Глава 9

Глава 9

Нас вывели из города и временно разместили в поселке Решетиха, в котором имелась относительно большая крутильно-сетевязальная фабрика. На ней изготовляли из пеньки, хлопка и шерсти нитки, а также витые изделия типа шпагата и шнуров, а из них – вязаные и плетеные сетки (например, рыболовецкие, маскировочные) и грубые тканые сетки с крупными ячейками.

Сначала наши командиры привели нас со станции строем к этой фабрике, где в небольшой столовой мы пообедали, получив вместе с кусочком черного хлеба тарелку пустых щей с проблесками пятен жира, картофельное пюре и стакан клюквенного киселя. Затем примерно одну треть бойцов командиры повели назад к станции Жолнино, а две трети оставили у проходной фабрики, чтобы ждать, пока ушедшие возвратятся. Я оказался среди оставшихся.

Скоро ушедшие, побывав на станции где-то на соответствующем складе и получив на нем каждый по одной винтовке, а также по причитающейся к ней сумочке с патронами, возвратились. Затем вся батарея пошла строем к примыкавшему к фабрике и части поселка большому лесу и зашла в него по узкой дороге вглубь примерно на полтора километра. Здесь мы оказались в небольшом военном городке, построенном среди высоких деревьев, видимо, нашими предшественниками. По существу он представлял собой несколько больших землянок для рядовых бойцов и около десятка маленьких, но относительно хорошо благоустроенных землянок для лиц среднего и более высшего командного состава.

Всех рядовых бойцов и младших командиров поселили повзводно – по 15–18 человек в больших землянках, которые по типу оказались примерно такими же, как в Гороховецких лагерях, но поменьше площадью и хуже по условиям проживания: нары были одноярусными и сплошными из тонких бревен – прямых круглых стволов деревьев с неснятой корою, а постелей не было вообще. Из-за этого лежать и спать на нарах приходилось ночью лишь на одном краю шинели, одновременно укрывая себя ее другим краем при спущенном с одной пуговицы хлястике. Под головою были только доска или полено и вещевой мешок.

Тепло в землянке бывало лишь тогда, когда ее хорошо отапливали дровами в печке-буржуйке, чем занимались, сменяя друг друга, дневальные. Но топка шла плохо, так как дрова, полученные распилкой деревьев из окружавшего леса, были в основном сырыми. Кроме того, приходилось временами открывать двери землянки, чтобы впустить в нее холодный свежий воздух для уменьшения в помещении духоты и смрада. Вокруг печки висело и лежало много отсыревших за день на ногах портянок и ботинок, а нередко и обмоток.

Со мной рядом разместились спать на нарах с одной стороны подопечный старшины Ермакова мальчик Леня, а с другой – мой новый близкий друг второй прицельный Вася Трещатов.

После того как все бойцы и командование батареи обустроились на своих местах для проживания, весь личный состав вызвали на волю и построили возле колодца, рядом с которым расположилось начальство. Комиссар Воробьев представил собравшимся незнакомого пожилого политического работника в звании батальонного комиссара с двумя прямоугольниками (шпалами) на красных, пехотных, петлицах шинели.

Батальонный комиссар сообщил, что наша зенитная батарея, которой теперь присвоен номер 199, является подразделением 199-й отдельной танковой бригады, находящейся сейчас под поселком Решетиха в стадии формирования для скорой отправки на фронт, конкретный срок которой пока неизвестен и зависит от окончания процесса формировки. Однако этот срок наступит очень скоро – наверное, не позже, чем через месяц.

Другие подразделения бригады – два танковых баталь она с 53 танками (как я узнал недавно из литературных источников), мотострелковый батальон, саперы и прочие ее подразделения – сейчас комплектуются и будут размещаться в других военных городках типа нашего поблизости от Решетихи и в этом же лесу и по соседству. Комиссар сообщил также номер почтового ящика – полевой почты для батареи, чтобы мы могли вести переписку с родными, друзьями или другими лицами. Он сказал еще, что пока – до отъезда на фронт – питание мы будем получать, к сожалению, лишь по третьей категории снабжения, то есть как тыловики.

В первую неделю пребывания у поселка Решетиха и позже наша батарея, по существу, бездельничала: утром делали зарядку, шли примерно 20 минут в поселок, чтобы позавтракать там на фабрике, возвращались в свой военный городок и пытались здесь в землянках или на воле заниматься обычной военной учебой. В свободное от учебы и несения караулов время многие торчали возле землянок и вели беседу, часто вспоминая сытую еду дома или еще где-либо. Собирали в лесу сухой хворост для топки печей, пилили и кололи дрова, укладывая их в ровные штабели для сушки и хранения, а также валили в лесу отдельные деревья на дрова.

Иногда долго задерживались в поселке после принятия пищи в фабричной столовой. На помощь местным работницам в столовой наше командование ежедневно посылало несколько своих бойцов, среди которых однажды побывал и я. На территории фабрики я любил смотреть, как в ее разных цехах и отделениях, где трудились в основном женщины, работает диковинное для меня и многих товарищей оборудование: крутильные, свивальные и прядильные машины, вязальные, плетельные и ткацкие станки. И я тогда не мог даже подумать, что после окончания войны такое оборудование и совершающиеся на нем технологические процессы и операции, но применительно к стальной проволоке станут одним из основных объектов моего инженерного труда…

Часам к четырнадцати мы снова шли в поселок, чтобы пообедать, а к восемнадцати или девятнадцати – ужинать. На одну только дорогу до поселка и обратно и на трехразовое принятие там пищи тратили ежедневно почти четыре часа. Вечерами слушали радио, которое, к сожалению, не приносило радости, так как вести с фронтов войны в основном были плохими. Часов в десять после вечерней поверки укладывались спать.

7 марта после ужина многие из нас побывали в небольшом клубе фабрики, где в присутствии ее работниц прослушали речь нашего комиссара Воробьева о наступающем завтра 8 марта Международном женском дне и посмотрели небольшое самодеятельное представление местных школьников и школьниц на патриотическую тему.

Еще после обеда 7 марта почти ко всем командирам батареи и взводов, к комиссару, медикам и старшине Ермакову приехали из Горького на одну-две ночи их жены, невесты или просто любовницы. Среди последних были и знакомые со мной две молодые, смазливые и лихие поварихи, работавшие в столовой литейного цеха, где мы на территории завода номер 196 получали питание. Одна из них жила с младшим лейтенантом Алексеенко, а другая – со старшиной Ермаковым. Естественно, все женщины приехали не с пустыми руками, и поэтому почти все наше начальство вечерами и ночами 7 и 8 марта крепко гуляло и наслаждалось жизнью. Аналогичное положение с начальством возникало позже, в обычные предвыходные и выходные дни, когда те же женщины приезжали в наш военный городок. В эти «загульные» сутки вечерами, ночами, а нередко и днем начальству было не до нас – рядовых бойцов.

8 марта после ужина наш второй подносчик снарядов – вездесущий и очень нахальный Кусков выпросил в столовой у сердобольной старой кладовщицы большое и еще новое оцинкованное ведро с сырым картофелем, чтобы его у себя в военном городке сварить и съесть как праздничное дополнительное угощение. В этом деле по просьбе Кускова принял участие и я. Ведро в целости и порядке обещали завтра вернуть (что и сделали). Когда мы его вместе с картофелем принесли к себе, на дворе уже было темно. И лишь тогда, когда, тщательно помыв все клубни, повесили ведро с ними и с водой над костром, вспомнили, что у нас нет соли. Поэтому пришлось костер немедленно загасить и снова отправиться в поселок, чтобы там раздобыть у кого-нибудь соли.

Разжившись солью, мы сварили в мундире картофель и с большой группой своих коллег быстро его съели, но по-прежнему остались голодными. А в это же время в соседних бункерах у наших командиров веселое пиршество и гулянье в обществе дам были в полном разгаре…

…Дальше, примерно до середины марта, все наши дни в Решетихе прошли без каких-либо особых событий, достойных упоминания. Начало весны с его ломающим организм любого человека действием авитаминоза, долгого отсутствия яркого солнца, очень плохого питания (по третьей категории снабжения) – практически без свежих овощей и фруктов и с явным недостатком молочной, мясной и жирной пищи, да к тому же еще и недостаточным для каждого по количеству – сильно ослабило здоровье многих бойцов. Я, например, опять сильно исхудал и ослаб, потерял в весе, стал быстро уставать при ходьбе и еле передвигать ноги. Шея тоже стала тонкой. (Теперь мы уже не подшивали к воротнику гимнастерки белый подворотничок.)

В конце марта в батарее появилась возможность осуществления практических занятий с нашим основным оружием – зенитными пушками и пулеметами. А появилась она благодаря тому, что командование нашей войсковой части договорилось с командованием местных зенитных точек приводить нас к их орудиям и крупнокалиберным пулеметам ДШК 12,7 мм, установленным недалеко от нашего военного городка, и проводить на них тренировки, пока они стоят без дела при отсутствии налетов вражеской авиации на Горький и на другие объекты возле него.

Так, в начале апреля, когда стало тепло, нас повзводно несколько раз поводили по лесной тропе на небольшую поляну километрах в пяти от нашего военного городка. Здесь на постоянной позиции находилась установленная на земле батарея с хорошо замаскированными двумя 12,7-миллиметровыми пулеметами ДШК и двумя 37-миллиметровыми зенитными пушками. Их боевые расчеты каждый по отдельности очень уютно разместились в своих небольших землянках, где было тепло, светло и вместо деревянных нар стояли металлические кровати с настоящей, чистой постелью. В одной землянке, где мы побывали, на стене висели часы-ходики рядом с радиорепродуктором и большим зеркалом, а на столе стояли радиоприемник и… самовар. На полке, приделанной к стене, была выставлена эмалированная и фарфоровая посуда. На окне, выполненном в виде застекленной щели сверху землянки, висели белые занавески.

Между землянками находилась кухонька, которую издалека и особенно с птичьего полета легко можно было принять за шалаш. На деревьях возле землянок торчали скворечники, а на них уже распевали свои песенки первые прилетевшие скворцы. Вообще в лесу и вне его было полно чирикающих и поющих птиц, что вызвало у всех у нас глубокую тоску по мирной жизни.

Все бойцы и командиры этой батареи были аккуратно одеты и подтянуты, гладко выбриты и очень мирно настроены. Казалось, будто они живут совсем дома. Мы все сильно завидовали им, а Кусков даже заявил: «Вот бы и нам так провести все время на войне!»

Мы хорошо потренировались на обеих пушках, но вытаскивать их из позиции – окопа в земле и устанавливать обратно местные командиры нам не разрешили, чему все наши бойцы очень обрадовались, поскольку это была для них очень тяжелая физическая работа, а сил не было. Зато было легко работать с пулеметами.

Кстати, мы спросили у местных зенитчиков, часто ли им приходилось стрелять из своих пушек и пулеметов по пролетавшим немецким самолетам, и они ответили, что в ноябре и декабре прошлого года это случалось делать много раз, и особенно – по ночам, но в последнее время налетов уже почти нет. На вопрос, сбили ли они хоть один самолет, ответ был неопределенный. Они сказали еще, что где-то относительно недалеко от их позиций располагается зенитная батарея, бойцы в которой якобы исключительно молодые женщины и девчата. Но правда ли это, подтвердить не могут. (Только после войны мне стало известно, что в нашей стране повсеместно в тылу успешно работали чисто женские зенитные батареи.)

10 апреля представитель командования 199-й отдельной танковой бригады, батальонный комиссар, о котором я говорил выше, дал нам знать, что наш отъезд на фронт может состояться уже в ближайшие сутки. Это подтвердилось соответствующими фактами. Так, дня за два до сказанного прислали в наш военный городок служить вместе с нами нескольких шоферов-водителей, которые по идее должны были на фронте везти на грузовиках боевые расчеты орудий и снаряды к ним, а главное – тащить за собой прицепленные сзади орудия. А кто-то из шоферов был намечен также для обслуживания легковой автомашины, в которой будут ехать командир и комиссар батареи и еще кто-либо.

В те же дни всему личному составу батареи выдали так называемый «медальон смерти». Он был предназначен для опознавания личности погибшего или раненого военнослужащего. По существу данный предмет был вовсе не медальоном, как таковым, а скорее всего – обыкновенной черной эбонитовой капсулой, восьмигранной снаружи и цилиндрической изнутри. Она имела длину 50 мм и наружный диаметр 12 мм. Состояла из двух частей: длинной с наружной резьбой на одном конце и короткой (головки или колпачка) с внутренней резьбой. Обе части навинчивали плотно друг на друга так, чтобы вода или сырость теоретически никогда не могли попасть в образовавшуюся таким образом единую капсулу, внутрь которой предварительно помещали свернутую в рулончик бумажку. На этой бумажке каждый написал чернилами (а надо было бы карандашом, так как он дольше противостоит сырости) сведения о себе – фамилию, имя и отчество, год рождения, домашний адрес, адрес военкомата, призвавшего военного на службу, и главное – адрес близкого человека, кому следует сообщить о возможной гибели владельца капсулы. Хранили капсулу в брюках – в их потайном карманчике в виде щели, предусмотренной сверху с левой стороны на поясной части.

Выдали вместе с небольшим вафельным полотенцем (при этом старое сдали) по куску туалетного и хозяйственного мыла. Далее последовали выдача всем военнослужащим зарплаты, отнятие у них зимних шапок и замена их пилотками, сшитыми из особого зеленого, сильно отличавшегося от отечественного, английского сукна. Многим, в том числе и мне, заменили устаревшие, крепко загрязнившиеся, износившиеся и обветшавшие шинели. Материалом новых шинелей, которые, кстати, по весу были значительно легче старых, было то же самое тонкое зеленое английское сукно, из которого были сшиты пилотки. (По-видимому, и пилотки, и шинели были сшиты по отечественным образцам в Великобритании и прибыли оттуда в СССР по ленд-лизу в виде помощи нашей стране от союзника.) Некоторым бойцам сменили также гимнастерки и брюки, но я этого не удостоился, хотя на правой штанине моих полугалифе возле колена вот-вот могла образоваться дырка вследствие большого износа ткани. Кое-кто сменил себе и поизносившиеся ботинки. Но у меня они были в порядке.

Однако прежде, чем выдать новые пилотки и шинели и сменить гимнастерки с брюками, нас заставили пару дней поработать физически на тупике запасного железнодорожного пути станции Жолнино, где мы приняли прибывшие на одной открытой платформе с завода номер 92 две новые 37-миллиметровые зенитные пушки, а на другой – три английские грузовые автомашины типа Bedford («Бедфорд»), предназначенные для буксирования этих пушек. Одну из этих машин с закрытым при помощи брезента кузовом облюбовал наш старшина Ермаков, который в дальнейшем со своим хозяйством все время ехал на ней в кузове вместе с остальными бойцами и командирами.

Нам пришлось распаковывать прибывшие пушки из-под брезентового чехла и привести их в состояние полной боевой готовности, снова зачехлив и крепко закрепив на полу платформы. Одновременно мы поставили к ним запас снарядов. Автомашинами занимались шоферы.

На тупике запасного железнодорожного пути находилось также более двух десятков платформ с полученными по ленд-лизу английскими легкими танками, с которыми возились танкисты нашей общей теперь 199-й отдельной танковой бригады. При этом они очень неодобрительно высказывались об этих машинах, и особенно за их неприспособленность к российским условиям по ходовой части и оснащение некоторых из них карбюраторным двигателем, работающим на бензиновом топливе, из-за чего такие танки очень легко поджечь горючей смесью. Другие танки были с дизельными двигателями.

Как я сейчас узнал из специального справочника по танкам различных стран, это были легкие пехотные танки типа Valentine («Валентайн») модификаций 1938–1940 годов, изготовленные фирмой Vickers – Armstrong («Виккерс – Армстронг»). Они были предназначены в основном для поддержки пехоты. Танки имели и массу 18 тонн. Обслуживались экипажем из трех человек. Вооружением были одна 40-миллиметровая пушка и два пулемета калибра 7,92 мм, из которых один – зенитный. Внутри машины можно было иметь 41 снаряд и 3300 патронов с пулями.

В те же дни мы сдали на Решетихинский склад оружия выданные на нем нашей батарее 5 марта около двух десятков винтовок и карабинов для несения у себя караульной службы и оттуда же получили на каждого бойца и младшего командира другие, но уже не снабженные штыками отечественные винтовки образца 1891–1930 годов и отечественные же карабины образца 1938 года. Строго предупредили, что замена, а тем более потеря личного оружия будет очень крепко наказываться и каждый головой отвечает за него и должен содержать его в идеальном порядке и чистоте. Одновременно с личным оружием дали каждому сумочку-патронташ с винтовочными патронами, которую мы надели спереди на широкий поясной ремень. Но для запасных патронов пришлось получить особую сумочку, которую положили в вещевую сумку.

Затем получили на всю батарею обычные и саперные длинные и с широкой металлической частью лопаты трех типов, пилы, топоры, другие инструменты, несколько брезентовых плащ-палаток и разные другие вещи, которые относились к ведению старшины Ермакова.

Наконец, 14 апреля 1942 года после ужина навсегда покинули свой военный городок, убрав его и взяв с собой личные вещи, противогазы, маленькие саперные лопаты и оружие. Через час пришли на запасной железнодорожный путь от станции Жолнино, где стоял еще не полностью сформированным длинный эшелон, состоявший из множества открытых платформ с танками, автомашинами и пушками и приспособленных для перевозки людей товарных вагонов – теплушек. Но таких вагонов, в которых ехали в основном военнослужащие мотострелкового батальона, а частично – танкисты, было значительно меньше, чем платформ.

Между прочим, было сказано, что по пути на фронт где-то к нашему эшелону присоединятся или пойдут следом за ним со своим паровозом не меньше десятка платформ с отечественными танками с экипажами. Кроме того, наши командиры заявили, что по прибытии в прифронтовую зону мы получим недостающие для батареи одну грузовую и одну легковую автомашины и два 37-миллиметровых зенитных орудия.

А пока из имевшихся двух орудий одно разместили в головной части эшелона, а другое – в хвостовой. К обеим платформам с орудием было прицеплено по вагону с двумя боевыми расчетами в каждом. Оба этих вагона разместили в поезде так, чтобы в случае налета на него вражеских самолетов один из двух расчетов мог на ходу быстро перебраться из своего вагона к пушке, занять на ней рабочие места и сразу же открыть из нее огонь.

На каждой платформе с танками, пушками и автомашинами находился часовой с винтовкой или карабином. Все танки и автомашины были заправлены горючим, а в танках были снаряды и патроны. Эшелон содержал и цистерны с горючим, а также ремонтную мастерскую.

Примерно к трем часам ночи 15 апреля закончили окончательное формирование эшелона и посадку в вагоны.

Наконец, нам объявили, что теперь с 15 апреля наша войсковая часть находится в составе действующей армии и будет снабжаться всеми видами довольствия по нормам, полагающимся для фронтовиков.

Ожидая отъезда, многие из нас радовались отъезду на фронт, говоря: «Там-то уж мы наедимся досыта и не будем больше голодать». Как мы были наивны!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.