Глава 1. Воспоминания фельдмаршала 1933–1938 гг

Глава 1. Воспоминания фельдмаршала 1933–1938 гг

«Я решил начать воспоминания с описания периода между 1933 и 1938 гг., потому что эти годы явились своего рода предысторией неожиданного взлета моей карьеры и многолетней совместной работы с Адольфом Гитлером. Кроме того, в связи с крушением рейха и обвинениями в совершении преступлений против человечности, пожалуй, именно эти 6 лет наиболее характерны и актуальны. Второй по значимости временной период — события 1919–1932 гг.; к ним я обращусь по завершении первой части воспоминаний.[34]

Эти записи — всего лишь беглый набросок основных событий моей жизни; не без хронологических несообразностей и погрешностей в стилистике и грамматике немецкого языка — времени на приведение рукописи в порядок не было. Необходимые пояснения и комментарии находятся у моего адвоката доктора Нельте».

В. Кейтель, 8.9.46.

Новое назначение

Известие о назначении Гитлера рейхсканцлером Германии указом президента Гинденбурга от 30.1.1933 застало меня в Чехословакии. Я и моя супруга находились в санатории доктора Гура в Вестерхайме (южный склон Высоких Татр) под Попрадом (Татранска Полянка).

В самом конце осени 1932 г. на охоте в Пригнице сбившаяся обмотка сильно натерла ногу — в результате началось воспаление вен на правой лодыжке, доставлявшее определенные неудобства, но первоначально не вызывавшее ни малейшего беспокойства с моей стороны. Я продолжал ходить на службу в министерство рейхсвера, ежедневно 35–40 минут пешком через Тиргартен. Я усаживался за свой рабочий стол начальника отдела Т–2, пристраивал повыше ногу, начавшую через какое—то время доставлять некоторые неудобства. Когда боли стали нестерпимыми, я отправился на поиски врача в здании министерства и вскоре нашел его в лице гауптмана медицинской службы Карла Ниссена. Он пришел в ужас, увидев мою ногу, и предписал постельный режим и абсолютный покой. На следующий день я доложил по инстанции о своем заболевании, но отказался от лазарета и решил лечиться на дому. Я целыми днями лежал в кровати — там же выслушивал и ежедневные доклады руководителей групп.

И без того длительный период выздоровления потребовал еще больше времени после декабрьского рецидива тромбоза. Доктор Ниссен посоветовал провести реабилитационный курс санаторного лечения и порекомендовал мне с супругой подходящий санаторий в Татрах. Эта поездка и дорогостоящее пребывание в лечебнице доктора Гура стали возможными благодаря материальному пособию на лечение в размере 200 марок, выданному мне по приказу начальника управления генерала Адамса.

Оказалось, что супруга, выехавшая со мной для сопровождения, сама нуждается в лечении. Через 2,5 недели я вернулся в Берлин за деньгами, поскольку выделенных мне средств никак не хватало на шестинедельный курс лечения, предписанный ей доктором Гура.

Обсуждение прихода к власти национал—социалистов с Гитлером во главе началось в Вестерхайме и продолжилось в министерстве после возвращения в Германию. На многочисленные вопросы сослуживцев я обычно отвечал, что нам не привыкать к частым сменам правительства, а самого Гитлера я считаю, как было принято выражаться в армейской среде, «отставной козы барабанщиком»! Да, он пользуется огромным успехом у низов благодаря хорошо подвешенному языку, но какой из него получится канцлер — решительно неизвестно.

Тем временем совершенно неожиданно для всех в Берлин вернулся опальный фон Бломберг, отозванный указом президента из Женевы, где он возглавлял немецкую делегацию на конференции по разоружению. Как начальник отдела Т–2 я дважды выезжал в Швейцарию для оказания экспертной помощи в разработке программы реорганизации вооруженных сил Германии — уменьшения сроков службы, составлявших ни много ни мало 12 лет, и расширения 100–тысячного Рейхсвера до 160 тысяч бойцов.

Начальник управления генерал фон Хаммерштайн—Экворд, раздосадованный появлением в столице фон Бломберга, вызвал последнего на доклад — формально Бломберг подчинялся ему как командующий 1 военным округом. Однако подчиненный резонно возразил, что получил приказ от президента, и на доклад не явился. Тогда генерал обратился к Гинденбургу и заявил, что не нуждается больше в услугах фон Бломберга. Рейхспрезидент сухо порекомендовал генералу не лезть в политику и получше заниматься своими непосредственными обязанностями, поскольку маневры, на которых он присутствовал в прошлом году, произвели на него самое неблагоприятное впечатление…

За спиной фон Бломберга стояли серьезные политические фигуры и высокопоставленные военные: Вальтер фон Рейхенау, начальник штаба 1 военного округа; Оскар фон Бенекендорф унд фон Гинденбург, сын рейхспрезидента… Гитлер был лично знаком с Рейхенау, который оказал будущему рейхсканцлеру неоценимую услугу во время предвыборной поездки по Восточной Пруссии, — ввел его в общество и фактически обеспечил победу национал—социалистов на выборах в провинции.

Несмотря на серьезные трения между Бломбергом и Хаммерштайном, последний оставался начальником управления рейхсвера и командующим сухопутной армией вплоть до весны 1934 г. Он продолжал занимать руководящие посты в армии и в последующие годы мотивированных реформ и обоснованных кадровых перестановок и ушел в отставку только тогда, когда Гитлер волевым решением начал избавляться от неугодных ему офицеров. В армии хорошо знали, что Хаммерштайн недолюбливает национал—социалистов, и с удовольствием цитировали две его любимые поговорки:

1. Vox populi, vox… скота! (глас народа, глас…)

2. «Вера» — понятие религиозное, а не политическое.

Фон Хаммерштайн вышел в отставку с правом ношения генеральской формы, охотился и рыбачил в имениях своих друзей, силезских магнатов.

На должность начальника управления рейхсвера Гитлер и Бломберг прочили убежденного национал—социалиста Вальтера фон Рейхенау. Он был вхож в рейхсканцелярию по служебным и приватным делам — к величайшему огорчению адъютанта Гитлера по сухопутной армии майора Хоссбаха, числившегося руководителем кадрового управления армии и формально подчинявшегося начальнику управления рейхсвера — неофициального немецкого генштаба.

В бытность начальником организационного отдела Т–2 я дважды отправлялся с докладом к военному министру фон Бломбергу. Один на один мы беседовали с ним после 30.1.1933, когда я председательствовал на первом заседании Комитета обороны. Бломберг особо предупредил меня о соблюдении строжайшей секретности проводимых мероприятий в связи с проходящими переговорами по разоружению. Второй и последний раз перед моим переводом в войска я и фон Хаммерштайн докладывали министру о плане «Формирования окружных структур учета военнообязанных на территории рейха».

Я предложил начать скрытное формирование 200 управлений призывных районов с целью первоначальной регистрации призывных возрастов для отбытия воинской и трудовой повинностей. Каждое управление призывного района должно было состоять из мобилизационного, войскового и трудового секторов под командованием бывших солдат или офицеров так называемого «черного рейхсвера».

После долгих размышлений Бломберг согласился отнести мой план на подпись Гитлеру. Эта оперативная разработка стала моей лебединой песней в рейхсвере: ровно через месяц состоялась моя явка перед отбытием, а еще через месяц, 1.10.1933, я получил назначение в Потсдам. Оперативный план был принят к исполнению только через год, 1.10.1934. К сожалению, мой последователь оберстлейтенант Георг фон Зоденштерн отказался от включения в структуру управления призывных районов имперской службы труда.

Летом 1933 г. я принял должность пехотного командира–3, в частности, принимал участие в учебных стрельбах 5 артполка в Графенвере. По установившейся традиции — в третий раз за карьеру — к осенним стрельбам был отозван в штаб главнокомандующего «Группой 2» в Касселе генерала Рейнхарда,[35] с которым меня связывала старая дружба со времен 1–й мировой войны. Его ранняя смерть была большой потерей для немецкого офицерского корпуса. В свое время его неправедно обвиняли в социал—демократических пристрастиях и за глаза величали «демократом», кем он, само собой разумеется, никогда не был.

В завершение моей службы в управлении рейхсвера (генштабе) я выехал в инспекционную поездку в расположение «Группы прикрытия границы Ост», дислоцировавшейся на польском направлении от чехословацкой границы до Балтийского моря. Эта поездка была очень важна для меня: во—первых, именно я, сидя в берлинском кабинете, столько лет занимался организацией пограничной службы на Востоке; во—вторых, я смог принять участие в пограничных маневрах «черного рейхсвера»; в—третьих, мне выпала редкая возможность повидаться со старыми приятелями и бывшими однополчанами. Здесь мне довелось встретиться и познакомиться с людьми, которых сегодня имею честь причислить к числу самых преданных своих друзей. За всю жизнь их было у меня не так уж и много. Рядом со мной остались только те, кто были мне близки с юных лет, а уже в зрелом возрасте мне посчастливилось познакомиться с майором в отставке фон Бризеном и майором в отставке фон Вольфом. С годами наша дружба становилась все крепче и продолжалась до тех пор, пока смерть не разлучила нас. Оба они пали в сражении на Восточном фронте в России.

В лице майора фон Бризена я в свое время познакомился с великолепным солдатом и в 1934 г. отрекомендовал его главнокомандующему 3 военным округом (Берлин—Бранденбург) генерал—оберсту Вернеру фон Фричу. Фрич инспектировал пограничную командно—штабную игру «черного рейхсвера» и после знакомства с Бризеном отдал приказ о его незамедлительном призыве на действительную службу из запаса и поставил командовать батальоном. В 1939 г. фон Бризен командовал полком и был награжден «Рыцарским крестом» по итогам польской кампании.

Майор фон Вольф (был награжден «Pour le merite»[36] в 1918 г. как командир 4 егерского батальона) после выхода в отставку стал землевладельцем. Управлял имением своей тещи в Куссерове, а позднее стал владельцем собственного землевладения в Вустервице под Шлаве. Вольф служил офицером штаба добровольческой «Померанской» пограничной дивизии. Перед началом польской кампании был призван на действительную военную службу из запаса. Командовал полком во Франции и в России. Погиб на Восточном фронте под Смоленском. Был награжден «Рыцарским крестом», увы, посмертно. Гитлер познакомился с ним зимой 1939/40 гг. под Саарбрюкеном и остался доволен состоянием дел во вверенной ему части. В 1941 г. он отправил «Рыцарский крест» вдове с собственноручным соболезнованием.

Горжусь тем, что судьба свела меня с такими людьми, и искренне завидую им, не увидевшим крушения государства и армии.

После нескольких дней отдыха в охотничьих угодьях Вольфа в Куссерове 1.10.1933 я вступил в свою новую армейскую должность в Потсдаме. Я был назначен территориальным командующим и комендантом потсдамского гарнизона, в состав которого входили: 9 пехотный полк под командованием будущего фельдмаршала Эрнста Буша, 4 кавалерийский полк, 3 артдивизион и т. д. Тогда в Потсдаме я хорошо познакомился с оберстом Бушем, одним из лучших полковых командиров немецкой армии.

В компетенцию территориального командующего входили предмобилизационные мероприятия, а также вопросы комплектования и пополнения воинских частей. Кроме этого, в круг моих полномочий входили вопросы подготовки и переподготовки пехотных и артиллерийских офицеров резерва в учебных лагерях под Деберицем и Ютербогом, краткосрочная подготовка боевых расчетов и т. д. Для собственной тренировки я неоднократно проводил гарнизонные учения, вызывавшие повышенный интерес центрального руководства и превращавшиеся в мой персональный смотр. Я был по—настоящему счастлив, вырвавшись на свежий воздух из духоты министерства, оставив где—то в прошлом опостылевшее однообразие канцелярской работы и опротивевший письменный стол. В аристократическом Потсдаме издавна оседали вышедшие в отставку высшие армейские офицеры. Светская жизнь била ключом! На бесконечные званые ужины и «на кружку старого доброго пива» в офицерский клуб 9 полка — «вотчину» гостеприимных хозяев, оберста Буша и его блестящего полкового адъютанта гауптмана Рудольфа Шмундта (будущего адъютанта фюрера), — с удовольствием приезжали берлинские генералы и гогенцоллерновские принцы.

Потсдам 1934

В январе 1934 г. с моим 80–летним отцом случился апоплексический удар, когда он устраивал финансовые дела имения в гандерсхаймском Рейхсбанке…

…Мой предшественник генерал—майор Максимилиан фон Вейхс (будущий генерал—фельдмаршал, командующий группами армий) до весны 1934 г. не съезжал со служебной гарнизонной квартиры. Несмотря на неоднократные попытки, найти подходящее жилище в Потсдаме было решительно невозможно, поэтому мы с супругой оставались в Берлине, в нашей квартире на Альт—Моабит, 16. В связи с этим отпала необходимость перевода в другую гимназию Ханса—Георга и поисков нового места работы для Эрики. Старшие сыновья окончили школу на Пасху 1933 г.[37]

Каждое утро я выходил к городской станции надземной железной дороги и ровно через три четверти часа был в Потсдаме в здании бывшей канцелярии 1 гвардейского кавалерийского (спешенного) полка возле гарнизонной церкви.

Весной 1934 г. я получил приказ министерства рейхсвера приступить к формированию новой пехотной дивизии в Потсдаме…

…Мое первое выступление перед общественностью состоялось 1 мая на государственный праздник — «национальный день труда». В этот день на одной из потсдамских площадей собрались представители партии, правительства и вермахта. Громкоговорители транслировали речь Гитлера из Берлина, с митинга на Темпельхофском поле. Стояла удушливая жара. После того, как солдаты роты почетного караула 9 полка один за другим стали падать в обморок от перегрева, я разрешил им снять шлемы и сесть.

В начале мая в Бад—Наухайме состоялись выездные военные игры генштаба — первые из тех, что проходили под началом нового главнокомандующего сухопутными войсками генерал—оберста фон Фрича, с 1.4.1934 г. сменившего на этом посту фон Хаммерштайна. Этому назначению предшествовали интриги фон Бломберга, пытавшегося выдвинуть свою креатуру — Вальтера фон Рейхенау. Угрожая уходом в отставку, он в ультимативной форме потребовал у Гинденбурга, чтобы тот высказался в пользу его ставленника. Старый маршал взвесил все «за» и «против» и назначил Фрича несмотря на мощную поддержку Рейхенау со стороны Гитлера. Первая попытка отдать армию на откуп «национал—социалистическому генералу» закончилась провалом. Тогда я искренне порадовался за своего старинного приятеля и отправился к нему в кабинет с поздравлениями. Фрич поблагодарил за визит и сказал, что я первый, кто пришел поздравить его с новым назначением.

Я спланировал поездку в Бад—Наухайм так, чтобы заехать к старику отцу, и провел два чудесных дня в отчем доме. Отец с трудом оправился после январского удара, но выглядел бодрее и свежее по сравнению с моим последним визитом. Дважды мы совершили с ним пешеходные прогулки—экскурсии по его образцовым полям. Отец был необыкновенно энергичен и рассказывал мне о планах переустройства усадьбы и пастбищного хозяйства, о мелиорации земель и об отводах, которые нужно будет в ближайшем будущем проложить от строящегося водопровода Гарц — Бремен (железные трубы большого диаметра лежали у ворот поместья и вдоль магистрали)…

…Не знаю, что или кто движет людьми в преддверии вечности — возможно, в тот день, осознанно или неосознанно для самого себя, он хотел донести до меня свою последнюю волю…

Вечером второго дня я покинул отчий дом и выехал в Бад—Наухайм, успокоенный и умиротворенный. Через сутки, когда я только переодевался после дороги, меня срочно позвали к телефону. Доктор Дурлах только что вернулся из Хельмшероде и сообщил мне, что с отцом случился второй удар, который он вряд ли перенесет. Первым же утренним поездом я выехал в Хельмшероде и был там уже во второй половине дня 8 мая. Доктор Дурлах встретил меня в имении и сказал, что состояние отца безнадежно…

«Ночь длинных ножей»

Вторая, скрытая от общественности, сторона деятельности территориального командующего заключалась в обеспечении совершенно секретных программ возрождения вермахта. По долгу службы мне приходилось общаться с персоналом нелегальных управлений призывных районов, заниматься вопросами складирования и хранения стрелкового оружия, а также организацией секретных ремонтных баз и мастерских.

Я долго не мог понять, с чем связана бурная активность, которую развили на моей территории штурмовики СА и их командование. Обергруппенфюрер СА Карл Эрнст, фюрер территориальной организации «Берлин — Бранденбург», доброволец 1–й мировой войны (самокатчик связи), формировал в Потсдаме одну боевую группу СА за другой и, по донесениям моих офицеров, искал выход на министерство рейхсвера. Летом 1934 г. в беседе со мной он завел разговор о секретных арсеналах рейхсвера, располагавшихся на территории потсдамского гарнизона. Дескать, он опасается за сохранность воинского имущества, поскольку численность отряженной рейхсвером охраны явно недостаточна, и его штурмовые отряды могли бы взять под свой контроль оружейные склады и мастерские. Я вежливо поблагодарил, отказался и тут же отдал приказ о переводе некоторых арсеналов с винтовками и пулеметами на запасные базы, поскольку после состоявшегося с Эрнстом разговора действительно стал испытывать беспокойство за сохранность оружия.

Мой Ia майор Энно фон Ринтелен, будущий военный представитель рейха при «Командо Супремо» — главном штабе итальянских вооруженных сил, и я вовремя почуяли неладное. По моему приказу фон Ринтелен, в прошлом блестящий контрразведчик (во время 1–й мировой войны служил в управлении 3–Б генерального штаба сухопутных войск под командованием Вальтера Николаи), якобы согласился сотрудничать с руководством СА. Пока мы перевозили оружие в безопасное место, фон Ринтелену удалось узнать, что это оружие необходимо людям Рема для проведения какой—то «политической акции в Берлине, запланированной на конец июня».

В Берлине я отправился с докладом к Фричу, но не застал его на месте и обратился к Рейхенау. Вдвоем мы отправились к Бломбергу, где я доложил о тайных планах берлинской группы СА. Бломберг холодно возразил, что все это моя фантазия. СА верны фюреру, и с их стороны не может возникнуть никакой угрозы. Я не удовлетворился этими разъяснениями и, вернувшись в Потсдам, отдал приказ Ринтелену «копать» дальше. Во второй половине июня в мой служебный кабинет в Потсдаме опять пришел Эрнст — на этот раз в сопровождении своего адъютанта фон Мореншильдта и начальника штаба СА Зандера. На всякий случай я вызвал к себе фон Ринтелена.

Эрнст начал издалека, но в конце концов опять вернулся к оружейным арсеналам. Тут же в разговор включился Зандер и доверительно сообщил, что, по имеющейся оперативной информации, коммунисты знают о существовании секретных складов с оружием и боеприпасами и планируют их захват. Я изобразил сомнения и колебания, но все же «решился» и назвал им 3 небольших арсенала, расположенных в отдаленной местности. Само собой разумеется, что никакого оружия там уже не было. Мы остановились на том, что передача арсеналов под охрану СА произойдет после согласования деталей между моим Ia и службами складского хозяйства. На прощание Эрнст сообщил нам, что в конце месяца отправляется в длительную загранкомандировку и перед отъездом назовет мне своего преемника.

В этот же день майор фон Ринтелен выехал со срочным донесением в Берлин. На этот раз Рейхенау и Бломберг выслушали моего Ia более внимательно, осознав всю серьезность создавшегося положения. Позже Бломберг рассказал мне, что в этот же день доложил обо всем фюреру. Гитлер поблагодарил за информацию и сказал, что попытается повлиять на Рема, который в последнее время уклоняется от встреч и разговоров, раздосадованный критикой в адрес его «народной милиции», прозвучавшей из уст Гитлера.

В конце месяца фюрер выехал на свадьбу гауляйтера Тербовена в Эссен, а затем на выходные — в Бад—Годесберг. 30 июня Гитлер узнал о намерениях путчистов Рема, собравшихся с преступными целями в баварском городке Бад—Висзее, и в тот же день вылетел в Мюнхен. После приземления самолета в мюнхенском аэропорту Гитлер выехал в Бад—Висзее во главе отряда эсэсовцев и собственноручно арестовал заговорщиков. План Рема был сорван за несколько часов до того, как во многих городах Германии должны были начаться хорошо спланированные беспорядки.

Операция по подавлению мятежных штурмовиков вошла в историю Третьего рейха как «Ночь длинных ножей». Гитлер рассказал Бломбергу, что заговорщики намеревались нанести первый удар по армии — командному составу рейхсвера. После победы «новой революции» Рем планировал временно оставить Адольфа Гитлера на посту рейхсканцлера, Бломберг и Фрич должны были быть незамедлительно ликвидированы. Пост военного министра Эрнст Рем собирался оставить за собой…

Генерал Курт фон Шлейхер, бывший канцлер и министр рейхсвера, был посвящен в планы заговорщиков в той части, которая касалась замены сокращенной армии «версальского образца» отрядами народной милиции. В будущем Рем планировал создать народную армию ополченческого типа. Ее ядром должны были стать неуправляемые полупартизанские «штурмовые отряды» и офицерский корпус СА, представленный революционно настроенными или уволенными из армии по «нежелательным обстоятельствам» офицерами. Рем прекрасно понимал, что Гитлер никогда не согласится с его авантюрными и преступными прожектами, и решил поставить фюрера перед свершившимся фактом. Хитроумный Шлейхер дирижировал из—за кулис и даже отправил в Париж своего посланника генерал—майора Фердинанда фон Бредова, начальника отделения министерства рейхсвера, чтобы заручиться поддержкой французских властей. В свое время официальные власти сообщили о том, что Шлейхер и Бредов были убиты в ходе ареста — при попытке оказать вооруженное сопротивление. Сегодня я думаю, что их убрали по приказу Адольфа Гитлера.

Фон Бломберг хранил список расстрелянных по «делу Рема» — всего 76 человек — в сейфе своего рабочего кабинета. К сожалению, в показаниях свидетелей на Нюрнбергском процессе замалчивались истинные цели ремовского мятежа. Даже свидетельские показания бывшего группенфюрера СА Макса Юттнера отличались запутанностью и противоречивостью. Впрочем, он действительно мог ничего не знать, например, о попытках Рема установить связь с французским и итальянским посольствами. Об истинных намерениях путчистов не знали даже высшие офицеры СА до штандартенфюреров включительно.

Только время расставит всех и вся на свои места. В телеграмме на имя Гитлера фон Бломберг выразил восхищение «солдатской решительностью и беспримерным мужеством фюрера», благодаря которым тот предотвратил гибель десятков тысяч немцев в готовом заняться революционном пожаре. Между тем остается непонятным, почему виновные в совершении государственного преступления так никогда и не предстали перед судом военного трибунала…

Судьба…

После смерти отца я каждые две недели выезжал в Хельмшероде. По субботам, во второй половине дня прямо со службы из Потсдама, и до вечера воскресенья занимался исключительно сельскохозяйственным трудом: бухгалтерский учет, закупки кормов и удобрении, хранение и отправка сельхозпродукции — все эти вопросы обсуждались с Иллингом, после чего я принимал окончательное решение. Мы учились крестьянствовать вдвоем — в свое время отец допускал Иллинга только к ведению учета, а все остальное делал сам.

Сам я пребывал на распутье и провел немало бессонных ночей в размышлениях о будущем имения и своей карьеры. Генерал—оберст фон Фрич прислал в Хельмшероде личное письмо с соболезнованиями по поводу смерти отца. По возвращении в Берлин я сразу же отправился к нему, чтобы посоветоваться по поводу моей возможной отставки. Фрич порекомендовал мне не торопиться и отложить принятие решения до осени. «Если ваш управляющий надежный человек, — сказал он, — вам будет значительно легче удержаться на плаву и выправить финансовые дела имения с вашим нынешним генеральским содержанием — то, чего вам никогда не удастся сделать на более чем скромную пенсию отставника».

Мы с женой искали и не могли найти приемлемого решения. Всеми фибрами души я тянулся в Хельмшероде, но супруга не хотела и, наверное, не могла вести совместное хозяйство с моими мачехой и сестрой. Я не мог разрубить этот гордиев узел…

В июле 1934 г. меня неожиданно вызвали в Берлин на министерское совещание по запланированному расширению вооруженных сил. Командование намеревалось перевести штаб 1 кавалерийской дивизии из Франкфурта—на—Одере в Потсдам, а я должен был отправиться в Лигниц для формирования 12 пехотной дивизии рейхсвера. Лигниц и Хельмшероде находились на расстоянии 500 км друг от друга, что делало мои регулярные поездки решительно невозможными. Я принял решение и 1.10.1934 подал по инстанции прошение об отставке.

Вскоре после этого меня вызвал на собеседование начальник кадрового управления генерал Виктор фон Шведлер и по поручению главнокомандующего сухопутными войсками Фрича предложил принять командование любой из трех дивизий на мое усмотрение — в Ганновере, Бремене или Мюнстере. Назначение в Ганновер я сразу же отклонил, поскольку местный климат не подходил моей супруге. Я попросил время на размышление и в конечном итоге выбрал Бремен. Шведлер был крайне недоволен моим решением, видимо, это место уже было обещано другому, но я проявил твердость и заявил: «Бремен или отставка…». Под честное слово Фрича я забрал свое прошение и начал готовиться к отъезду. Так решаются людские судьбы…

Все лето 1934 г. я занимался делами 12 дивизии в Лигнице,[38] знакомился с этой частью Силезии и гарнизоном. К 1 октября мне удалось снять подходящую квартиру в городке. Одновременно с этим я подыскивал в Бремене здание, подходящее для размещения дивизионного штаба, и жилье для своей семьи. В августе я выехал в Бремен на переговоры с сенаторами городского совета[39] по поводу предстоящего расквартирования новой дивизии.

Перед тем как расстаться с Берлином и Потсдамом, как я полагал, навсегда, я поехал попрощаться с друзьями в Померанию. В конце сентября там в самом разгаре сезон охоты на косуль. Ночевки под открытым небом в компании друзей—охотников остались в моей памяти навсегда. В Померании я убил свою первую косулю, на которую в течение 4 суток безрезультатно охотился принц Оскар Прусский, пятый сын кайзера Вильгельма. Мне удалось завладеть этим наиболее памятным мне охотничьим трофеем на пятые сутки ночной засады у водопоя…

В Потсдаме все последние дни и вечера накануне отъезда были заполнены бесконечными прощальными визитами частного характера. Мы с супругой прощались с друзьями и королевскими особами. Выполнив свои светские обязанности, признаться, дававшиеся мне не без труда тогда и в будущем, — закрытые от простых смертных представители касты бывших императорских гвардейцев всегда смотрели свысока на «выскочек» вроде меня — в начале октября с помощью уже не раз «проверенных в деле» упаковщиков мебели мы отправились в долгий путь.

Первое впечатление обычно бывает самым верным — и это поверено практикой. По сравнению с Потсдамом, небогатой столицей консервативного прусского офицерства, Бремен потрясал воображение аристократизмом и снобизмом старинного ганзейского города. Бременцы были холодны и надменны, но оказалось, что и с ними можно поладить, если с самого начала вы не успевали возненавидеть их за высокомерие и чванство… Много воды утекло со времен 1–й мировой войны: с тех пор офицеры научились уважать менталитет промышленников; в свою очередь, и те изменили свое отношение к профессиональным военным. Во многом благодаря усилиям героя Танганьики — генерала в отставке Пауля фон Леттов—Форбека — и блестящих морских офицеров бременского гарнизона настрой штатского общества стал вполне благожелательным. Однако первые «патрицианские семьи» Бремена, как и офицерский корпус старой закалки, категорически отвергали новые национал—социалистические веяния и обнищание общественной морали…

Ко времени нашего приезда пост бургомистра занимал некий Отто Хайдер, убежденный наци, выходец из среды мелких буржуа. Не имея большого опыта общения с людьми такого рода, я тем не менее сразу же пришел к выводу, что этот человек занимает не свое место. Скорая замена бургомистра подтвердила мое мнение. Несмотря на это городской сенат крепко держал бразды правления в своих руках и вел муниципальные дела с издавна присущими этому старинному органу власти аристократизмом и изяществом. Приемы в ратуше поражали воображение своей пышностью и торжественностью: старинное столовое серебро на длинных дубовых столах, старинные серебряные подсвечники вдоль стен и великолепные витражи произвели на меня неизгладимое впечатление…

После поездки по местам постоянной дислокации подразделений (в черте города размещался только один батальон 16 Ольденбургского полка) и знакомства с офицерским корпусом и личным составом я всецело посвятил себя организационным вопросам. К 1.10.1935 я при всех обстоятельствах должен был отрапортовать о завершении переформирования 22 пехотной дивизии. В моем распоряжении были вначале семь, потом девять пехотных батальонов, артиллерийский дивизион под командованием Вальтера фон Зейдлиц—Курцбаха,[40] будущего предателя и изменника родины, и саперный батальон в Миндене.

Для комплектования офицерского корпуса, призыва на действительную службу офицеров запаса, производства унтер—офицеров в первые офицерские звания мне требовался надежный помощник — дивизионный адъютант. Им стал командир роты 16 полка гауптман Фелькер — офицер с прекрасными манерами, но без должных знаний. В него я вложил весь свой шестилетний адъютантский опыт. Он буквально не отходил от меня, и уже очень скоро ему можно было доверить выполнение любого, даже самого ответственного, задания. Моей опорой в дивизии стал опытный офицер генерального штаба оберстлейтенант Ханс—Юрген фон Арним, будущий главнокомандующий танковой армией «Африка», капитулировавшей в 1943 г. в Тунисе.

Институт военной юстиции, отмененный 106 статьей Веймарской конституции, был воссоздан указом от 12.5.1933, что только прибавило мне лишней работы. В расположение дивизии были откомандированы военнослужащие юридического состава, как то: бывший кавалерист, успешно выдержавший 2–й государственный экзамен; молодой и абсолютно беспомощный судья низшей инстанции, который к тому же и дня не прослужил в армии; невоспитанный и заносчивый адвокат из Ольденбурга, которого я незамедлительно отправил в казарму, чтобы тот «набрался манер» и проникся повседневными заботами армии. Следующие 6 кандидатур я без разговора отправил назад и написал в Берлин, чтобы они прислали мне хотя бы одного подходящего человека. Им оказался военный судья, майор доктор Латтман, которого я впоследствии порекомендовал в Имперский военный трибунал.

Не лучшим образом обстояли дела и на других участках, например в дивизионной интендантской службе. Какое—то время я сам возглавлял эту службу, пока откомандированный ко мне асессор хоть что—то начал делать самостоятельно. Работы было непочатый край, но в какой—то мере она доставляла мне удовольствие: наконец—то я действовал самостоятельно и мог не только приказывать, но организовывать и созидать. После всех треволнений мелкие несообразности в военно—санитарной и ветеринарной службах показались мне детскими забавами.

Моим непосредственным начальником был генерал фон Клюге, старый боевой товарищ по 46 артиллерийскому полку. 1.10.1934 г. фон Клюге получил назначение на пост главнокомандующего военным округом в Мюнстере, будучи командиром славной 6 дивизии. Как—то раз он посетил со служебным визитом бременский сенат, и я пригласил его позавтракать в домашней обстановке. Позже жена сказала мне, что Клюге совершенно не изменился с лейтенантских времен. Типичный кадет — грубый, невоспитанный, заносчивый…

Моим детищем стала пехотная школа в барачном лагере под Дельменхорстом, где кандидаты в офицеры из составов унтер—офицеров, резервистов и пополнения проходили четырехнедельный курс общевойсковой подготовки. Для контроля я отрядил в лагерь только 4 или 5 офицеров, старых проверенных бойцов прежней армии, кандидатов в военные чиновники из военнослужащих. Мне было бы крайне затруднительно найти лучших специалистов и наставников для молодых офицеров. В ходе краткосрочных курсов им удавалось привить молодым кандидатам то, что принято называть «вкусом к службе», и научить тактическим хитростям ведения боя. Да и сами они находили удовольствие в повторении подзабытых упражнений, а в случае мобилизации мы получали возможность доукомплектовать наши урезанные вооруженные силы вполне боеспособными подразделениями. Так 100–тысячный рейхсвер искал и находил пути обхода препон Версальского договора…

Общественная жизнь Бремена была разбита на множество изолированных очажков, проникнуть в которые представлялось весьма затруднительным делом для чужака. Офицерский корпус пребывал, таким образом, в некоторой изоляции. Мы твердо следовали рекомендациям фон Леттов—Форбека и старались не совершать ошибок. В закрытые клубы бременской знати доступ нам был, само собой разумеется, заказан, но офицеров приглашали на знаменитые январские «ледовые гонки» и так называемую «церемонию японского риса», где собиралось все светское общество. В течение многих лет, уже в бытность начальником штаба ОКВ, я продолжал получать официальные приглашения организационного комитета принять участие в «бременском празднике зимы».

«Закон о строительстве вермахта»

В начале марта 1935 г. я во второй раз объехал расположение частей гарнизона, чтобы принять участие в смотре пополнения, ближе познакомиться с солдатами и офицерами, а также освежить в памяти курс общевойсковой подготовки, наставления к которому я тщательно изучил минувшей зимой. Как известно, знания и умения разделяет тренировка.

16 марта правительство объявило о введении всеобщей воинской повинности, развертывании сухопутных войск в составе 12–ти корпусов и 36 дивизий и переформировании люфтваффе в качестве составной части вермахта. В связи с радостными для нас событиями сформированный мной комитет приступил к организации торжественного митинга. Хотя это мероприятие было сугубо армейским, мы пригласили представителей партии и государства. Как я уже упоминал, в Бремене дислоцировался только один батальон 16 полка, поэтому мои люди были практически незаметны на фоне бесчисленных подразделений «охранных отрядов НСДАП» и бригады СА под командованием группенфюрера Бемкера — будущего бургомистра Бремена. Я отдал приказ о начале «полевого богослужения» — на трибуну поочередно вышли евангелический и католический военные священники. Потом я зачитал собравшимся текст утвержденного в Берлине воззвания и завершил обязательными с некоторых пор здравицами в адрес «фюрера и верховного главнокомандующего». Митинг закончился неизменным тысячеголосым: «Зиг хайль!» Это было, пожалуй, единственное официальное мероприятие с участием членов партии и священников. Позже последовал приказ министра фон Бломберга, предписывавший впредь разделять государственные и религиозные церемонии — причем участие военнослужащих в богослужениях и молебнах объявлялось не обязательным, а добровольным…

Армия начала стремительно увеличиваться, и к 1936 г. ее численность составила 24 дивизии…

…Моя должность стала официально именоваться «командир 22 дивизии» — до сих пор я числился «командиром артиллерии–6», хотя и располагал одним—единственным артдивизионом. Предстоял непочатый край работы на организационном уровне, где наиболее остро стояли проблемы доукомплектования личного состава, реформирования кадровой подготовки, преодоления дефицита унтер—офицерского звена и хронической недооснащенности войсковых соединений. Одной из важнейших задач я считал приведение к уставному единообразию общего уровня подготовки младшего и среднего офицерских составов. Преодолевая нешуточное сопротивление дивизионных и полковых командиров, мне удалось собрать командиров батальонов на 10–дневные сборы в Бад—Эйбене. Я лично разработал программу обучения и самостоятельно вел курс. Для меня было принципиально важно довести до офицерского и унтер—офицерского составов вверенной мне дивизии мое собственное видение и понимание основ военного строительства вооруженных сил рейха.

Атмосферу холодной созерцательности удалось растопить в ходе товарищеских ужинов и общения в неформальной обстановке. Главной темой моих теоретических построений и учебно—практических занятий были «Тактические основы ведения боя на уровне батальонного взаимодействия». Кроме этого, в ходе свободных дискуссий мы обсуждали основополагающие тактико—стратегические принципы ведения современной войны и другие проблемы. Посеяв разумное и вечное, я, как терпеливый садовник, принялся бережно ухаживать за всходами. Обильный «урожай» на осенних маневрах в полевых лагерях превзошел самые смелые ожидания. Вначале учения не заладились, потому что в стремлении сделать все наилучшим образом я лишал офицеров личной инициативы чрезмерной «зарегламентированностью» и излишней опекой. Затем все стало на свои места, и эти маневры, ко всеобщему удовлетворению, закончились взаимной овацией в офицерском клубе.

Мои батальоны действовали в одном тактическом ключе, единообразно, целеустремленно и стремительно. Генерал фон Клюге, присутствовавший на завершающем смотре, спросил меня: «Интересно, три командира — хороший, средний и ни на что не годный. Тем не менее ваши батальоны достойны наивысших похвал… Как вам это удалось?» Я объяснил ему суть своего метода…

Несмотря на множество забот мне все же удавалось раз в полмесяца побывать в имении. Благодаря хорошему железнодорожному сообщению к 17.00 субботы я уже успевал добраться до Хельмшероде, а в 19.00 воскресенья выезжал обратно в дивизию. Иллинг проявлял себя с наилучшей стороны, и я понимал, что могу и впредь положиться на этого человека. Сбыт продукции и бухгалтерия были в полном порядке. В 1935 г. мы довели до конца строительство конюшни и закончили финансовый год без долгов и с положительным сальдо. Имение процветало, урожай обещал быть прекрасным…

В конце лета встал вопрос о доукомплектовании командного состава дивизии. Я обратился к начальнику кадрового управления фон Шведлеру с ходатайством о переводе в Бремен моего друга фон Бризена, командира батальона пограничной службы в Померании. Шведлер не возражал, но дал понять, что уже в конце года может состояться мой перевод в Берлин. Якобы этот вопрос решается сейчас на самом высоком уровне, и у меня есть некий конкурент, но больше он пока ничего не может сказать. Я сразу же предположил, что это фон Бломберг пытается вернуть меня в столицу, но не знал, хочу я этого сам или нет. Я был по—настоящему счастлив этот неполный год в дивизии и опять должен бросить с таким трудом начатое дело. Снова появились мысли об отставке. Жена колебалась, но была неизменна в своем нежелании вести совместное хозяйство с мачехой. Мы решили и на этот раз не противиться судьбе — будь что будет…

Самый сложный год для Хельмшероде миновал, но семейные проблемы остались. Они решились только после того, как вышла замуж сестра, а мачеха приняла предложение местного землевладельца, вышла замуж и в 1937 г. перебралась к нему…

Фон Бломберг хранил упорное молчание… Он так ничего и не сказал мне во время короткого визита в Бремен летом 1935 г., когда присутствовал при спуске со стапелей быстроходного парохода «Гнейзенау» (для восточноазиатских пассажирских линий «Ллойда»). Я очень хорошо запомнил тот день, поскольку он привел к серьезной размолвке между мной и фон Клюге. Командующий получил официальное приглашение на церемонию спуска судна на воду, но не на торжественный завтрак в честь Бломберга в здании сената, куда был приглашен я. В порту организаторы мероприятия деликатно попытались исправить свое упущение, но взбешенный Клюге покинул территорию верфи «Дешимаг», устроив в моем присутствии безобразную сцену пытавшемуся образумить его фон Бломбергу. Через несколько дней я получил пространное письмо, в котором Клюге возложил ответственность за инцидент… на меня. Не ручаюсь за дословную точность, но суть послания заключалась в том, что я «с достойным осуждения тщеславием быть на первых ролях в Бремене» дискредитировал его как главнокомандующего тем, что не отказался от участия в торжествах «хотя бы из чувства солидарности». Я ответил со всей холодностью и особо подчеркнул, что бременский сенат не подотчетен и не подконтролен мне и моему гарнизону. Откровенно говоря, я не был шокирован таким поведением, поскольку уже давно привык к тому, что Клюге всю жизнь считает себя обойденным и еще с лейтенантских времен вечно жалуется на недооценку собственной персоны.

В конце августа меня окончательно заинтриговал неожиданный звонок фон Клюге с предложением «встретиться где—нибудь подальше от посторонних ушей для конфиденциальной беседы». Я сел за руль и выехал из Ордурфа, где проводил батальонные учения на местном полигоне. Клюге был сама любезность и всячески старался сгладить впечатление от своей недавней грубости. Он доверительно сообщил мне, что в споре за «кресло Рейхенау» — начальника управления вермахта — я обошел своего главного конкурента оберста Генриха фон Витингхофа и уже 1 октября приступлю к исполнению новых служебных обязанностей. В беседе с глазу на глаз фон Клюге особо подчеркнул, что главным инициатором моего выдвижения является фон Фрич, а не Бломберг, и мне следует постоянно помнить об этом…

Внимательно выслушав, я попросил его:

«Пока еще есть время все переиграть, передайте Фричу, что я никогда и нигде не чувствовал себя настолько счастливым, как в Бремене. У меня нет ни малейшего желания заниматься политикой…»

Клюге пообещал сделать все возможное, на этом мы и расстались.

Возвращение в Берлин

На обратном пути из Ордурфа в Бремен я заехал в Хельмшероде, где вместе с детьми отдыхала моя супруга. Она посоветовала соглашаться и не предпринимать опрометчивых шагов: «Берлин — не край света. Опять же, недалеко от Хельмшероде. Ты знаешь, берлинский климат наиболее благоприятен для меня с точки зрения здоровья…» Мне нечего было ей возразить, а потом во мне заговорило нечто вроде тщеславия: в конце концов, это признание моих прошлых заслуг, знак особого доверия. Я написал письмо фон Рейхенау и занялся поисками подходящей квартиры.

На осенних маневрах в Мюнстерлагере, в присутствии фюрера, Бломберга и Фрича, мои полки в составе сводной дивизии военного округа под командованием фон Клюге показали отменную выучку в условиях, максимально приближенных к боевым. Я был окружен настолько плотным кольцом зрителей, что мог отдавать приказы моим командирам только через посредника — гауптмана Варлимонта, будущего генерал—майора и заместителя начальника оперативного управления ОКВ. Признаюсь, я испытал чувство законной гордости за моих солдат после разбора учений Бломбергом и Фричем.

Верхом на гнедом жеребце я принимал заключительный парад под бравурные марши военного оркестра и представлял командиров подразделений, дефилирующих мимо трибуны для почетных гостей. Я хорошо понимал, что прощаюсь с дивизией навсегда…

Вечером во время прощального ужина в офицерском клубе Адольф Гитлер произнес импровизированную речь перед собравшимися командирами и офицерами генерального штаба. Фюрер избрал темой публичного выступления военные действия Италии в Абиссинии: «Требования итальянцев справедливы. Я никогда не присоединюсь к позорным санкциям против Италии. Напротив, я желаю всяческого успеха дуче и итальянскому фашизму…» Далее Гитлер высказался в том смысле, что в один прекрасный момент и рейх может оказаться в таком же положении, когда справедливые требования немцев могут натолкнуться на противодействие европейских политиканов. Сегодня я понимаю, что он имел в виду. Тогда он потряс всех нас решимостью идти наперекор всей Европе…

Через несколько дней после возвращения из Бремена нарочный привез телеграмму—молнию фон Бломберга, в которой сообщалось, что мне следует срочно выехать в Нюрнберг для участия в партийном съезде[41] и зарегистрироваться в отеле, где за мной будет забронирован номер.

Впервые в жизни мне довелось стать участником впечатляющего пропагандистского действа в Нюрнберге. Неизгладимое впечатление произвели массовые митинги и шествия на Мерцфельд и потрясающие световые эффекты во время ночных факельных шествий членов НСДАП.

После съезда я встретился с женой в Берлине для решения квартирного вопроса. Мы осмотрели несколько уютных вилл в Далеме и в районе Розенек, но Бломберг потребовал, чтобы съемная квартира располагалась не далее чем в 15 минутах ходьбы от министерства. Мы выбрали большой дом на одну семью с небольшим садом на Килганштрассе, 6 — в тихом тупичке рядом с Ноллендорфплац…

Вальтер фон Рейхенау превратил передачу дел в форменный фарс: в течение трех последних дней сентября он забегал в министерство в костюме для игры в лаун—теннис буквально на несколько минут — его ждали партнеры в спортивном клубе «Блау—Вайс». Единственным полезным делом, которое он сделал накануне отставки, было заключение соглашения о разделении обязанностей между штабом главного уполномоченного военного хозяйства министериальдиректора Гельмута Вольтата и военно—экономическим штабом вермахта оберста Георга Томаса. Так я познакомился с Вольтатом и его людьми.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.