавшего из-за границы был уже готовой статьей и приговором.

Считается, что от репрессий Фалька спасло заступничество бывшего тестя, Константина Станиславского. И мудрость — отъезд в Среднюю Азию, куда его позвал друг, летчик Андрей Юмашев.

Совершивший полет через Северный полюс в Америку герой Юмашев читал лекции, а Фальк рисовал.

Но скорее всего, Фальку опять повезло…

* * *

Так что совсем не случайно, что вес мои герои встретились под одной обложкой. Все они жили в одно время и в одном месте.

Те годы принято называть «мясорубкой». Но я бы предложил еще одно определение — «лотерея». Иначе объяснить смерть одних и сохранность других вряд ли возможно. И Фальку мог выпасть другой жребий.

Но его пощадили.

Хотя трагедий в его жизни тоже хватало. И дело не в постоянном страхе ареста или высылки. Во время Великой Отечественной Роберт Рафаилович потерял сына.

Печально знаменитое постановление 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград», фактически уничтожившее Зощенко и Ахматову, чьи произведения в этих журналах были опубликованы, стало точкой отсчета нового, «мертвого» времени советского искусства.

Среди прочего в постановлении обличались произведения, «культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада».

Вскоре появилось и другое постановление, на сей раз посвященное работе драматических театров.

«Абортарий» при советском учреждении культуры заработал на полную мощность.

Русский язык «обогатился» новым ругательством — «безродный космополит». Правильные (читай — идеологически верные) художники теперь были патриотами, а все остальные — этими самыми безродными космополитами.

Фальк конечно же оказался во втором лагере.

Он остался без работы, так как театры, даже успевшие заключить с ним договоры, были обязаны их разорвать.

Одним из популярных в народе рифмованных присказок в то время стало двустишие: «Чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом».

* * *

Жил Фальк очень бедно, почти за копейки продавая работы, которые сегодня стоят сотни тысяч.

При этом, бывая в домах своих более успешных — в финансовом отношении — коллег, не испытывал ни малейших уколов зависти и обиды от собственной полуголодной жизни.

У Кончаловского сидели за роскошно накрытым столом, а у Фалька главным угощением была миска с манной кашей. Но сам Фальк ни о чем другом и не мечтал.

Потому что у него существовало главное, то, во имя чего.

А за своей слабостью — на многих он производил именно такое впечатление — художник скрывал высшую силу, которая позволяла ему жить так, как хотел именно он. И не поступиться ни единым принципом.

Фальку удавалось то, о чем другие и не помышляли. Он владел искусством жизни. Не говоря уже о том, что само искусство было в нем.

Так, как писал Среднюю Азию Фальк, ее не писал никто. Хотя лично для меня он в первую очередь певец Москвы с ее старыми переулками и древними церквами.

Квартира Фалька находилась в знаменитом доме Перцова, что возле храма Христа Спасителя. Тогда храма уже не существовало, на его месте планировалось возвести громадный Дворец Советов, который венчала бы гигантская статуя Ленина.

Можно только догадываться, с какими словами грядущее строительство обсуждали обитавшие в доме художники, — кроме Фалька, квартиры там были у «бубново-валетчиков» Александра Куприна и Василия Рождественского.

А может, никаких слов и не звучало. Потому что политикой Фальк не интересовался никогда. Не потому, что боялся, просто его жизнь шла по другой, параллельной прямой.

И куда больше его волновали уцелевшие церквушки, которые он без устали зарисовывал.

Как он написал соседскую церковь Ильи в Обыденском переулке!

Да и поговорить с соседями ему было о чем. Например, с художником Василием Рождественским, тоже почитателем музыки, они спорили — кто из пианистов лучше: Рихтер или Софроницкий. Рождественскому больше нравился Владимир Софроницкий. А Фальк неизменно защищал друга.

Он, кстати, пробовал написать портрет Рихтера. Но из этого так ничего и не вышло, остался лишь набросок.

Живи Фальк сегодня, он был бы не то что звездой — истинной славы ему хватало и при жизни, — но миллионером точно. Как его ученик Илья Кабаков, являющийся одним из самых модных и желанных художников мира.

Впрочем, лично у меня сложилось впечатление, что Фальк всюду — и в свободном Париже, и в сталинской Москве — вел исключительно ту жизнь, которую хотел. И вокруг него были не время и строй, а пространство, в котором находилось место лишь тем, кого он хотел видеть.

Да и плата за избранный образ жизни, по меркам его времени, была не столь уж серьезна: напрямую Фалька не коснулись репрессии. Его просто не выставляли.

Хотя, как знать, не это ли самая страшная кара для художника. И уместно ли здесь понятие «просто».

Один из друзей Марка Шагала, с которым Фалька связывали годы дружбы, художник Ладо Гудиашвили от того, что ему не позволяли выставляться, приходил в отчаяние и даже принимался жечь свои картины со словами: «Я, наверное, не художник». К счастью, рядом с Ладо была его жена Нина, которая умела создать вокруг мужа иллюзию благополучия и покоя.

У Роберта Рафаиловича было четыре жены. Он пребывал в постоянном поиске идеального спутника жизни. В отличие от Булгакова и Пастернака, ему повезло только с четвертого раза.

Вообще, как мне кажется, для Фалька присутствие женщины не было основополагающим. Несмотря на наличие двоих детей — дочери и сына. Подобная вольность объединяла его с Рихтером, который был одним из ближайших друзей художника.

Записывая воспоминания Веры Прохоровой, я то и дело ловил себя на мысли — все самые большие художники, не обязательно в буквальном значении профессии, прошлого (двадцатого) века были связаны с Рихтером.

Магнитом своего дарования Рихтер мог притянуть к себе только равнозначную личность.

Может, потому он и был таким музыкантом, о котором по-прежнему говорит весь мир?

* * *

Когда я впервые перешагнул порог дома Прохоровой, Вера Ивановна обсуждала по телефону похороны кого-то из потомков Фалька. Я тогда пришел говорить о Рихтере, а потому о Роберте Рафаиловиче ничего не спросил.

Лишь после нескольких разговоров с Верой Ивановной мне захотелось побольше узнать о Фальке. И я был вознагражден.

Ибо картины этого художника — счастье. Которое навсегда.

А потом я понял, что, собственно, благодаря Вере Ивановне и ее рассказам моя жизнь стала богаче на имена, о которых я узнал то, о чем никогда не прочтешь в энциклопедии или заменившей все словари разом википедии в Интернете.

И Роберт Рафаилович Фальк — из их числа.

Он прожил 72 года, за время которых была устроена всего одна его персональная выставка.

На похоронах пела Нина Дорлиак, играл Рихтер.

А спустя почти полвека воспоминаниями о нем поделилась их общая близкая подруга…

Мы не говорили с ней о живописи, технике, нюансах.

А в итоге из рассказов Прохоровой родилась картина — минувшего.

* * *

Роберт Фальк был редким явлением.

Рихтер с ним очень дружил.

У меня на стене в маленькой комнате висит его картина. Когда я смотрю на этот красочный пейзаж, у меня каждый раз поднимается настроение…

Мы познакомились с Робертом Рафаиловичем, что называется, «по цепочке».

Летом моя мама решила вывезти нас на дачу. Нам порекомендовали людей, которые сдавали второй этаж дачного домика в Кратово.

Первый этаж уже был сдан. Там жило семейство Азарх-Грановских: Александра Вениаминовна, актриса, и ее сестра, Раиса Вениаминовна, художница. Их отец был врачом из Витебска. Кстати, он был очень близок с Марком Шагалом.

Александра Вениаминовна была актрисой Еврейского театра. Ее муж был одним из организаторов этого театра, вместе с Михоэлсом.

Я два раза видела самого Соломона Михоэлса. Его русский язык был безупречен, хотя очень часто, когда евреи говорят по-русски, у них бывает характерная интонация.

А о Михоэлсе сам Василий Качалов сказал: «Я хотел бы, чтобы у наших актеров была такая дикция и такой язык».

Но о встречах с великим актером я расскажу чуть позже.

Пока речь о наших соседях по даче.

У Александры Вениаминовны была довольно трагическая судьба. Она вышла замуж за актера Азарх-Грановского. Вместе с театром они поехали на гастроли в Германию, где выступили с огромным успехом.

Роберт Фальк работал у них художником. После грандиозного успеха театр пригласили в Америку, но правительство наше запретило поездку.

В итоге Азарх-Грановский не стал возвращаться в СССР и остался вместе с женой за границей. Жили они в Париже, где глава семьи стал работать режиссером.

И тут Александра Вениаминовна узнает, что у нее заболел отец. И она решила съездить в Москву, проведать его, а потом вернуться к мужу. Проводы ей устроили в хорошем ресторане. За соседним столиком сидел один индус, который пристально смотрел на Александру Beниаминовну. В конце концов ей это стало неприятно, и она попросила своего знакомого обратиться к индусу: «Даме неприятно, вы могли бы не смотреть на нее так пристально».

Но тот ответил, что его привлекает лицо дамы и, если она не против, он хотел бы взглянуть на ее руку и рассказать о том, как сложится ее судьба.

Тут уже, конечно, все провожающие воодушевились. И Александре Вениаминовне не оставалось ничего другого, как протянуть индусу свою ладонь.

— Вы работаете в искусстве, связанном, очевидно, с театром. Вы едете в путешествие, из которого не вернетесь обратно. Вас ждет катастрофа, после которой вы останетесь инвалидом на всю жизнь, — сказал индус.

— Какая катастрофа? — воскликнула Александра Вениаминовна, молодая и цветущая женщина.

— Не знаю, какая, — ответил предсказатель. — Но связанная с транспортом, может быть, с аэропланом.

Он также сказал, что все это случится через пять лет. «Ваше лицо притянуло меня, так как я увидел вашу судьбу», — заметил на прощание индус.

Александра Вениаминовна ему конечно же не поверила. Предстояли новогодние праздники, она собиралась в Москву. И очень быстро о словах незнакомца позабыла.

Но все случилось именно так, как он и предсказал.

Только это был трамвай, под колесо которого затянуло ногу несчастной женщины. В итоге ногу ампутировали выше колена. Да и обратно в Париж Александру Вениаминовну уже никто не выпустил.

В тот момент, а за окнами стояла уже зима 1935 года, когда ее затянуло под трамвай, она и вспомнила о той встрече в парижском ресторане.

В Москве Александра Вениаминовна работала режиссером в замечательной молодежной студии в Столешниковом переулке, которую потом зверски разогнали. Там ставили прекрасные пьесы на идише.

Кстати, и в Еврейском театре тоже играли на идише. Там я видела Михоэлса на сцене, он был потрясающим королем Лиром.

Мы с мамой ходили на этот спектакль и были потрясены. В конце Лир Михоэлса выходил на сцену с мертвой Корделией. И за кулисами раздавалась то ли песня, то ли стон. Весь зал затихал в ожидании. А Лир обращался с Корделией, как с живой, и пел ей песенку на идише. С этой песней он и умирал сам. Впечатление было грандиозное.

Другая наша встреча с Михоэлсом состоялась в Кратово, когда он приезжал на дачу к Азарх-Грановским. Глава семьи тогда был уже предан анафеме, конечно. Потому он и не думал возвращаться из Парижа. А Михоэлс продолжал дружить с его женой и ее сестрой.

Во время той встречи, помню, мы сидели в доме. Александра Вениаминовна расположилась на диванчике, у нее была искусственная нога, и ходить она могла только на костылях.

Разговор с Михоэлсом у них был профессиональный. Но я слушала с интересом. Знаменитый режиссер говорил о постановках, о короле Лире, который был его любимым героем.

Ту дачу мы сняли, как я уже говорила, случайно.

А с нашими соседями познакомились так. С моей двоюродной сестрой мы пошли в лес. И увидели, как навстречу нам идет мальчик лет шести-семи, с челкой черной, которая падала ему на лоб, и с корзиночкой в руках. Приблизившись к нам, он сказал:

— Простите, не случалось ли вам в этом лесу встречать кота по имени Васька?

Мы ошалели — ребенок изъясняется таким языком! Ответили, что кота не видели, и поинтересовались, почему мальчик один по лесу ходит.

— Да, я уверен, что моей матушке причиняю сейчас большое беспокойство. Она все время переживает, как бы я куда не ушел. Но я люблю быть в лесу наедине с собою.

Мы спросили, где он живет. И тут мальчик называет наш адрес. При этом он посмотрел в наши корзинки:

— Да, в грибах я тоже разбираюсь. А еще люблю цветы, растения и насекомых. У вас больше всего собрано губчатых, они съедобны.

В конце концов мы привели его домой. Мать переживала страшно: ребенок был поздним и являлся целью всей ее жизни.

— Юлик, где ты был?! — обратилась она к нему.

— Я знал, что ты будешь в своем привычном состоянии беспокойства, но тебе надо с этим смириться.

Мы узнали, что это был сын Раисы Вениаминовны.

Он у нас был домашним философом. Когда началась война и они собирались в эвакуацию, Юлька сидел и слушал радио. Левитан громовым голосом говорил: «Наши войска после боев оставили город Вязьму и ушли на заранее подготовленные позиции. Фашистская гадина бежит».

Юлька слушал-слушал, а потом громко спросил:

— Говорят, что фашистская гадина бежит. Но интересно отметить, что она почему-то бежит не назад, а вперед.

Сестры в один голос восклицали:

— Этот ребенок нас посадит!..

Вот такое это было дитя. Потом он стал биологом, профессором. К сожалению, он уже скончался.

В Кратово мы все стали большими друзьями.

Благодаря своим дачным соседям я познакомилась и с Фальком. Это произошло уже в Москве. Роберт Рафаилович тогда был женат на Ангелине, преподавателе немецкого языка.

А его первой женой была Раиса Вениаминовна, сестра Александры Азарх-Грановской. Раиса была художницей, но занималась главным образом Юлькой.

Когда они находились в Средней Азии в эвакуации, Юлька наловил скорпионов и в коробке притащил их домой. А потом еще и привез в Москву. Среди этих жуков у него был любимец, которого звали Сенька. Я как-то пришла к ним в гости, и как раз в день моего визита этот Сенька сбежал из коробки. Юлька закрылся в своей комнате, переживал. Я постучалась и вошла:

— Можно?

— Собственно говоря, вы уже вошли. Я боюсь, что вы являетесь угрозой для жизни Сеньки.

— Если бы она оборвалась, мне было бы легче.

— Да, я представляю ваше полное непонимание природы.

Такой вот у нас состоялся диалог…

* * *

Отцом Юльки был художник Лабас. Раиса вышла за него замуж только для того, чтобы удержать Фалька от возвращения в Россию.

Роберт Рафаилович рвался сюда из Парижа, а она так боялась, что его арестуют, что вышла замуж за этого Лабаса, который за ней долго ухаживал. Кстати, Юлька отца своего не признавал. И Раиса Вениаминовна с ним не жила. Но официально вышла замуж и написала Фальку: «Роби, я вышла замуж».

А художник все равно вернулся в СССР, это произошло в 1937 году. Но Бог его хранил, и Фалька не тронули…

* * *

Фальк был человеком удивительной мудрости, с чувством юмора. Он жил неподалеку от нас, на Кропоткинской, в доме Перцова. А друзья наши общие жили во дворе старинного чайного магазина на улице Кирова, сейчас это Мясницкая. Поэтому, когда метро уже было закрыто, мы от них домой возвращались всегда вместе пешком.

Фальк рассказывал мне о своей жизни, о годах, проведенных в Париже. Он же с 1928 до 1937 года прожил во Франции.

Когда вернулся, его хотели арестовать. Спас Константин Станиславский, его бывший тесть.

Кира Константиновна Алексеева, дочь Станиславского, была второй женой Фалька. Через которого, как он говорил, мы находились с ним в родстве. Ведь Алексеевы (а именно эта фамилия была у Станиславского, взявшего себе псевдоним, чтобы избежать гнева родителя-купца) были родственниками Прохоровых.

Фальк обожал Станиславского. И в шутку говорил, что женился на Кире из-за любви к ее отцу. Константин Сергеевич тоже очень любил своего зятя. А вот супруга Станиславского Мария Петровна Лилина относилась к Фальку весьма прохладно.

Роберт Рафаилович рассказывал об одном эпизоде, который иллюстрировал взаимоотношения внутри семейства.

На одном из ужинов в доме Станиславского было много гостей. Фальк сидел за столом рядом с Константином Сергеевичем и напротив Марии Петровны. Так получилось, что, задумавшись о чем-то, Роберт Рафаилович локтем задел бокал с красным вином, стоявшим перед ним, и опрокинул его на белоснежную скатерть.

Все сделали вид, что ничего не заметили. Официанты мгновенно сменили скатерть, а перед Фальком поставили новый бокал. Но и его постигла та же участь. Буквально через пять минут художник снова опрокинул посуду.

На сей раз Станиславский улыбнулся неловкости зятя, а Лилина одарила его строгим взглядом. А официанты снова постелили чистую скатерть и снова поставили новый бокал. Но прошло всего несколько мгновений, как Фальк, потянувшись к какому-то блюду, вновь опрокинул бокал с вином. Станиславский уже не мог сдержаться от хохота, а лицо Лилиной от негодования пошло красными пятнами.

Фальк, который был человеком абсолютно лишенным какой бы то ни было практичности, в конце концов ушел из семьи Станиславского. Но не из-за своей неловкости за столом, разумеется.

А отношения с Константином Сергеевичем, бывшим, напротив, несмотря на всю свою безусловную гениальность, весьма земным человеком, у него сохранились до самой смерти Станиславского…

* * *

Роберт Рафаилович для своих лет был очень спортивным человеком — показывал, как надо быстро ходить: мелкими шагами, делая при этом энергичные движения руками. А я, хоть совсем тогда молодая была, не могла его догнать. Приходилось бежать за ним и просить: «Роберт Рафаилович, остановитесь!»

Как-то возвращались мы с ним домой. На ходу я увидела рекламный плакат, на котором была изображена укротительница Ирина Бугримова со львами: лев раскрыл пасть, в которую дрессировщица положила свою голову. Я, всегда любившая животных, начала возмущаться: «Хоть бы этот лев пасть закрыл и откусил ей голову! Как же можно так издеваться над животными! Негодяи, как я их ненавижу! Это, наверное, какая-то бандитка! Нашла, понимаешь, себе работу — мучить зверя, ему еще пасть надо разевать. Воображаю, какая у этой женщины семейка!»

В общем, шагаю и разглагольствую вовсю, а Фальк идет рядом и молча слушает. Только после того, как я закончила свою гневную тираду, он произнес: «А вы знаете, ведь это прекрасная профессорская семья. Я с ними со всеми хорошо знаком. И животных они ужасно любят».

Мне неловко стало: «Что же вы меня не остановили, Роберт Рафаилович?» А он улыбнулся: «Нет, отчего же, вы так воодушевленно говорили…»

Он сам тоже очень любил животных, даже крыс. Помню, тогда их было видимо-невидимо.

— Ну они же тоже жить хотят, — говорил он мне.

— Пусть живут, но только подальше от меня, — отвечала я.

Он улыбался…

У нас была общая знакомая — художница Анна Ивановна Трояновская, пылкая очень дама. Она тогда уже пожилая была, седая.

Однажды мы с сестрой Любой сказали Фальку: «Роберт Рафаилович, а Анна Ивановна в молодости, наверное, хорошенькая была».

Он помолчал, обошел ее, внимательно осмотрел, а потом говорит: «Нет, знаете, сейчас лучше…»

* * *

Не скажу точно год, но еще до Первой мировой войны у Роберта Рафаиловича вдруг началась страшнейшая депрессия. Хотя поводов к ней, казалось бы, никаких не было — он довольно успешно преподавал у себя во ВХУТЕМАСе, родители его были людьми состоятельными, семья ни в чем не нуждалась. Но вот — началась депрессия.

Потом уже Фальк рассказывал мне: «Я физически стал чувствовать, что мне тяжело шевелиться, словно на мне надет ледяной панцирь, который мешает дышать». Его даже за границу возили лечиться. Но все было бесполезно и кончилось тем, что Фальк молча лежал все дни на диване, отвернувшись к стенке, и не хотел вставать.

А у него была старая нянька, которая в один из дней предложила ему пойти к священнику отцу Алексею, жившему на Маросейке. «Я не то чтобы атеистом был, — вспоминал Фальк, — но совсем не хотел видеть человека, который будет надо мной читать какие-то молитвы».

Роберт Рафаилович был крещен. Хотя одно время говорил, что неверующий. Все изменилось после того знакомства с отцом Алексеем. На их встрече настояла нянька. Да и самому художнику так было плохо, что он согласился и пошел с ней.

Дверь им открыл старичок: «А-а, вы художник, мне Дуся говорила, заходите».

Фальк ожидал, что тот начнет немедленно что-то читать над ним. А священник показывает в сторону стола с плюшками и предлагает выпить чаю. «И мне вдруг так хорошо стало, — говорил Фальк, — что я сел за стол и начал пить чай. А отец Алексей говорит: „Вы же художник, как это прекрасно — все можете изобразить. Ну, расскажите, где вы были, что видели“».

И Роберт Рафаилович, с удивлением для самого себя, начал рассказывать. А старичок слушает и только говорит: «Какой вы счастливый, вы же все это можете изобразить».

Так и закончился вечер, никаких молитв отец Алексей произносить не стал. А Фальк, уходя, попросил разрешения еще раз прийти к нему. «Обязательно, — ответил священник. — Каждую субботу и приходите».

И Фальк стал ходить на Маросейку. И со временем депрессия исчезла.

— Что с вами происходило, Роберт Рафаилович? — спросила я.

— От этого священника исходила такая доброта, — ответил он, — что я чувствовал, как тот ледяной доспех, который стискивал меня, постепенно таял.

Когда осенью 1911 года Фальку предложили поехать в Италию, он хотел отказаться, так как испугался — а как же вечера на Маросейке. И сказал о своих опасениях. «А вам больше ничего не надо, — успокоил его отец Алексей. — Все прошло и больше никогда не повторится». Только на прощание перекрестил его: «Господь с вами. Вас ждут непростые испытания, но все будет хорошо».

И действительно, что бы потом ни происходило в жизни Фалька, какие бы испытания ни выпадали — и болезни, и высылка, и критика, — депрессия не возвращалась. «Я понял, что есть Высшая Сила, которая выше зла, которая все побеждает, — говорил он. — Отец Алексей вылечил меня — святостью своей и удивительной добротой. Благодаря ему я понял, что существует Высшая Сила, которую люди называют Богом…»

Потом про отца Алексея стали много писать, и сейчас его почитают как святого. В церкви на Маросейке, где он служил, его рака стоит.

Отец Алексей отличался исключительной добротой ко всем, кто бы к нему ни приходил: пьяница, вор, атеист…

Когда начался разгар дикой травли художника — ему запретили преподавать и выставлять свои работы, Рихтер решил устроить у себя дома его выставку Меня послали к Роберту Рафаиловичу, чтобы узнать его пожелания — что он сам хочет, чтобы было на выставке.

Потому что Нина Львовна Дорлиак, например, хотела пригласить на нее Илью Эренбурга, кто-то предлагал позвать еще каких-то чиновников.

А Фальк ответил: «Я хочу, чтобы выставка была открытой, на ней просто присутствовала молодежь и звучала музыка». И так оно и было.

А критика…

Как только не пытались унизить Фалька, какими словами его не ругали. Самым мягким было слово «формалист».

А Роберт Рафаилович оставался совершенно спокойным.: «Ну и пусть ругают, — говорил он. — Ведь если, например, станут говорить, что у вас пушистый хвост и вы сможете доказать, что это не так, они же не перестанут так говорить. Я спокойно ко всему этому отношусь, пусть».

После того как на выставке в Манеже в 1962 году его картину «Обнаженная» раскритиковал Хрущев, работу Роберта Рафаиловича в народе стали называть «Голая Валька».

Сам Фальк спокойно относился к этой критике. Говорил: «Я от Хрущева ничего другого и не ждал. Слава богу, что не арестовал».

* * *

Стенограмма высказываний Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева возле картины Роберта Фалька, выставленной вместе с работами других художников в Манеже в декабре 1962 года.

«— Вот я хотел бы спросить, женаты они или не женаты; а если женаты, то хотел бы спросить, с женой они живут или нет? Это — извращение, это ненормально.

Во всяком случае я, председатель Совета министров, ни копейки не дал бы, а кто будет давать деньги на этот хлам, того будем наказывать, а печать не поддержит.

Между прочим, группа художников написала мне письмо, и я очень бурно реагировал. А когда посмотрел на факты, на которые ссылаются, я их не поддерживаю. Сказали, что вот в „Неделе“ были, мол, снимки; я видел эти снимки — ничего „страшного“ там нет. Так что у меня свое мнение есть, своего горючего достаточно, и мне подбавлять не стоит.

Я бы, например, сказал тем людям, которые увлекаются всякого рода мазней, не рисуют, не создают картины, а буквально мажут их: вы, господа, говорите, что мы, видимо, не доросли до понимания вашего искусства. Нет, мы, наш народ понимаем, что хорошо, а что плохо. И если эти, с позволения сказать „художники“, которые не хотят трудиться для народа и вместе с народом, выразят желание поехать за границу к своим идейным собратьям, то пусть они попросят разрешения на выезд, в тот же день получат паспорта и пусть там развернут, дать им свободу в „свободных“ государствах, и пусть они там хоть на головах ходят. Но у нас покамест такое „творчество“ считается неприличным, у нас милиционер задержит.

<…> Ни копейки государственных средств не дадим. Тут уж я, как председатель Совета министров, беру всю беду на себя. Поощрять действительное искусство. А это — искусство, когда картину пишет осел, когда его муха начнет кусать, и чем больше она его кусает, тем он создает „сложнее произведение“.

Но некоторые, видимо, стали стыдиться, что мы действительно, может быть, не доросли? Пошли к чертовой матери! Не доросли, что делать! Пусть судит нас история, а покамест нас история выдвинула, поэтому мы будем творить то, что полезно для нашего народа и для развития искусства.

Вот он накрутил… Вот я был в Америке, видел картину — женщина нарисована. Я говорю: „Боже мой, какой отец, какая мать родила, почему так неуважительно относишься, почему юродство такое?“

Сколько есть еще педерастов; так это же отклонение от нормы. Так вот это — педерасты в искусстве.

Не сушите „таланты“; мы готовы дать им разрешение на выезд из нашего государства. Зачем глушить, если это талант? Пусть история оценит…»

На этом гневный глас Хрущева, который в одном все-таки оказался прав — история и правда все оценила, умолкает.

* * *

Фальк был независимым человеком, умел абстрагироваться ото всего. И всегда вспоминал отца Алексея.

Хотя был человеком с темпераментом, мог горячо говорить об искусстве, но оставался совершенно неуязвим к злобной критике.

Жил он довольно скромно. У меня так и стоит перед глазами картина — Роберт Рафаилович идет по улице, а в руках у него авоська с капустой и морковью. Он же был вегетарианцем.

Фальк был дружен с Петром Кончаловским и Алексеем Толстым. Он как-то рассказал мне о своих встречах с Толстым. Говорил, что Толстой настолько погрузился в свою помещичью жизнь, что Фальк принял решение к нему больше не ходить.

Оказывается, однажды Фалька позвали на день рождения Толстого. Они были на «ты». И во время застолья Толстой спорил с Кончаловским. Причиной спора стали две свиньи — Брунхильдочка и Кримгильдочка, которых прикончили и приготовили на обед.

Все происходило на Николиной Горе, на даче. И гости должны были решить — какая свинья лучше. «Меня такой ужас обуял, — вспоминал Фальк, — что я решил больше к ним ни ногой».

А Толстой его еще уговаривал: «Смотри, какое мясо вкусное, ну, съешь кусочек. Это моя Кримгильдочка, она в тысячу раз лучше, чем Брунхильдочка».

И Фальк туда больше не ходил. Он был в этом отношении неумолим. Хотя неизменно вежлив…

* * *

Я хорошо знала его последнюю жену. И когда в компаниях к Фальку начинали приставать какие-то девицы, я говорила: «А вот Ангелина Васильевна, Роберт Рафаилович, плохо себя чувствует. Может, домой пойдете?»

Дамы были на меня злы, я думала, что, может, и Фальк сердится. А потом узнала, что, приходя домой, он первым делом говорил: «Геля, Вера — твой настоящий друг».

Роберт Рафаилович был человек, удивительно понимающий людские слабости, снисходительный к ним, но абсолютно твердый в смысле своих принципов верности искусству. Не было никаких подачек, никаких взяток, ни чего-то еще.

Как-то, когда его в очередной раз простили, к нему в мастерскую пришла целая делегация чиновников смотреть картины. А мы со Светой должны были с ним встретиться насчет его выставки. И тогда Светик послал меня к Фальку, чтобы как-то высвободить от этого сонма ничего не понимающих в живописи людей.

Я зашла и извинившись, что отвлекаю от важной встречи, попросила уделить время для чрезвычайно важного дела. Чиновники, злобно смотря на меня, стали уходить.

Неожиданно Фальк обратился к замученному, бледному, плохо одетому средних лет человеку, который тоже направился в сторону дверей: «А вы оставайтесь, сейчас будем картины смотреть по-настоящему. А эти… ну их, они все равно ничего не понимают». Это был Вася Шереметев, с которым я росла в Царицыно, уже прошедший ссылку. Ради него Роберт Рафаилович показал все картины, рассказывал о них.

Фальк никогда не заботился о себе.

Он перенес 8 инфарктов, все на ногах.

Для него никогда не было важно собственное здоровье. Он думал о других людях.

Вот таким он был человеком…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.