ГЛАВА I Период с 23 марта по 25 июля

ГЛАВА I

Период с 23 марта по 25 июля

Генерал Врангель приказом генерала Деникина был назначен главнокомандующим. Я немедленно с моими юнкерами и моим конвоем явился в Севастополь и лично командовал парадом при встрече генерала Врангеля, чтобы подчеркнуть мое полное сочувствие происшедшему событию. Видимо, для этой же цели генерал Врангель, как благодарность корпусу, удерживающему Крым, произвел меня в Генерал-лейтенанты, а начальника штаба, полковника Дубяго — в генерал-майоры.

Дело как будто бы шло хорошо.

Но это только так казалось, ибо сейчас же дальше начались домашние счеты.

Переварить того, что кто-то исполнил свой долг и выполнил свою задачу — не могли.

Пошли интриги: задерживали закон о земле, старались под благовидным предлогом убрать коренных защитников Крыма, чтобы дать место многочисленным заштатным; Крымский корпус предложено было переименовать во второй (исполнено); про меня стали распускать слухи, что я заядлый кокаинист и пьяница, всегда находящийся под наркозом.

Я не выдержал и 5 апреля подал рапорт за № 021.

Секретно в собственные руки.

Главнокомандующему Вооруженными Силами Юга России.

Рапорт

I. Мне известно, что многочисленные штабы бывшего Главнокомандующего и Командвойска не вполне уясняют себе сложность переживаемого времени, не понимают современного курса политики и условия новой работы. Замечается перегруженность канцелярий, многочисленность проектов, комиссий, предположений о полной ломке всего того, что может быть и худо, но способствовало удержанию Крыма (внешне и внутренне).

Все это сказалось:

1) Печать, идущая на помощь фронту, остается без бумаги, либо болтается из стороны в сторону;

2) Интриги вызывают самые дикие слухи, а причиной этому — нежелание некоторых лиц, делающих вид, что хотят создать что-то новое, расстаться со старыми местами. (Разрушается моя контрразведка, намечаются новые газеты, когда не хватает бумаги для старых, а мне не высылают орудий и автомобилей.)

Интриги на маленькой территории Крыма невероятно растут. Борьба идет с коренными защитниками фронта до меня включительно, вторгаясь даже в мою частную жизнь (спирт, кокаин).

II. Сейчас в вашем штабе остались лица керенского направления с добавлением невероятного себялюбия, к этому присоединяется карьеризм и переменчивость взглядов некоторых старших начальников.

1) Утверждаю, что генералы Кутепов и Витковский на военном совете (уход генерала Деникина) во всеуслышание в присутствии командиров полков заявили, что если генерал Деникин уйдет, то они служить не смогут, и провозгласили ему «ура». Это заявление и «ура» на заседании государственной важности было настолько возмутительным, что я считал своим долгом встать и спросить: «чему мы служим — Родине или лицам». — Ответа не было. Сорвав заседание, я приказал отцепить вагон генерала Кутепова от своего поезда. (Войск и пулеметов около вагона заседания и моего вагона было так много, что противник испугался бы.)

2) Генерал Махров и полковник Коновалов портят все дело и подрывают обаяние Вашего имени проведением на государственные должности «лиц», подобных Оболенскому. От Вашего имени посылают телеграммы о возложении всей ответственности за предпринятый мною бой — на меня, чем могли бы сорвать операцию. Бронепоезда задерживаются в тылу, мои настойчивые требования не исполняются, а сегодня их прислали без паровозов. Сменяются лица, работавшие на совесть в тылу для фронта (доктор Вейс). Отменяются отданные мною приказания (комиссии осмотра тыла № 5464), чем подрываются нервы, и так натянутые у всех фронтовых до меня включительно. (Ведь комиссия была создана по просьбе фронтовых — отменил доктор Артемьев).

III. Для спасения Родины и по долгу службы настойчиво осмеливаюсь ходатайствовать перед Вашим Превосходительством:

1) Пресечь попытки разных лиц и партий провести у меня на фронте перемену личного состава, работой которого я был доволен.

2) Поддержать старую печать (по Вашему указанию). Открывающиеся новые газеты вызовут осложнения.

3) Объявить себя Диктатором (неограниченным Правителем) без флера, а ясно для всех (для народа).

4) Дать немедленно крестьянам землю (за плату хлебом), а рабочим хлеб за труд.

5) Под благовидным предлогом устранить генералов Кутепова, Витковского, Махрова, полковника Коновалова, доктора Артемьева хотя бы на должности, где интриги их будут бессильны.

6) Вернуть доктора Вейса на пользу фронта.

IV. Я взял на себя смелость подать Вам этот рапорт, потому что не могу работать в создавшейся обстановке (ведь на телеграмму генерала Деникина я ответил донесением, что оборону Крыма ставлю для себя вопросом не только долга, но и чести.

Слово свое сдержал.

Честь свою сохранил и я, тогда, когда уходил генерал Деникин.

Вы это знаете.

Но сейчас, если не изменится обстановка, ручаться за фронт не могу. Интриги разложат фронт.

Поэтому умоляю при Вашем несогласии с моим докладом снять с меня ответственность за оборону Крыма, так как уйти из Армии в тяжелый момент не могу, назначьте меня туда, куда найдете нужным, хотя бы рядовым — я сделаю все, чтобы не повредить делу и не запятнать своей чести.

Прошу этому верить.

V. Подаю этот рапорт Вам, в собственные руки, но ходатайствую, если найдете нужным, прочесть лицам по Вашему усмотрению.

Слащов

Единственным ответом на рапорт была следующая телеграмма главкома:

«Приказ о земельной реформе в том духе, как вы высказываете пожелание, приготовляется и будет опубликован на днях. Врангель».

В то же время я просил наградить корпус особым крестом за защиту Крыма, послав главкому такое письмо:

В собственные руки Милостивый Государь, Петр Николаевич!

Посылаю Вам ряд бумаг, которые прошу, для пользы дела, утвердить теперь же, в особенности — рапорт о кресте. Не откажите приказать сообщить мне Ваше заключение по моему вчерашнему рапорту и личному докладу Вам. Узнал, что у Вас была делегация союзников, — очень прошу Вашей ориентировки по этому вопросу.

Все донесения указывают, что противник опять покушается на нас и густо идет от Мелитополя и Каховки (Днепр). Еду в Перекоп и устрою ему неприятность, Вас прошу оказать мне нравственную поддержку исполнением моих просьб.

Глубоко уважающий Вас

и всегда исполняющий

Ваш приказ Я. Слащов

Ничего исполнено пе было, а дана была бляха на шапку (вроде как у городовых в старое время).

На фронте обстановка опять становилась тревожной, но Крымский корпус вторично исполнил свой долг, хотя и насчитывал всего около 3000 человек. Апрельская атака красных по всему фронту кончилась нашей победой: видя тяжелое положение, атаковали мы сами.

Взяты были даже позиции противника. Доблесть войска спасла все.

Среди наших потерь числились: убитым мой адъютант ротмистр Шебеко и раненой моя жена (ординарец Нечволодов).

Политическая обстановка тоже разъяснилась, и после моего настойчивого заявления о том, что слухи о возможном перемирии разлагают фронт, генерал Врангель нашел возможным отдать приказ о незаключении мира. Я ответил на это приказом:

Главком приказал оповестить всех, что хотя англичанами и был предъявлен большевикам ультиматум о мирных переговорах, но, ввиду новых данных, борьба продолжается, и в условиях для нас самых благоприятных. Одна из великих держав заявила, что ни в какие разговоры с большевиками вступать нельзя. Япония начала энергичные наступления своей армией против войск и заняла уже Владивосток, Никольск-Уссурийский и Хабаровск; наступление продолжается, причем Главком имеет официальное уведомление Японии, что она ни к каким территориальным завоеваниям не стремится, а ведет борьбу исключительно с большевиками, лишь как с шайкой грабителей, не дающей России зажить мирной жизнью.

Глубоко уважая и веря Главкому, ставящему Родину выше всего, и облеченный его доверием, требую: выдавать каждого преступника, пропагандирующего большевизм. Думаю, что Вы знаете, что как защитить, так и покарать я сумею. Дисциплину ввести самую строгую. Офицерство поближе с солдатом. Ослушники, берегись! № 0236. Джанкой, 13 апреля.

Слащов

А интриги и сплетни продолжались. Ставка продолжала интриговать против защитников Крыма. Думали не о том, чтобы спасти положение, а о том, чтобы устроить себя, своих близких, своих ставленников и устроить свои интересы — до корыстных включительно.

Личность генерала Врангеля стала вполне ясна: он не мог терпеть около себя людей с собственной волей и приближал льстецов, не говорящих неприятностей. Точно так же он не мог терпеть и ореола популярности около кого бы то ни было, кроме себя.

Это он точно формулировал уже накануне падения Крыма словами:

«Пусть будет ремесленник и ограниченный человек, но положительный, от которого я, по крайней мере, знаю, что ожидать».

Я все еще пробовал и бороться, и надеяться, что любовь к Родине возьмет верх, и 21 апреля подал такой рапорт:

КОМАНДИР 2-го армейского корпуса

Генерал-лейтенант

СЛАЩОВ

21 апреля 1920 г.

№ 04893

Ст. Джанкой

Главнокомандующему

ВСЮР

Рапорт

1) Представляю при сем копии: а) приказ № 3014 и б) переговоры мои по Юзу со Ставкой в ночь с 20–21 апреля.

2) Доношу, что мне необходимо было Вас видеть немедленно для доклада по вопросам: а) внешней политики, б) внутренней политики (крупная группа Вами недовольна и пока глухо, но уже довольно ясно подъезжает ко мне, настраивая на перевороте против Вас), в) административным и г) мелким военным.

3) Все это требовало спешного разрешения.

4) Меня до Вас не допускают и стараются оскорбить телеграммами от Вашего имени.

5) Служба при таких условиях для меня невыносима.

6) Прошу верить, что поступлю согласно Вашего приказа и указаний и если мое увольнение Вами нежелательно, то могу заболеть. Единственная моя просьба не высылать меня из Крыма и дать возможность в будущем работать там, где найдете нужным, но в России.

7) Несмотря на секретность (печатает личный адъютант), подача рапорта и прочтение его Вами другим лицам, но Вашему усмотрению, с моей стороны вызовет только благодарность.

Генерал-лейтенант Слащов

События шли, и я видел, что если мы вовремя не атакуем большевиков, они атакуют нас сами; кроме того, при большом скоплении наших войск, у нас не будет хлеба, раз мы останемся в Крыму. Поэтому я настаивал на десантной операции, чтобы взять Мелитополь.

Разработанный подробный план был вручен главкому. Ставка затягивала дело.

Этим вызваны были следующие мои телеграммы.

Телеграфные донесения Главкому

Срочно вне очереди

1) Мне необходимо 27-го сделать доклад Вам при Ком- флоте. Прошу: 1) разрешения выехать этой ночью и 2) указать час для моего доклада. 17 часов 26. IV. 20. Джанкой, № 102-С. Слащов.

2) Жду ответа, когда я могу видеть Главкома для оперативного доклада, но обязательно в присутствии Комфлота. 27 апреля 1920 г. 10 ч. Джанкой. № 103-С. Слащов.

3) В дополнение к докладу 28 апреля. Прибыл в Джанкой. Обстановка диктует мне доложить Вам «скорее». 29 апреля. 11 часов. Джанкой. № 111-С. Слащов.

Не добившись результатов и видя преступную работу Ставки, я подал рапорт о своей отставке:

КОМАНДИР Крымского корпуса

№ 154/с

16 мая 1920 г.

г. Симферополь

Верховному

Правителю

Рапорт

Сознавая неудовлетворительность моей работы при создавшейся обстановке, ходатайствую перед Вашим Высокопревосходительством об увольнении меня в отставку. Если найдете возможным, то прошу о назначении рядовым в одну из конных частей (раненая нога служить в пехоте не позволяет).

Слащов

Рапорт был отклонен, решена была десантная операция, и 25 мая я с потерей одного человека и двух лошадей высадился у Кирилловки со всем корпусом и, двинувшись в тыл противника, занял Мелитополь.

Военный корреспондент газеты «Заря России» так описывает эту мою операцию:

ИСТОРИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА

Время перевалило за полночь. Щедрая луна, не жалея, наделяла залив и город ласково-мягким матовым светом. Город уже спал: ни на бульваре, ни на улицах никого не было, да и не могло быть, так как приказ позволял хождение по улицам только до 11 часов…

Некому было пользоваться прекрасной майской ночью и югом. Тяжелое время гражданский войны, мысли всех людей, кроме «некоторых», строящих свое счастье на несчастье людей, были направлены исключительно в сторону желудка. Изголодавшаяся и напуганная большевистскими бомбометателями с аэропланов, большая часть керчан охотно предпочитала сон поэзии ночи.

Вдоль набережной глубоко вдающегося в полуостров залива стоял без паров и огней, обреченный условиями времени на безработицу, целый ряд шаланд землечерпательного каравана. Их мрачные, особенно при лунном свете, силуэты казались еще мрачнее от сравнения их с военными судами, окружавшими широкий мол. По обыкновению освещенные и всегда проявляющие жизнь военные суда сегодня после полуночи особенно оживились. Все они стояли под парами, и на палубах их шла авральная работа. Было ясно, что суда эти готовятся к выходу в море. Поговаривали о предстоящей большой военно-морской операции. По невидимому для неопытного глаза сигналу с флагманского судна огни были потушены и, снявшись с якоря, первый корабль пошел по каналу к выходу из залива, где стоял на якоре, как дозорное судно, броненосец «Ростислав». За первым пошел второй, третий, и, наконец, весь второй отряд Черноморского флота, вытянувшись в кильватер, бесшумно пошел по каналу. Не доходя до «Ростислава», суда поворачивали на север и, как загадочные тени, скрывались в матовой лунной дали за Еникальским мысом. Солнце еще не разгорелось настолько, чтобы затмить своим светом бледнеющую лупу, когда отряд уже стоял на якоре в маленькой бухточке у мыса Хрони. Живописный скалистый берег его местами был покрыт пятнами, возделанными жителями расположенных на нем чистеньких хуторов. По приказанию, переданному по семафору с флагманского корабля, один из катеров, сопровождавших отряд, обошел все суда, взял артельщиков и отправился на берег за покупкой молочных продуктов. Он вернулся ни с чем, хуторяне не соблазнились кредитками и выразили согласие дать масло и молоко в обмен на сахар, которого, конечно, для этой цели на судах не было. До вечера отряд простоял у мыса Хрони.

Вероятно, на всех кораблях, подобно нашему, экипажи в течение всего дня были заняты разговорами о предстоящей десантной операции, хотя никому еще не были известны ни действующие лица ее, ни место, где она будет происходить. Ожидали, что этой ночью из Феодосии в Азовское море должны прибыть суда с десантом большой численности и что этот десант будет высажен под городом Мариуполем. В 10 часов вечера флагманский корабль, каковым являлся в это время вооруженный ледокол № 1, так как на нем был и. д. начальника отряда капитан 2-го ранга фон Рейер, снялся с якоря и пошел к Керченскому проливу. За ним в кильватере шли канонерские лодки. До раннего утра, с севера на юг и обратно, у Керченского пролива крейсировал боевой отряд, пока не заметил вышедших из пролива судов. Эти суда взяли курс вдоль Керченского полуострова на север. Флагманский корабль, а за ним и весь отряд полным ходом стали догонять уходившую флотилию. Каждые 15 минут наблюдения насчитывалось все большее и большее число судов, шедших, как оказалось, с десантом.

2-й отряд Черноморского флота, на который возлагалось прикрытие десанта при высадке его на берег, скоро влился в флотилию и по её почину встал на якорь в открытом море. Прибывшие суда пришли с Начальником всего отряда Черноморского флота, капитаном 1-го ранга Машуковым, брейд-вымпел которого развевался на «Гайдамаке». Таким образом, командование всей флотилией, насчитывавшей теперь вместе с вошедшими в нее боевыми судами до 40 кораблей, находилось в опытных руках испытанного в боях моряка, Начальника 2-го отряда судов Черноморского флота, капитана 1-го ранга Машукова. Под его наблюдением и руководством должна была пройти вся десантная операция.

В 12 часов с флагманского корабля был дан выстрел. Это был сигнал — «через час быть готовым к походу». По прошествии часа были даны еще «два выстрела». По этому сигналу надлежало немедленно всем, снявшись с якоря, идти по курсу, заданному Адмиралом, и вскрыть секретные пакеты, до того времени хранившие в себе глубокую тайну о предстоящему походе.

Первым снялось разведывательное судно «Мария» и пошло но указанному ему направлению.

Остальные суда пошли в трех кильватерных колоннах, имея в середине 2-й отряд судов Черноморского флота. В 4 часа дня на вооруженном ледоколе № 1 капитан 2-го ранга фон Рейер отдал приказание офицерам и матросам построиться на полубаке. С мостика он обратился к своему экипажу с краткой прочувственной речью, в которой постарался познакомить его с настоящим кошмарным положением России. Затем он объяснил возложенную на отряд задачу и прочел секретные пакеты.

Теперь ни для кого не было тайной, что десант состоял из славного корпуса генерала Слащова и что он, этот русский солдат, эта надежда и гордость всех честных русских людей, горячо преданных родине, находится на транспорте «Россия». Генерал Слащов принял на себя исполнение святого подвига высадиться со своим корпусом в Азовском море между дер. Кирилловной и Степановкой и начать трудное дело освобождения страдалицы России от коммунистического ига.

Да поможет ему Бог, — можно было прочесть в глазах матросов и офицеров вооруженного ледокола, прокричавших «ура» генералу Слащову и его корпусу, когда капитан 2-го ранга фон Рейер кончил свою речь. Непоколебимая в своем упорном желании выполнить возложенную на нее трудную и ответственную задачу, флотилия, несмотря на все увеличивающийся шторм, продолжала путь к месту, откуда должно было начаться спасение исстрадавшейся Родины.

Молчаливы и серьезны матросы, еще более серьезен состав славного корпуса. Казалось, что это святое молчание отразилось и на кораблях, тихо следовавших к одной общей цели, с легким, против обыкновения, покачиванием по взволнованному морю.

По мере продвижения флотилии ветер крепчал и с наступлением темноты вылился в характерный шторм Азовского моря, отличающегося свойственной ему одному особенной неровностью волны. Чуть-чуть забрезжил свет в 4 часа по новейшему, когда с флагманского корабля было передано по ратьеру: «Вижу берег — стоп машина», и флотилия остановилась. Из трех походных кильватерных колонн суда начали перестраиваться для высадки десанта на берег. Когда достаточно рассвело, ясно обрисовалась вся в зелени дер. Кирилловна, от которой в сторону дер. Степановки тянулась узкая песчаная коса, отделявшая Азовское море от Молочного озера, расположенного между этими деревнями.

Высадка десанта должна была произойти под дер. Кирилловной у начала песчаной косы. Против этого места, в близком расстоянии от берега, заняли позиции боевые корабли 2-го отряда Черноморского флота: «Грозный», «Алтай» и «Урал»; они прикрывали высадку десанта с левой стороны, с правой же, т. е. со стороны дер. Степановки, эту задачу выполняли «Страж» и вооруженный ледокол № 1, который, кроме того, держал связь со всеми судами флотилии и время от времени крейсировал по всему обороняемому участку. Маленький «Азовец», бывший «Республиканец», взятый на абордаж при ночном набеге на Мариуполь и вооруженный двумя 47-мм пушками Гочкиса, держался в непосредственной близости от места высадки. Флагманский корабль «Гайдамак», на котором был руководивший десантной операцией Начальник 2-го отряда Черноморского флота капитан 1-го ранга Машуков, подошел к берегу, насколько позволяла осадка корабля. Суда же с десантом встали в море далеко от берега. Спустили шлюпки. Они должны были принимать буксиры от барж и балиндоров, которые подводились к берегу катерами. Матросы, зачастую по горло в воде, заносили буксиры на берег, где закрепляли их за забиваемые в песок мертвецы и колы. Трудность и опасность этой работы при наличии крепкого шторма была несомненна, — шлюпки часто переворачивались. Даже катера, подвозившие баржи к берегу, с трудом боролись с прибойной волной, каждый раз рискуя быть выброшенными на берег.

Баржи подводились катерами к берегу настолько, насколько было возможно, и затем прибойная волна пододвигала их к берегу, разбиваясь от ударов в борт в мириады мелких разлетавшихся во все стороны брызг. Люди, лошади, орудия и повозки достигали песчаной косы по воде. Нередко набежавшая волна совершенно накрывала их. Войска выходили на берег мокрыми с ног до головы.

С каждым часом песчаная коса все гуще и гуще покрывалась высаживаемым десантом. Трудная и, может быть, даже невозможная для простого смертного высадка десанта во время крепкого шторма в руках искусного моряка проходила спокойно и спешно. Спокойно и безропотно выносили тягости ее герои обороны Крыма со святым заветом в сердце очистить Россию от коммунистической нечисти.

Из высаженного десанта отделились 10 всадников и направились в дер. Кирилловку. Еще полчаса, и за ними на рысях ушел туда же целый кавалерийский отряд. До 2000 штыков выстроились в походную колонну и твердым и уверенным в своей правоте шагом пошли за скрывшейся кавалерией.

Полил дождь, продолжавшийся до полудня, а войска все высаживались и высаживались. Когда дождь прошел и небо прояснилось, появился неприятельский аэроплан, выбросивший в воду 7 бомб, но никто не обратил на него должного внимания, кроме «Алтая», обстрелявшего его из зенитного орудия. К вечеру шторм стал стихать и к утру наступившего дня совершенно стих.

Ясное жаркое солнце торопливо принялось сушить промокшую землю и людей, занятых на песчаной косе приведением в порядок своей промокшей амуниции.

Внезапно высаженные войска на косе засуетились и начали спешно выстраиваться. К берегу, по гладкому как зеркало морю, подходили две шлюпки. В одной из них стоял рослый конвоец и держал в руках флаг — в этой шлюпке сидел генерал, а в другой находился его штаб. Когда генерал вышел на берег, то войска уже были выстроены и стояли смирно.

«Здорово, братья!» — Пронесся громкий голос генерала Слащова по замершим войскам.

«Здравия желаем Ваше… дительство».

«Благодарю Вас за работу Родине».

«Рады стараться Ваше… дительство».

Генерал сел на поданного ему коня и, сопровождаемый немногочисленной свитой, поскакал туда, куда влекла его неведомая сила. А за ним, свернувшись походными колоннами, уходили лучшие сыны выплакавшей все слезы «Матушки России».

К вечеру на ясном небосклоне далеко-далеко от моря обрисовывались белые дымки рвущейся неприятельской шрапнели, а вправо от них был едва заметен неприятельский змейковый аэростат. К морю слабо доносилась отдаленная артиллерийская канонада

Это генерал Слащов со своими богатырями под неприятельскими выстрелами пробивается к Мелитополю.

«Да поможет ему Бог».

Северная Таврия стала нашей.

Взяв Мелитополь, 2-й (Крымский) корпус пошел к северу и северо-востоку. Противник контратаками пытался создать тяжелое положение для корпуса но части доблестного 1-го корпуса помогли, и вот — красные снова разбиты.

Июль принес новые испытания.

В то время как доблестные донцы отбивали атаку за атакой превосходных сил противника между морем и Большим Токмаком, значительные силы красной конницы под командой Жлобы от ст. Пологи прорвались в направлении на Мелитополь.

В помощь моему корпусу двинуты были части 1-го корпуса

Ставка колебалась.

Генерал Коновалов телеграфирует мне: «Движение противника на Мелитополь угрожает Вашему тылу».

Я отвечаю: «Ну что же, я буду продолжать свою операцию».

На это — новый запрос генерала Коновалова: «Но ведь, двигаясь на Мелитополь, Жлоба отрежет Вам тыл».

Отвечаю: «Ну что же, противник на Мелитополь, а я — на Пологи (база красных)».

Жлоба загоняется частями донцов 1-го корпуса и генерала Андгуладзе, и сбивается в кучу. Наши части с юга его не находят.

Генерал Коновалов будит ночью генерала Врангеля и докладывает ему, что надо остановить операцию, так как противник ушел.

По счастью, единственный раз генерал Врангель не поверил Коновалову и приказал продолжать движение. Конница Жлобы погибла.

После этого части 2-го корпуса были переброшены на Днепровский фронт, а интриги — продолжались…

Так описывает операцию по овладению Северной Таврией беспристрастный зритель.

Другого мнения о ней или, во всяком случае, о моей в ней роли и роли моего 2-го корпуса был главком.

Когда он приехал в Мелитополь, я попросил у него наград для своего корпуса.

— Но за что же, — спросил главком. — Вы даже и потерь не понесли. Вот 1-й и 3-й корпус понесли потери, а у вас их нет. За что же награждать?

Главком был прав: потери мои исчислялись — 40 человек убитых и раненых, 1 вольноопределяющийся утонул и 2 лошади пропали.

Я осмелился ответить, что отсутствие потерь — это достоинство полководца, но ответ мой повис в воздухе…

Из частей моего корпуса ни одна наград не получила.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.