С Хрущевым

С Хрущевым

С. Н. Хрущев:

— Резко подняло акции Хрущева устранение с политической арены Берии. Я не хочу пересказывать всю эту историю. Отец подробно описывает происходившие события в своих воспоминаниях. Напомню только, что он стал инициатором этой непростой акции и довел ее до конца. Помню, как 26 июня, в день решающего заседания Президиума ЦК, отец все утро просидел на лавочке в дачном саду один на один с Анастасом Ивановичем Микояном. Приближаться к себе он запретил, и я увивался вокруг начальников охраны отца и гостя, прогуливающихся поодаль по дорожкам сада.

Все в тот день выглядело необычно. Ежедневно отец уезжал на работу к девяти, а гости, если приезжали, то вечером, и в разговорах с ними принимали участие (в качестве слушателей) все члены семьи: и взрослые, и не очень взрослые. Эта же утренняя беседа затянулась. Наконец они поднялись и пошли к дому. Лица у обоих сосредоточенные. Они запомнились своей необычностью: я привык к прощальной улыбке отца и приветливому взгляду Анастаса Ивановича. Миновав дом, они направились к стоящей на площадке машине. Отец с усилием открыл тяжелую бронированную дверь ЗИСа, пропустил вперед гостя и залез сам. Бронированный автомобиль тоже вызывал недоумение. Я стоял рядом. Отец наконец заметил меня, улыбнулся и помахал на прощание рукой. Охранник с тихим клацанием захлопнул дверь и быстро занял место впереди. Машина тронулась.

Мы ничего не подозревали. Только вечером, когда усталый отец возвратился на дачу, он сообщил:

— Сегодня арестовали Берию. Он оказался врагом народа и иностранным шпионом.

Ошеломленные, мы не смогли выдавить ни слова. Даже я не задал ни одного вопроса. Об обстоятельствах дела мы узнали значительно позднее.

В. М. Молотов:

— Хрущев вызвал меня в ЦК, я пришел. «Насчет Берии хочу поговорить. Нельзя ему доверять».

Я говорю: «Я вас вполне поддерживаю, что его надо снять, исключить из состава Политбюро».

Ну-с, потом обратились к Микояну, что вот Берию нельзя оставлять, это опасно и так далее. «Нет, почему?» — сказал Микоян. Одним словом, не согласился. Не согласился. А занял такую выжидательную позицию и стал возражать. Он вертелся — ни да, ни нет. С ним говорил, по-моему, Маленков. Маленков поддерживал его.

Л. Каганович:

— Единственный, Микоян пришел позже немного и говорит:

— В чем дело? Что тут произошло?

Ему рассказали. Он говорит:

— Как это так?

Микоян вначале не был в курсе дела.

По рассказу Кагановича, когда Хрущев поделился с ним планом нейтрализации Берии, осторожный Лазарь Моисеевич спросил:

— А Микоян знает?

— Нет, — ответил Хрущев, — мы ему не говорили, а то он Берии расскажет.

Л. Каганович:

— Так что Микояну не говорили. Поэтому Микоян, когда пришел на заседание, удивленно так глаза выпялил и говорит:

— Что, что?

Ему рассказали. Он тоже проголосовал «за». Никто не проголосовал против. Вот как было дело. Так что Бурлацкий болтает всякую ерунду со слов Хрущева.

- Молотов мне говорил, что все проголосовали «за», а Микоян воздержался, — замечает Ф. Чуев.

— По Берии? Я не помню. Мне кажется, что он не возражал. Может быть, и воздержался… Я спросил: «А Микоян знает?» Для меня это было очень важно. Не «большинство как» я спрашивал, а «знает ли Микоян?» Потому что я с Микояном был… «Нет, ему нельзя этого доверять. Этого он не знает».

С. Н. Хрущев:

— Когда начались известные события в Будапеште осенью 1956 года, отец направил туда Микояна и Суслова.

В первые часы и дни у Анастаса Ивановича не хватило твердости и решительности, он просто не смог переломить ситуацию. Ведь и ему так свойственны были колебания, сомнения.

Накануне поездки отца в Брест, где он намеревался встретиться с польскими руководителями, а было это где-то под полночь, едва он начал засыпать, его разбудил резкий звонок «вертушки». Отец встрепенулся и поспешно схватил трубку. В эти тревожные дни ночной звонок мог означать все, что угодно.

Звонил Микоян. Они с Сусловым только что прилетели из Будапешта. Анастас Иванович стал рассказывать о своем видении происходивших там событий. Они становились все более грозными, непредсказуемыми, но Микоян надеялся на разум Имре Надя, считал, что может наступить перелом.

Ничего нового, оправдывавшего столь поздний звонок, Анастас Иванович не сообщал. События в Будапеште развивались, подчиняясь хорошо прогнозируемой внутренней логике. Да и решение уже принято…

Отец собрался поблагодарить Микояна и прекратить затянувшийся разговор. Как бы почувствовав изменение настроения на другом конце провода, Анастас Иванович заторопился. От волнения армянский акцент усилился, он зачастил, проглатывая слова. Микоян втолковывал, что вооруженное вмешательство — огромная ошибка, оно преждевременно. Принятое днем решение Президиума ЦК нужно отменить или по крайней мере собраться для повторного обсуждения и выслушать их с Сусловым точку зрения.

— Суслов мне не звонил, — с едва заметной ноткой раздражения перебил Микояна отец. — И мы уже приняли решение…

Микоян стоял на своем.

«Началось», — промелькнуло в голове у отца.

Он приготовился убеждать Гомулку, а начать придется здесь, в Москве, с Микояна. Принятое решение он не собирался изменять, время сомнений прошло. Они остались далеко в прошлом, в предыдущей бессонной ночи, принадлежали теперь истории. Пришла пора действовать, и всякое дополнительное обсуждение только затянет время, еще больше накалит обстановку, приведет к новым ненужным жертвам.

Микоян продолжал говорить. Казалось, он боялся остановиться.

— Анастас, мы сейчас ничего не добьемся, время позднее, — вновь перебил своего собеседника отец, — вчера я ночь не спал, просидел с китайцами, и завтра день предстоит нелегкий. Если хочешь, давай встретимся перед моим отъездом в аэропорт, еще раз обсудим на свежую голову. А пока ты остынь, подумай…

Микоян неохотно согласился, он подойдет пораньше утром, благо особняки на Ленинских горах, где жили и отец, и Микоян, располагались рядом.

Положив трубку, отец еще долго не мог заснуть, ворочался.

Утром отец встал затемно, я еще спал. В столовой его ждал обычный завтрак. Он отодвинул тарелку, глотнул чаю с лимоном. Допивать чай не стал. Встал из-за стола и, перейдя в соседнюю комнату, поднял трубку телефона, соединяющего с дежурным начальником охраны. Прозвучала дробь уставного ответа: «Капитан… слушает».

— Хрущев говорит, — голос отца звучал глухо, — передайте Микояну, что я выхожу.

— Слушаюсь, — прозвучал ответ.

Микоян не заставил себя ждать. Поздоровались они не сухо, но и без обычной теплоты. Время раннее, а тема предстоящего разговора не располагала ни к шуткам, ни к улыбкам.

В дом решили не заходить, пошли по дорожке вдоль забора. Анастас Иванович начал первым, он повторил сказанное по телефону: «Еще не все потеряно, надо выждать, посмотреть, как станут развиваться события, ни в коем случае не пускать в дело войска».

Отец чрезвычайно высоко ценил ум, вернее, мудрость, способность Микояна вести переговоры, но, когда доходило до действий, тут требовался иной склад характера.

Время истекало. Вдали ухнули ворота, во двор вполз громоздкий ЗИС-110. Пора ехать. А Микоян все говорил.

— Так чего же ты добиваешься, Анастас? — перебил его отец. — Там вешают, убивают коммунистов, а мы будем сидеть сложа руки, ожидать, когда американские танки очутятся у наших границ? Мы обязаны помочь венгерским рабочим, нашим братьям по классу. История не простит нам нерешительности и малодушия.

Микоян молчал.

— К тому же решение принято, — продолжал отец, — мы все обсудили и не нашли другого выхода. Думаешь, мне легче?

Отец на мгновение замолчал, тяжело вздохнул и добавил: «Надо действовать, ничего иного не остается».

Отец свернул на дорожку, ведущую к машине, но Анастас Иванович удержал его.

— Если начнется кровопролитие, я не знаю, что с собой сделаю! — почти выкрикнул он.

Отец удивленно посмотрел на Микояна, таким он его еще не видел. Но что он мог ему ответить? Уговаривать бесполезно, да и время вышло. На аэродроме его ожидали Маленков и Молотов.

— Анастас, ты разумный человек. Подумай, оцени, взвесь, и ты поймешь, что принято единственно правильное решение. Даже если прольется кровь, она убережет нас от еще большего кровопролития, — отец пытался успокоить, вразумить своего друга. — Подумай, и ты поймешь…

Отец не договорил, круто повернулся и решительно направился к машине. Анастас Иванович понуро побрел к калитке.

У отца всю дорогу кошки скребли на сердце, но он не усомнился в своей, в их общей правоте. Ни Маленкову, ни Молотову он не стал рассказывать о состоявшемся разговоре. Нет, он не боялся поколебать их решимость, не хотел «подводить» своего друга, выступившего против коллективного решения Президиума ЦК. Если Микоян захочет, он скажет сам.

В самолете отцу все вспоминались последние отчаянные слова Анастаса Ивановича. «Ничего он не сделает», — успокоил отец себя. Микоян ничего и не сделал, он подчинился решению партии.

С. Н. Хрущев:

— Во время первой попытки смещения Хрущева в июне 1957 года Микоян занял глубоко продуманную, основательную позицию. Он, антисталинист по убеждению, и отца поддерживал по убеждению. Вернее, не поддерживал, они боролись за одну идею, и им оставалось или вместе победить, или вместе погибнуть.

Во время Берлинского кризиса отец решил свое предложение передать американскому президенту не официально, а сделать его как бы невзначай. Для подобной миссии требовался особый посланец. Посол не годился, президент может его вообще не принять. Громыко представлялся отцу для подобной миссии недостаточно гибким. Он остановил свой выбор на Анастасе Ивановиче Микояне. Если вообще существует возможность договориться, то лучше Микояна кандидатуры не отыскать, считал отец. Немаловажным по тем временам считалось и то обстоятельство, что Микояну уже приходилось бывать за океаном. «У него там, — шутил отец, — поднакопилось знакомых». Вот этим последним обстоятельством отец и решил воспользоваться. Анастасу Ивановичу на официальное приглашение американского правительства рассчитывать не приходилось. Он отправился в США как гость деловых кругов.

19 января 1959 года президент принял Микояна в Белом доме. Конечно, говорили о Берлине. Конечно, точки зрения не сходились ни в чем, кроме одного, — ни в коем случае нельзя довести дело до войны. Микоян предложил встречу на высшем уровне по примеру женевской. Когда заседают пусть очень умные министры, они вынуждены строго придерживаться полученных директив. До высших руководителей точка зрения оппонента доходит множество раз переваренная в желудках внешнеполитических ведомств, окрашенная их симпатиями или антипатиями. На встрече в верхах за один день можно пройти путь, который с помощью дипломатии не преодолеть и за год.

Эйзенхауэр отреагировал пессимистически. По его мнению, женевская встреча не принесла результатов. Он не ощущал необходимости непосредственного общения. Если отцу так хочется, пусть соберутся министры. Что же касается Берлина, то тут вообще разговаривать не о чем. Западные союзники ни на йоту не отойдут от Потсдамских соглашений.

Отца не только разочаровал, но несколько уязвил ответ. Однако он сохранял оптимизм. Рассказы о встречах Микояна в США он комментировал с улыбкой, американцы еще сядут за стол переговоров.

Серго Микоян:

— При Хрущеве репрессий не было, но мороки хватало. Особенно у отца. Наши дачи находились по соседству, даже специальную калитку в заборе соорудили, чтобы отец с Никитой Сергеевичем могли общаться. Они обычно гуляли после ужина, и Хрущев ежесекундно выдавал какие-то идеи: то Академию наук решит разогнать («Академики ни черта не делают, а получают по пять тыщ!»), то преобразовать девятые и десятые классы в «фабзауч» («Я вон после фабзауча первым секретарем работаю»). Во многих случаях отцу удавалось хрущевский пыл остудить, но порой Никита был неуправляем.

Он как-то задался вопросом: почему наш парламент такой дохлый? Буржуазия разрешает своим депутатам спорить с президентом, вызывать на ковер премьер-министра. Конечно, они потом поступают так, как им нужно. Но зато есть видимость демократии.

Брежнев, занимавший тогда пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР, по мнению Хрущева, на пост главы «демократического» парламента не годился. Леонида Ильича назначили вторым секретарем ЦК, а моего отца председателем.

— И Микоян отплатил Хрущеву за свою карьеру, вступив против него в сговор? — не отставал дотошный корреспондент.

— Версия кинофильма «Серые волки» не имеет под собой никаких оснований. Отец был единственным, кто до конца защищал Хрущева.

С. П. Красиков:

— После смерти вождя на ХХ съезде Микоян решительно занимает прохрущевскую позицию и сразу же после съезда руководит формированием ста комиссий, с выездом их в лагеря и места заключения, для пересмотра обвинений всех политических заключенных.

На июньском Пленуме ЦК в 1957 году Микоян снова на стороне Хрущева и решительно выступает против группы Кагановича, Маленкова, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова.

В конце 1962 года в дни карибского кризиса А. И. Микояна посылают на Кубу в качестве посредника между Хрущевым, Кеннеди и Кастро. Именно в эти дни у него умирает жена Ашхен Лазаревна, с которой Анастас Иванович прожил свыше сорока лет. В Гавану приходит правительственная депеша, сообщающая о смерти А. Л. Микоян-Туманян. Овдовевшему выражаются соболезнования и разрешение поступить в ситуации по собственному усмотрению. Микоян на похороны не выезжает, предпочитает остаться на дипломатическом посту.

Ашхен Лазаревну хоронят трое сыновей и младший брат Анастаса Артем, известный авиаконструктор. Четвертый сын вместе с отцом в это время находится на легендарном острове Куба.

В июле 1964 года Хрущев назначает А. И. Микояна Председателем Президиума Верховного Совета СССР вместо Л. И. Брежнева. Через три месяца Микоян подпишет указ об освобождении Н. С. Хрущева от обязанностей Председателя Совета Министров СССР. Но на расширенном заседании Президиума ЦК КПСС 13 октября 1964 года он скажет:

— Деятельность Хрущева Никиты Сергеевича — это большой политической капитал партии. Одно развенчание культа личности Сталина чего стоит. Решиться на такой шаг мог лишь человек большого мужества и верности идеалам социализма. — И предложит оставить Н. С. Хрущева на посту Председателя Совета Министров, освободив его лишь от должности Первого секретаря ЦК КПСС. Пленум предложения Микояна не поддержал.

А в ноябре 1964 года (нет, гораздо позже — в 1966 году!) он и сам следом за Хрущевым уйдет на пенсию. Встреч ни с кем из бывших сослуживцев искать не станет, не навестит на пенсии и любимого Никиту Сергеевича.

А. И. Аджубей, зять Н. С. Хрущева:

— Анастас Иванович Микоян, попрощавшись с Хрущевым после заседания октябрьского Пленума ЦК партии в 1964 году, ни разу не говорил с Хрущевым. Сын Микояна Серго, отвечая в 1988 году на вопросы о том, почему его отец, так близко стоявший к Хрущеву, ни разу не встретился с Никитой Сергеевичем, поведал в оправдание отцу, по-моему, малодостоверную историю. Будто бы Хрущева и Микояна поссорили между собой их шоферы (?!). Один говорил своему опальному хозяину что-то нелестное о Микояне, а другой рассказывал, как ругают в его машине Хрущева. Наивное объяснение. Оба они, и Хрущев, и Микоян, прекрасно знали, как могут обернуться их возможные встречи и разговоры. По старому опыту они берегли не столько себя, сколько семьи.

Бывший лидер Албании Э. Ходжа:

— Самым отрицательным, самым подозрительным элементом и самым заядлым интриганом среди членов Президиума Центрального Комитета КПСС был Микоян. Этот торговец, который все время жевал губами и скрежетал своими вставными зубами, как выяснилось впоследствии, так же жевал коварные антимарксистские, заговорщические, путчистские планы. Этот жестокосердный, антипатичный и по своей внешности человек показывал себя зловещим особенно с нами, албанцами. С этим перекупщиком и барышником мы поддерживали связи по экономической и торговой части. Все, что касалось Албании, — как предоставление кредитов, так и торговый обмен, — этот индивидуум рассматривал исключительно сквозь торговую призму. В нем уже исчезли интернационалистские, социалистические, дружественные чувства. Со всеми нашими экономическими делегациями Микоян обращался, как перекупщик.

В апреле 1957 года, когда еще не была ликвидирована «антипартийная группа» Маленкова, Молотова и др., я находился в Москве с нашей партийно-правительственной делегацией. Закончив неофициальный ужин в Екатерининском зале в Кремле, мы уселись в уголок пить кофе вместе с Хрущевым, Молотовым, Микояном, Булганиным и др. Молотов, обращаясь ко мне, будто в шутку сказал:

— Завтра Микоян вылетает в Прагу. Пусть попытается заварить и там кашу, если заварил ее в Будапеште.

Чтобы расширить беседу, я говорю ему:

— А что, разве Микоян заварил кашу там?

— А кто же? — ответил Молотов.

— В таком случае, — говорю я ему, — Микояну уже нельзя ездить в Будапешт.

— В случае, если Микоян вновь поедет туда, — отметил Молотов, — его повесят.

Хрущев сидел с опущенной головой и размешивал кофе ложечкой. Микоян чернел и чавкал. Цинично улыбаясь, он сказал:

— Можно мне ездить в Будапешт, почему нельзя. Если повесят меня, то заодно повесят и Кадара, ведь мы вместе заварили кашу.

Роль хрущевцев в венгерской трагедии мне была ясна.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.