Туркестан

Туркестан

Проводницы-ударницы. Турксиб. Ташкент. Трудности с билетами. Самарканд. На Бухару. Без паспорта. Тимур Великий. Любезность ГПУ.

В нашем поезде было восемь вагонов допотопной конструкции и среди них один мягкий, в котором мы и сидели. Вагоны были свежепокрашены, и на каждом стояло красными буквами «Турксиб». К большому счастью, нам удалось получить одно из четырех двухместных купе. Полки были немного уже, чем в поездах транссибирской дороги, но — для меня это было самым главным — длиннее, чем в немецких спальных купе. С нашим купе граничило купе предводительницы ударной бригады проводниц. В каждом вагоне было две такие проводницы, сменявших друг друга через 12 часов. Их работа состояла в том, чтобы раз в полчаса, на каждом разъезде одноколейного участка дороги стоять на подножке поезда, вооруженными днем зеленым флажком, а ночью лампой, и отгонять беспризорных и зайцев, которых здесь, как и всюду, было полно.

Человек на разъезде, тоже с зеленым флажком, следил за тем. чтобы каждый вагон охранялся, как предписано. В самом начале пути при попытке открыть наглухо закупоренное окно в купе, у нас треснуло стекло; и поэтому мы решили немедленно наладить дружбу с проводницами-ударницами. Их глава, называвшаяся «бригадир», была маленькая сибирячка, вырезанная из крепкого дерева, голубоглазая и светловолосая, но коренастая и приземистая, как все сибирские женщины, которые, по правде говоря, не первые красавицы. Господь Бог при сотворении не стал заниматься их отделкой. Вторая, Наташа, тоже будто вырубленная топором из одного бревна, была чернокудрой, с красивыми белыми зубами. Мы дали бригадиру сигареты — она курила, как дымовая труба, — и набили Наташеньке карманы леденцами; таким образом вопрос со стеклом был исчерпан.

Первой целью нашего путешествия был Ташкент в Узбекистане, куда от Новосибирска, благодаря новой линии «Турксиб», можно было добраться за четыре дня. Когда мы в 11 часов вечера тронулись, было очень холодно. Следующим ранним утром мы пересекли под Барнаулом Обь и видели, что лед на ней уже взломан и движется. Дальше путь шел через необитаемые степи и пустыни, оживлявшиеся только маленькими поселками у железнодорожных разъездов. Рядом с каждой станцией, несколько в стороне, стояла деревянная уборная с большой односкатной крышей, одно из лучших архитектурных достижений нашего железнодорожного проектного бюро в Новосибирске. Сотни раз видел я в глухой пустыне этот самодовольный вырост, естественный продукт социалистической культуры и планового хозяйства.

Вечером второго дня мы увидели гигантскую стальную поверхность озера Балхаш, мертво отражавшую солнце. Берега озера были покрыты тонкой белой соляной пылью. Ни дерева, ни кустика, ни стебелька травы в этом мертвом пейзаже.

На станциях нечего было купить, более того, не было даже горячей воды. Только после Алма-Аты, которую мы миновали утром третьего дня, стало лучше. Ландшафт все еще был плоским, но далеко впереди нас торчали из равнины могучие вершины Ала-Тау, до которых мы еще целый день ехали точно по прямой. Вынырнули группы деревьев, по-южному корявые, с плоско обрезанными кронами и маленькие садики, белые глиняные домики, обсаженные тополями; было по-весеннему тепло, и люди носили цветные одежды.

Едем дальше, вдоль снежных вершин горной цепи Александра (Киргизский хребет); здесь, как и раньше, горы вздымаются отвесно от зеркально плоской поверхности на солидную высоту до 5000 м. Опять началась широкая и пустынная степь, только уже недалеко до Ташкента она стала населеннее, подвижнее и привлекательнее.

Четыре дня путешествия пролетели очень быстро. Безделье нас не мучило. По утрам около девяти мы безмятежно вставали, убивали того или иного клопа, который оказывался под носом, умывались и садились в неглиже за завтрак, который сервировали настолько утонченно, насколько могли. Тот, чья очередь наступала, выскакивал на ближайшей станции из вагона, приносил в котелке горячую воду и покупал всякие мелочи, вроде вареных яиц и редиски, которые предлагали почти всюду.

Другой накрывал тем временем стол и предвкушал радости завтрака. Нарезалась половина одной из захваченных нами семи огромных буханок хлеба, намазывалась маслом, посыпалась изюмом и быстро исчезала. Как выяснилось, это было довольно вкусно.

Начиналось все, однако, обязательным стаканчиком водки, который нас полностью оживлял и приводил в хорошее настроение. Потом наступала очередь яиц, редиски и горячего чая, затем уже упомянутых бутербродов с изюмом и на закуску еще один глоток прямо из горлышка.

Когда зажигались сигареты, дело, как правило, шло уже к 11 часам, мы разминали ноги в проходе или снаружи, на разъездах, наводили порядок в купе, то есть, опуская одну из полок, превращали спальное купе в сидячее. Затем приходила Наташенька, которая всегда работала в утреннюю смену, немного подметала и прибирала, получала леденец и снова уходила. Около 12 часов мы друг с другом или с одним из офицеров Красной армии, которые ехали с нами в вагоне, разыгрывали первую партию в шахматы. Дверь в купе из-за жары была всегда распахнута, и несколько зрителей стояли вокруг играющих.

Где-то до 4 часов продолжалась шахматная игра, наносилась пара визитов в соседние купе, принимались гости в нашем, пока после всей этой напряженной деятельности не давал о себе знать голод. Обед обычно был не особенно интересен, рыбные или мясные консервы, холодные, разумеется, хлеб и чай. У нас были консервы трех сортов — баранина с фасолью, сардины и осетр — и когда мы на четвертый день снова принимались за баранину с фасолью, в этом была своя новизна.

Иногда мы обогащались путем обменной торговли в поезде. Мы запасли очень много хлеба, который был большой редкостью и весьма ценился. И если обнаруживали какого-нибудь высокого военного, который располагал фруктовыми консервами, то приглашали его к нам в купе на партию в шахматы. Куне запиралось, и пока я играл, мой спутник принимался за хлеб. Он его распаковывал и перепаковывал, до тех пор пока наш красноармеец не начинал беспокойно ерзать. И когда тот с деланным спокойствием говорил: «Хороший у вас тут хлеб», можно было считать, что сделка состоялась, и мы обменивали одну буханку на две банки замечательных кавказских фруктов.

После еды мы ложились немного отдохнуть и дремали до 6–7 часов. Затем снова шахматы, изучение карт, подсчет денег, разработка программ на следующие дни; дальше ужин с чаем, хлебом, изюмом, редиской и яйцами, наконец вечерняя выпивка до К) часов, с грузинским вином, если позволяли запасы. Закурив последнюю сигарету, мы ложились в 11 часов в постель. Медленно движущийся поезд быстро укачивал нас, и клопы, которые здесь встречались чудовищно большими экземплярами, не могли помешать нам спать.

Поздним вечером четвертого дня наш поезд вкатился на ташкентский вокзал. Всех высадили, только мы вдвоем остались на ночь в купе, благодаря сигаретам и леденцам для бригадира и Наташеньки. Следующее утро застало нас на запасных путях где-то в километре от Ташкента. Около девяти утра мы отправились в путь. Наташенька помогла нам донести багаж, мы встали в чудовищно длинную очередь в камеру хранения и где-то через час избавились от багажа. Было жарко, солнце жгло с голубого неба, и мы безмятежно побрели в город.

Ташкент, хотя он всего лишь столица республики Узбекистан, несомненно значительнейший центр российской Средней Азии. Город так же велик, как Новосибирск, но это красивый разросшийся город. В новой части тоже ничто не выпадает из общей изящной рамы — все взаимосвязано. Дома в новой части города низкие, в большинстве каменные, по всем улицам великолепные ряды деревьев, по обеим сторонам проезжей части журчат маленькие, аккуратно забранные в камень ручьи с чистой холодной водой. Во дворах домов высятся зеленые тополя, ивы и разные другие южные, похожие на кусты деревья, названия которых не знаю.

Здесь уже лето; люди носят легкую цветную одежду. Узбеки, стройные, с серьезными коричневыми лицами, с вышитыми шапочками или белыми тюрбанами на головах, в красивых шелковых халатах.

Особенно красивы женщины, так красивы, как я нигде больше в России не видел. Стройные высокие женщины, с хрупкими лодыжками. Шелковистые черные волосы обрамляют тонкие лица, которым длинная узкая переносица придает некую неприступность, как у мадонн.

Вокруг маленького ядра густо населенного нового города лежит широко растянутая запутанная сеть узких ломаных переулков, в которую мы решились войти, вооружившись картой. Как и в Помпеях, улицы здесь стиснуты высокими каменными или глиняными стенами без окон, оставлены только отверстия для входа. Но улицы здесь не прямые, а изогнутые и кривые, то тут, то там — тупики. Время от времени в стене встречаются глубокие и широкие проемы. Постепенно глаза, ослепленные белыми, сильно отражающими солнечный свет стенами, начинают видеть в темноте такой ниши узбека, сидящего со скрещенными ногами и смертельно серьезным лицом. Перед ним разложены на маленьком коврике плоды его искусства, латунные и оловянные сосуды и устройства, выточенные из дерева предметы и т. д. Помещение одновременно и мастерская. Иногда мы находим чайную, такую же темную нишу, с пристроенными со стороны улицы в качестве веранды деревянными помостами — осколок частного хозяйства.

Мы бредем дальше по теневой стороне улицы, бросая иногда взгляд в зеленые дворы через оставленную распахнутой дверь. Повсюду, над и под землей, бормочет живая вода.

Мы пытаемся вернуться обратно в новый город, но вынуждены после долгих поисков сдаться. Выйти из лабиринта невозможно. В результате долгих напрасных усилий обнаруживаем одного узбека, понимающего русский. Он долго ведет нас, пока мы не оказываемся на большой улице нового города, откуда уже сами можем найти дорогу. У узбека, как и у всех прочих, только одна тема: хлеб, нет хлеба в стране, люди голодают. Он горд, и чувствуется, что он не любит русских, властителей узбекской «колонии».

В одном общедоступном «коммерческом» ресторане мы получаем на обед бефстроганов с редиской и пиво. Это стоит 18 рублей. У нас волосы встают дыбом, и мы разыскиваем лавку для иностранцев, чтобы запастись провиантом. С нашими документами мы можем там покупать. Это последнее такое заведение на пути через Туркестан и мы берем там все, что только можем взять. Покупать на рынке мы не в состоянии, столько денег у нас нет. Масло стоит 50 рублей килограмм.

Медленно гуляя, к вечеру мы приходим на вокзал, чтобы ночью ехать дальше в Самарканд. В этом случае мы сможем выспаться в поезде и решить таким образом сложную проблему с гостиницей.

На вокзале мы делим работу следующим образом: я занимаюсь добыванием билетов, а мой друг — багажом. Добывание билетов не такое уж простое дело. Проездной билет и платцкарту получает только тот, у кого имеется справка с работы о том, что он должен или имеет право ехать. Тот, кто едет по собственной воле, должен много дней жить на вокзале и стоять в очереди. Мягкие места выделяются только офицерам Красной армии, высоким партийным и государственным чиновникам, ГПУ иностранным специалистам и туристам. Высшее право распоряжаться плацкартами имеет ГПУ Поэтому в эту наводящую страх организацию я обращался всегда, когда кассир на вокзале не хотел мне давать билет вне очереди. ГПУ просматривало мои документы, паспорт, справку об отпуске, контракт и снимало с меня все заботы. В то время как все стояли в очереди, и часто напрасно, мы и некоторые другие привилегированные товарищи получали билеты с заднего входа. Вся эта церемония продолжалась 2–3 часа, иногда еще дольше. Тем временем мой спутник удобно устраивался на вокзале на куче багажа и запечатлевал в своем блокноте бродящих вокруг южных товарищей. В Ташкенте мы получили плацкарты в мягкое двухместное купе. Мы были уже в поезде, когда нас снова извлек оттуда человек в пролетарской одежде и кепке, попросивший следовать за ним. Мы пришли обратно, в помещение ГПУ и были по отдельности допрошены. В хорошо обставленной комнате мой пролетарий занял место за черным полированным столом и по очереди нас допросил. Откуда, куда, почему и т. д. Бумаги, паспорта были проверены, номерами сверены с длинным списком, и через полчаса нас отпустили, очень дружелюбно и с ворчанием: «Извините».

На следующий день, после 12-часового пути мы «приземлились» в Самарканде. Очередь у камеры хранения была в порядке исключения небольшой, но зато тем более большой была очередь у автобусной остановки. Мы ждали полтора часа, пока не попали в автобус, заполненный узбеками и несколькими закутанными в черное магометанками. В европейской части города мы вышли и направились в новенький двухэтажный отель, где с нами, тотчас опознав иностранцев, соответственно по-дружески обращались. По предъявлении бумаг, мы получили чистый двухместный номер с «водопроводом». Воды, правда, не было, но на всякий случай мы крепко-накрепко закрутили кран.

Самарканд состоит из двух полностью отделенных одна от другой городских частей. Новый город, в котором находился наш отель, скучен и напоминает едва ли не Новосибирск. Мы шли прямыми улицами и скоро оставили новый город за спиной. Вышли на высоко поднятое пустое плато. Отсюда открывался великолепный вид на старый город, лежавший под нами в долине. Как уничтоженная огнем каменная руина выглядит широкий, лишенный крыш город. Но узкие улицы кишат людьми в великолепных цветных одеждах. В плоском море домов — пестрые мечети и минареты.

Над всем господствуют величественные, как термы Каракаллы, руины строений времен великого Тимура. Снежные вершины Гиссарских гор изумительно замыкают горизонт. Мы идем вниз, в город, населенный только узбеками. Главная улица одновременно и базар. Здесь толчея людей, выродившихся потомков некогда великого народа. Верблюды тяжелыми шагами движутся по песчаным улицам. На маленьких семенящих осликах едут мужчины с черными остроконечными бородками и серьезными лицами, свесив ноги почти до земли. То тут, то там муж, жена и ребенок, вся семья на одном таком маленьком животном.

Мы бродим по Регистану, рыночной площади, обрамленной величественными зданиями с глубокими высокими купольными нишами, по сторонам высокие круглые минареты, увенчанные гнездами аистов, все облицовано живыми цветными образующими орнамент кирпичами. Перед одной чайной мы устраиваемся на деревянном полу низкого помоста. Пол устлан цветными коврами, на которых сидят со скрещенными ногами мужчины в тюрбанах и пьют чай. Мы просим по-русски чай, хозяин понимает нас и приносит цветной пузатый чайник с двумя чашечками без ручек. Чай светло-зеленый и по вкусу напоминает ромашковый. Мы заговариваем с одним понимающим по-русски узбеком. Он работает в колхозе, коллективном хозяйстве. Он стонет, но каменно верит в систему. Другие сидящие вокруг, не обращают на нас внимания, сосредоточенно, с гордым видом пьют чай.

Вечером надвигается гроза. Мы возвращаемся в отель и идем в ресторан, где имеется кисловатое пиво. Мало местных, много русских. Оркестр играет новейший московский шлягер «Черные глаза».

Через два дня мы отправляемся дальше в Бухару, куда приезжаем вечером после восьми часов пути.

Город опять расположен далеко от вокзала, в 13 километрах, и мы должны ждать автобус. Впервые за все время нашего путешествия идет дождь. В этот раз в автобус нужно было заранее взять билет. Я опять пытаюсь без очереди, но узбек-кассир не пускает меня. Каждый раз, когда приходит автобус, окошечко открывается и продаются 20 билетов. Я не хочу из-за такого пустяка беспокоить ГПУ и пытаюсь пробиться самостоятельно. Но это невозможно, поскольку в тот момент, когда окошечко открывается, все с громкими криками бросаются к нему из очереди. Люди ревут, дерутся, как у всех вокзальных касс в стране.

Я сдаюсь. Хочу достать бумажник из кармана — его нет.

Кто-то из узбеков около окошечка его спер. Все это очень глупо. Не столько из-за денег, с собой у меня была только часть, 150 рублей. Но там все мои бумаги, паспорт, виза, продуктовые карточки, справка об отпуске и т. д., все, что я постоянно нашу с собой и показываю в ГПУ в отелях и т. п. Я немедленно иду в вокзальное отделение ГПУ шефа нет. Железнодорожное ГПУ — опять нет шефа. Только после двухчасового печального ожидания появляется шеф. Я рассказываю ему мою историю — нельзя ли выдать какую-нибудь справку, с которой я мог бы добраться до Москвы, иначе меня арестует первое же отделение ГПУ.

Он размышляет: «Да, возможно, мы сможем что-нибудь сделать. Подождите несколько дней, сначала история должна попасть в узбекские газеты и в русские в Бухаре, затем в столичные, самаркандские. Затем должен быть извещен ваш консул в Новосибирске, и тогда можно будет что-то сделать. В любом случае, вы должны как можно быстрее поехать в Новосибирск или Москву, где получите новый паспорт».

Я был сломлен. Нам дали билеты на автобус и внятно объяснили, что прежде чем становиться в какую-нибудь очередь, нам следует обращаться в ГПУ.

Уже в темноте мы отправляемся в Бухару. В открытом автобусе одни узбеки. Но впереди кто-то ругает свою жену по-немецки с иностранным акцентом. Парень наверняка покажет нам, как ночью найти отель; ведь тот, кто так рычит на свою жену, обычно очень дружелюбен с посторонними. Предположение оказалось правильным. Когда автобус остановился на темной улице, этот человек показал нам дорогу и проводил до «отеля». Мы зашли в каморку в старом доме. Здесь сидит русский:

— Иностранцы? Документы, пожалуйста.

Я рассказываю мою историю.

— Да, — говорит он, — это трудно, я вижу и слышу, что вы иностранец, но кем вы можете оказаться?

Мой спутник уговаривает его. У него самого ведь бумаги в полном порядке. Это не помогает, сначала вызывают ГПУ. Является человек в униформе. Допрос. Звонок на вокзал. Результат:

— Сомнительный человек может поселиться.

Если и дальше пойдет так же, путешествие будет великолепным, говорю я себе.

Здание отеля очень старое. Маленький внутренний двор. Вокруг двухэтажное каменное здание с обходной галереей и окнами во двор. В каждой комнате дверь и окно на галерею, то есть во двор. Мы получаем каждый по одноместной комнатке на галерее. Помещения крохотные, но чистые и довольно прохладные. Ранним утром мы уже на ногах и бродим по городу, старому и избежавшему всякого европейского влияния. Все кажется нам чужим, и мы чувствуем, что это не Россия, и не Азия, это Восток. Сцена из «Тысячи и одной ночи». К сожалению, все общественные здания закрыты, и мы пытаемся получить ключи в горсовете. Здесь нам удается раздобыть гида, старого узбека, который сопровождает нас с толстой связкой ключей. Он говорит на ломаном русском, так что мы кое-как понимаем друг друга. Сначала он ведет нас в подземное купольное помещение, явно очень древнее здание, немного похожее на раннехристианские крипты. На наш вопросительный взгляд он с таинственным лицом отвечает: «Старый, старый».

Потом мы влезли на самый высокий минарет города, высотой 50 м, построенный в XI веке — так называемую «башню смерти». Небо прояснилось, и мы наслаждались великолепным видом на восточный город, который когда-то. во времена великого Тимура, был ключевым торговым центром Средней Азии. Потому что оазис Бухара лежит между Персией, Афганистаном, Индией, Китаем, Сибирью и Каспийским морем. Это та земля, откуда один человек, Тимур Великий, подчинил себе Восток и половину Азии. Из эпохи его владычества, XIV века, происходят самые большие мечети и многочисленные духовные школы, медресе, всего Узбекистана. Интерьеры этих зданий еще красивее и благороднее, чем их внешний вид. Проблема перехода от многоугольного основания к круглому куполу, здесь решена так мастерски, как нигде на Востоке. Мы видели красивейшие купола разных эпох, с их так называемыми сталактитовыми тромпами, от строго простых классического времени Бухары и до восточного барокко и рококо, похожих на изящные сталактитовые пещеры. Все погружено в светящиеся краски, на золоте и серебре здесь не экономили.

Это было так прекрасно, что я совсем забыл о несчастье с паспортом, и вспомнил об этом только на следующий день, когда мы вернулись на вокзал. Теперь переезд через Каспийское море выглядел кисло, и я должен был ехать обратно в Новосибирск, в объятия консула. Совершенно подавленный, я пытаюсь еще раз получить от ГПУ, сопроводительную справку, которая уберегла бы меня от бесконечных допросов и арестов — и вижу сияющее радостью лицо шефа ГПУ:

— Паспорт и бумаги нашлись.

Я потерял дар речи от радости. Вор выбросил мой паспорт, в который были засунуты важные бумаги из бумажника, и удовлетворился деньгами и самим бумажником. Я рад-радехонек. Теперь можно было продолжить путешествие к Каспийскому морю. ГПУ опять избавило нас от забот и с большой любезностью предоставило билеты и плацкарты. Сам шеф был трогателен. Когда я незадолго до отправления поезда пробирался через толпу, стоящую перед справочным бюро, чтобы что-то выяснить, он увидел меня издали и буквально схватил за воротник: «Этот парень опять стоит в очереди! Почему Вы не пришли ко мне? Мы можем вам во всем помочь».

Как здесь, так и повсюду во время путешествия помогала нам эта наводящая такой страх полиция.