ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Хищные птицы

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Хищные птицы

Я играл в Лондоне у моего первого антрепренера весь летний сезон, который продолжался около девяти месяцев, и думаю, что если принять все в расчет, то это были самые счастливые дни за все время моей сценической карьеры. Актеры в этой труппе были самые приятные люди. Это была радушная, веселая труппа; когда, бывало, сойдутся актеры, то только и слышишь: «А, вот и ты, дружище, как раз кстати для того, чтобы выпить», или: «Добро пожаловать, приятель» — вот какая была эта труппа.

Между актерами не существует тех кастовых различий, которые ставят непреодолимую преграду, например, между человеком, продающим каменный уголь тоннами, и тем, который продает его по мелочи. Актеры составляют из себя республику. Актер, играющий главные роли, прохаживается под руку с какой-нибудь «полезностью», а знаменитость пьет из одной кружки с «поющей служанкой». Мы все были очень дружны и хорошо обходились друг с другом, точно братья с сестрами, может быть, даже и получше, и вечер, который мы проводили в этих уборных, где почти не было никакой мебели, считался у нас самой приятною частью дня. Тут никогда не скучали, но всегда шумели и забавлялись; сколько было анекдотов, разных занимательных историй — и хорошо же умели рассказывать их актеры! — тут только и знали, что ухаживали за дамами, болтали, шутили, смеялись.

Какие веселые были тут ужины! Блюда приносились из кухмистерской через улицу совсем горячими, так что от них шел пар, и мы должны были постоянно выскакивать, не доужинав, и, с набитым ртом, бежать сломя голову на выручку к какой-нибудь несчастной женщине, которая то и дело попадала в затруднительное положение, или же для того, чтобы убить какого-нибудь дядю; и как широко мы должны были раскрывать рот для того, чтобы есть, а иначе мы могли стереть с губ кармин! Как приятно было выпить кварту эля после свалки с полицией или драки с человеком, похитившим девушку! Какое наслаждение доставляло куренье, когда приходилось засовывать трубку в сапог всякий раз, когда слышались шаги, потому что курить строго воспрещалось!

Но сначала я был не совсем доволен. Проиграв месяц даром, я так и ждал, что мне положат три фунта стерлингов жалованья в неделю, но такого жалованья я не получил. Я напомню читателю о своем контракте, в котором было сказано, что, по прошествии первого месяца, я буду получать жалованье, «смотря по способности», но антрепренер сказал, что если платить такое жалованье, то в театре не хватит денег и, вместо этой суммы, предложил мне девять шиллингов в неделю, великодушно предоставив мне на выбор — взять эти деньги, или же совсем отказаться от них. Я взял.

Я их взял, так как ясно видел, что если не возьму, то и совсем ничего не получу и что он найдет на мое место двадцать таких же молодых актеров, каким был я, которые будут играть у него задаром, а также и то, что контракт не стоит даже и бумаги, на которой он был написан. В это время я был в страшном негодовании, но так как вместо девяти шиллингов мне стали скоро платить двенадцать, а потом пятнадцать и восемнадцать, то я примирился со своим положением и перестал роптать; когда же я узнал поближе, какое жалованье получают актеры, и услыхал, какой суммой удовлетворяются даже старые артисты, то был очень доволен.

Актеры были ангажированы в труппу по летним ценам, которые гораздо ниже цен зимних, а эти последние, средним числом, составляют несколько меньше того, что зарабатывает работящий трубочист. Публика, которая читает о том, что такой-то актер получает сто двадцать фунтов стерлингов за представление, что такая-то актриса зарабатывает восемьсот фунтов стерлингов в неделю, что годовой доход известного комика-буфф составляет около шести тысяч фунтов стерлингов, что такой-то лондонский антрепренер действительно уплатил все свои налоги (так говорит он сам), едва ли может иметь понятие о той жизни, которую ведут актеры, находящиеся на нижней ступени сценической лестницы. Это очень длинная лестница и таких актеров, которые побывали и на нижней, и на верхней ее ступени, очень немного. Но те, которые изведали это собственным опытом, могут вполне оценить контраст.

М-р Генри Ирвинг, говоря где-то о начале своей карьеры, упоминает о том, что получал жалованья, кажется, двадцать пять шиллингов в неделю; вероятно, он думал тогда, что это очень хорошее жалованье и, может быть, раньше получал даже меньше этого. В провинции тридцать шиллингов считается хорошим жалованьем для актера, могущего играть разного рода «ответственные» роли, и за эту цену от него требуется, чтобы он по первому требованию готов был сыграть роль Отелло или сэра Питера Тизли и кроме того сам достал бы себе костюм.

«Талант» может получать три фунта стерлингов в неделю, а молодой актер-«полезность» считает себя счастливым, если получит гинею. Иногда последний получает двадцать два или двадцать три шиллинга, но это только приучает его к мотовству, от чего он сам страдает впоследствии. В небольших лондонских театрах актеры получают еще меньше жалованья, так как нет путевых издержек и т. д. и обыкновенно тут обещают платить от восемнадцати шиллингов до двух фунтов стерлингов.

Но я не думаю, чтобы я мог получать и такое жалованье, о котором упоминал выше, если бы не случилось необычного обстоятельства, а именно: сезон оказался очень удачным, до такой степени удачным, что этого факта нельзя было скрыть, и за последние три или четыре месяца — надо думать, что удача вскружила антрепренеру голову — жалованье платилось аккуратно и сполна! Это совсем не выдумка, но совершенная правда. Такой факт может показаться удивительным моим читателям, особенно тем, которые хорошо знают сцену, но он поразит их гораздо меньше, чем поразил меня.

Большинство актеров не могло прийти в себя от изумления. Никогда не получая больше пяти шиллингов сразу, они теперь, по-видимому, совсем растерялись, и в те дни, когда раздавалось жалованье, уходили из театра, сами себе не веря, что им дали так много и сознавая, что должны за это стараться. Они не привыкли получать жалованье таким образом. Они привыкли к тому, чтобы им давали, напр., в какой-нибудь день два шиллинга и шесть пенсов, на следующий день, при начале представления — шесть пенсов, еще два пенса после первого действия и восемь пенсов перед уходом из театра.

— Значит, вы сегодня получили один шиллинг и четыре пенса, да вчера вечером два шиллинга и шесть пенсов, это составит три шиллинга и десять пенсов, — смотрите же, помните.

— Да, но это такая безделица, — вы сами знаете, что осталось за вами в долгу четыре шиллинга от прошлой недели и пять шиллингов шесть пенсов от позапрошлой, — я их не получал.

— Милый мой мальчик, ради самого Бога, не говорите вы о прошлой и позапрошлой неделях. Будем держаться только одной недели, — ведь, не доходить же до Потопа.

Они привыкли торговаться и спорить из-за каждого пенни, так хитрить, обманывать и грубить из-за своих денег, что ростовщик, берущий шестьдесят процентов в год, согласился бы лучше потерять и капитал, и проценты, нежели прибегнуть к подобным средствам; они привыкли умолять и неотступно просить их, подобно итальянским детям; ходить за кассиром по пятам, как ходят голодные собаки за человеком, развозящим мясо для кошек; приходить в театр рано поутру и ждать его весь день, караулить его по целым часам у двери кассы и, как только отворится дверь, врываться в кассу и не уходить до тех пор, пока он не бросит им шиллинг; сидеть в засаде в каком-нибудь темном углу и бросаться на него, когда он проходит мимо; бегать за ним вверх и вниз по лестнице; потихоньку пробираться за ним в портерную; или же загнать его в угол и грозить поколотить его, если он не даст им еще шесть пенсов; понятно, что к этому последнему средству актер может прибегнуть только тогда, когда сам он большого роста, а кассир невелик. По счастью, кассиры были в большинстве случаев небольшого роста, а иначе актерам пришлось бы умирать с голоду.

Если же — что иногда и случалось — они оставляли кассира в покое и шли к самому антрепренеру, то он всегда отсылал их к первому, очень искусно притворяясь, что он совсем не заботится о таких пустых вещах, как денежные расчеты; и обыкновенно он даже доигрывал фарс до конца, — посылал за кассиром и просил этого джентльмена сделать ему большое одолжение — уплатить м-ру такому-то без задержки, а кассир очень серьезно обещал, что непременно это сделает. Если бы только не становилось стыдно за свою профессию, то можно было бы вдоволь насмеяться, слушая те комедии, которые каждый день разыгрывались за кулисами, во время представления.

— Послушайте, — говорит тень Гамлетова отца, неожиданно выступая из своей уборной и становясь перед кассиром, который осмелился пройти по коридору, думая, что тут безопасно и неприятеля нет, — послушайте, если вы мне ничего не дадите, то я не выйду на сцену.

— Милейший мой, — отвечает кассир тоном, в котором слышится отчаяние (хотя он старается его скрыть), смешанное с притворным сочувствием к говорящему, и посматривая украдкой по сторонам с тем, чтобы поскорее улизнуть, — право, не могу. У меня нет ни пенни. Мы с вами увидимся попозже, когда у меня будут деньги. А теперь мне надо идти. Там, у кассы, меня ждут.

— А мне какое дело до того, что вас ждут у кассы. Я вас стерег за кулисами целых два вечера, — мне непременно нужно получить сколько-нибудь деньжонок.

— Как же я могу дать вам денег, когда у меня их нет!

Таков смысл того, что он говорит. Мы думаем, что здесь гораздо лучше не повторять тех выражений, которыми он украшает свою речь. Реализм отличная вещь в своем роде, но есть черта, дойдя до которой, должен остановиться и сам Золя.

После этого, видя, что актер не намерен уступить, он начинает шарить в кармане; наконец, отыскивает полкроны и подает ему… не очень любезно.

— Мне этого мало, — говорит другой, кладя прежде всего в карман деньги, — я не могу прожить четыре дня на полкроны.

Тогда кассир, не пускаясь уже в излишние объяснения, сует ему в руку пять шиллингов и бежит опрометью из коридора, потому что он услыхал шаги по лестнице и боится нападения со стороны другого актера.

Как антрепренер, так и кассир всегда отличаются тем, что ни у того, ни у другого никогда не бывает денег. Если они держат в руках деньги и их застанут, то они всегда говорят по привычке, что у них нет никаких денег. Вот что они отвечают обыкновенно, когда актер просит у них денег: «Право же, у меня совсем нет денег, милейший; а сколько вам нужно?»

Женщины, конечно, не буянили из-за денег, но они постоянно приставали к кассиру и не отставали от него, что было гораздо действеннее, чем все наши скандалы. Верно только то, что им было больше удачи в этом деле, чем мужчинам; это можно было бы приписать тому неотразимому действию, какое производит на мужчин умение женщин подольщаться, если бы только такое создание, как кассир, способно было подчиниться какому-нибудь смягчающему влиянию.

Никто из актеров не жаловался на такое положение вещей. Когда им случалось получить сколько-нибудь денег, то они бывали так удивлены и обрадованы этим, что забывали даже, каких хлопот стоило им получить эти деньги. Они так привыкли к тому, что им совсем не платили жалованья, что если у них отнимали только какую-нибудь его часть, то они уже не обращали на это никакого внимания. Если антрепренер скрывался, то это считалось очень обыкновенным делом, и никто не выражал удивления. На него смотрели только как на человека, который повел дело обычным порядком, и когда он пропадал без вести, то его жертвы только вздыхали и начинали отыскивать другого антрепренера, который мог обмануть их точно таким же образом.

А в мое время было очень легко найти другого такого антрепренера: в списке театральных антрепренеров то и дело попадались плуты. Мне казалось, что если какого-нибудь человека отовсюду выгоняли, то ему оставалось только нанять в кассиры такого же негодяя, каков он был сам, и давать представления. Надо думать, что игра, в которую играли эти плуты-антрепренеры, была очень выгодна и нисколько не опасна. Никто и не думал мешать им. Если, благодаря собственной неловкости, они подвергались преследованию закона, то и тут выходили сухими из воды.

Судьи местного суда, очевидно, считали их мошеннические проделки только шутками, и в самом худшем случае антрепренерам приходилось только выслушивать шутливый совет, сказанный очень добродушным тоном: «Послушайте, вы, знаете ли, не должны делать этого в другой раз».

Актеры оказывали им уважение, считая их людьми в своем роде талантливыми. Даже с самыми известными из них обращались учтиво и остерегались говорить при них о таких вещах как нечестность и плутовство, потому что боялись их обидеть. Когда из Лондона приехали в Абердин актеры и актрисы, поступившие в труппу м-ра Смита и, прибыв на место, увидали, что этот м-р Смит был тот самый человек, который уже шесть раз обманул их под шестью различными именами, в разное время, в шести различных местах, то что же, вы думаете, они сделали? Они очень приветливо поздоровались с этим джентльменом, сделали несколько шутливых замечаний о том, что им приходилось встречаться с ним и прежде, а сами, говоря между собою шепотом, выражали надежду, что на этот раз он их не обманет. Само собою разумеется, что в первую же субботу, в то время, когда они были на сцене, он бежал, захватив с собой всю недельную выручку; он переехал в ближайший город и там, под именем Джонса, стал набирать по публикации новую труппу.

Трудно приходилось актеру, а еще того труднее какой-нибудь бедной молодой актрисе, оставленным на произвол судьбы, без гроша в кармане и без знакомых в чужом городе, за сотни миль от родных. Бедные актеры помогали, насколько могли, один другому, но провинциальные актеры — народ небогатый, по крайней мере, они не были богаты в прежнее время, и у первого капиталиста между ними оставалось не больше нескольких шиллингов в кармане после того, как нужно было заплатить за квартиру и содержать себя одну или две недели. Приходилось отдать свой гардероб рассерженной квартирной хозяйке в обеспечение платы, а не выкупив и не получив его обратно, нельзя было взять другого ангажемента.

Нужно было просить у друзей, тоже людей бедных. Все ценное было заложено, даже обручальные кольца, и актеры возвращались домой с печальными лицами и пустыми руками.

Когда подумаешь о тех бедствиях, причиною которых были эти негодяи, то приходишь в страшное негодование. Я знал таких актеров и актрис, которые принуждены были ворочаться домой пешком и пройти половину королевства, ища себе приюта в каких-нибудь попадавшихся на дороге сторожках в том случае, если ночи были слишком холодны или шел дождь, так что нельзя было ночевать под сенным стогом. Я знал таких актеров и актрис, которые были принуждены продать решительно все свое платье для того, чтобы приобрести новый театральный гардероб. Я знал целые семейства, которые, сколотив последний грош для того, чтобы иметь возможность поступить в одну из этих трупп, через несколько дней возвращались обратно в крайней нищете и принуждены были продать всю мебель, которой у них было немного, а иначе они не могли бы выехать. Я знал одного бедного актера, оставшегося без гроша в кармане в Глазго с женою, болезненной женщиной, которая должна была в скором времени родить, и они принуждены были вернуться обратно в Лондон на весельной лодке, потому что все заложили и у них только и осталось денег на лодку. Это было в половине января, погода стояла ужасная; лодка плыла по каналу больше недели при сильной качке и только-что они доехали до места и вышли на берег, как женщина умерла.

Некоторые антрепренеры совсем не хлопотали о том, чтобы убежать, но старались придать приличный вид своим поступкам: они, в день раздачи денег, платили актерам по одному шиллингу и шесть пенсов каждому, говоря, что им очень жаль, но что дело совсем не пошло; что билеты не раскупались, расходы громадные, или придумывали какую-нибудь обычную в этих случаях ложь.

И он начинал утешать их, говоря, что и сам потерял деньги, как будто бы это было достаточной причиной для того, чтобы и им также терять свои деньги.

Что касается того, что эти люди могут потерять свои деньги, то это немыслимо.

Им и терять нечего. Если они и теряют деньги, то никак не свои, а чужие, — в этом вы можете быть уверены. У этих людей совсем не было никакого капитала и они воспользовались актерами единственно для того, чтобы загребать чужими руками жар, в такой спекуляции, где весь риск был на стороне труппы, а на их стороне только одна выгода.

Система «на паях» была еще хуже этой. Попросту говоря, это означало только то, что если бы предприятие не увенчалось успехом, то актеры должны были бы разделить между собою поровну убытки, а антрепренер — если бы ему только это удалось — положил бы к себе в карман всю выручку.

Само собою разумеется, что из всех лиц, имеющих какое-нибудь отношение к сцене, на актеров в этом случае обратили бы меньше всего внимания и обманули бы их больше всех. Если бы в то время один из моих приятелей сделался театральным антрепренером, то, чтобы избавить его от излишних издержек, я дал бы ему следующие советы:

«Вы должны платить человеку, расклеивающему афиши, а иначе он не будет наклеивать ваших афиш, или если и наклеит, то кверху ногами. Платите за публикации, а то их не будут помещать. Платите плотникам и машинистам, а то они наделают вам неприятностей. Платите вашим кассирам, а иначе они сами себе заплатят; платите за газ, а иначе вам его не дадут; а также и за наем театра, а то вас выгонят на улицу. Позаботьтесь также и о том, чтобы заплатить статистам, а иначе они все уйдут из театра, когда придет время выходить им на сцену. Ради бога, не задерживайте жалованья поденщице, а то она не даст вам и пяти минут покоя до тех пор, пока вы ей не заплатите. А если вы не желаете в понедельник утром побывать в местном суде, то заплатите вашему рассыльному в субботу вечером. Вы должны заплатить всем этим людям. Тут нечего и раздумывать, а надо прямо платить; если же вы этого не сделаете, то дня через два придется вам закрыть лавочку. Но вам нет необходимости платить кому-нибудь другому. Если у вас останется несколько шиллингов, с которыми вы не будете знать, что делать, то вы можете разделить их между актерами и актрисами; но, впрочем, в этом случае вы можете поступить по своему усмотрению. Они все равно будут работать, заплатите вы им, или нет. Да кстати, и автор, это тоже такое лицо, которому вам никогда не нужно платить. Что касается его, то, право, ему даже опасно платить, а иначе нельзя и сказать, какие последствия может иметь для него подобное потрясение.

Правда, что ваша труппа будет надоедать вам требованием денег, она будет роптать и грозить вам, но из этого никогда ничего не выйдет и, через несколько времени, вы к этому привыкнете и не будете обращать на подобные вещи никакого внимания».

Что касается того, чтобы актеры и актрисы могли принять какие-нибудь действительные меры для ограждения своих прав, то подобная дикая фантазия даже никогда и не приходила им в голову. Если бы вы посоветовали им нечто подобное, то они бы испугались и сочли вас за молодого человека с опасными революционными стремлениями, которые со временем могут навлечь на вас большие неприятности. А один в поле не воин.

Я помню, что как-то раз один актер вздумал вызвать в суд антрепренера, обманувшего его на семь фунтов стерлингов, и вот, истратив около десяти фунтов стерлингов на ведение дела, он получил исполнительный лист на уплату этой суммы, рассроченной помесячно по десяти шиллингов, из которых он, конечно, не получил ни одного. После этого ему было почти невозможно найти себе какую-нибудь лавочку (это выражение относится не к жаргону, но оно — местное). Ни один из антрепренеров, слышавших об этом деле, не хотел принять его в свою труппу.

«Во что бы только обратилась сцена, — говорили они, — если бы подобные вещи сделались обычными».

А в газетах было сказано: очень жаль, что он (актер) вздумал выносить сор из избы.

Во всех этих замечаниях я старался употреблять прошедшее время. Многие из них можно было бы приложить и к настоящему времени, но, вообще говоря, с тех пор, как я играл на сцене, положение вещей улучшилось, чему я очень рад.