Глава 2. Царь — устроение Божие

Глава 2.

Царь — устроение Божие

Ключевым событием царствования Алексея Михайловича является Раскол, вызванный политикой исправления богослужебных книг и некоторой унификацией церковных обрядов. Сами по себе поводы для столь глубокого и непримиримого противостояния между приверженцами старых норм и представителями реформаторского крыла Русской Церкви по прошествии веков кажутся довольно незначительными, можно даже сказать, «пустяшными». Но так может видеться только из исторического далека.

В реальных обстоятельствах времени и места все, что касалось обряда, а в широком смысле и Церкви — признавалось подавляющим большинством русских делом первостепенной важности. Раскол — свидетельство полноты и всеохватности религиозного чувства, владевшего православными людьми в том веке, когда закон государственный и закон сакральный существовали в неразрывной смысловой гармонии, что и делало Русь-Московию Государством-Церковью.

Фигура Патриарха Никона (Минова, 1606–1681, Патриарх — 1652–1666) является одной из знаковых в Русской истории. Однако не столько он сам привлекает несколько веков пристальное внимание всех, кто интересуется историей и судьбой России. Особое значение всегда придавали не самой по себе личности шестого русского Патриарха, сколько той напряженной и драматической коллизии, сложившейся в середине XVII века. Именно тогда, впервые в Русской истории, возникло острое противостояние между двумя «устроениями Божиими»: Царством и Священством. Если придерживаться точной фактографии, то уместней все-таки говорить в первую очередь о «несогласиях» между двумя личностями: Царя и Патриарха[55].

Можно назвать и еще один предыдущий исторический эпизод, когда нечто подобное имело место: история с Митрополитом Московским и всея Руси Филиппом (Колычевым, 1507–1569), подвергшим публичной критике некоторые аспекты государственной политики Первого Царя — Иоанна Г розного и соборным волеизъявлением исторгнутым из сана в ноябре 1568 года. Именно при Никоне произошла нарочитая политическая актуализация истории с Филиппом, который виделся Никону «назидательной» иллюстрацией «неправедности» действий Царской власти. Это должно было служить «неопровержимым» подтверждением базовому никоновскому мировоззренческому тезису: «мирская власть да преклонится пред властью священнической».

Вся история с Патриархом Никоном, история его возвышения и падения вольно или невольно, но поднимает огромные смысловые пласты всей христианской истории, неразрывно связанной с базисной проблемой взаимоотношения Церкви и Государства. В нынешнее время данная коллизия трактуется линейно и упрощенно; в общественном сознании доминирует примат «параллельного» существования двух институций. Торжествует антихристианская идея формальных «прав личности», исходя из которой отдельному человеку («индивидууму») предоставляется суверенная свобода в «выборе исповедания», а государство занимает внешнюю и равноудаленную позицию по отношению всех конфессий.

Со времени зарождения Реформации и складывания в Западной, Центральной и Северной Европе «протестантских церквей», т. е. с XVI века, тезис об «отделении Церкви от государства» получил в указанных регионах широкое распространение, вошел в политическую практику, став фактом исторической действительности. Национальные церкви конституированы «корпорациями публичного права», признаются только одним из государственных институтов, главой которых законодательным нормативом провозглашался верховный правитель государства. В подобных случаях мир человеко-божеский начинал доминировать над миром Бого-человеческим.

Подобные тенденции можно встретить и в современной православной литературе. Когда ученый-богослов пишет, что «Церковь и государство имеют отдельные сферы действия, свои особые средства и в принципе независимы друг друга»[56], то подобный тезис можно принять лишь применительно к атеистическим и протестантским государство-образованиям. Уместно пояснить, что «сферой деятельности» Православия является человек, человеческой мир во всех его измерениях, что уже само по себе исключает какую-то политико-социальную самоизоляцию Церкви, как и ее пресловутую «независимость».

В эпохи, когда христианское государствоустроение имело универсальное и предметное воплощение, все выглядело и трактовалось совершенно иначе. Это принципиальное различие надо ясно осознавать и недвусмысленно обозначать, чтобы понять реальную временную ситуацию и избежать пошлой модернизации, когда людям XV, XVI, XVII, как, впрочем, и других веков, приписывают мысли, побуждения, восприятия и реакции, свойственные эпохе позитивизма, рационализма и атеизма.

Православие не знало ничего подобного Протестантизму, хотя некоторые авторы, вопреки очевидному, и трактуют появление на Руси в XVII веке «старообрядчества» как явления аналогичного порядка. Подобные взгляды исторически недостоверны. Имманентно Протестантизм взращивался, с одной стороны, ростом государственно-национального сознания в отдельных странах, не желавших подчиняться ни в какой форме наднациональной силе — Католичеству и Римским папам, а с другой — усилением общественной значимости «третьего сословия», т. е. буржуазии, отвергавшей всякую субординацию, в том числе и церковную, и признававшей только иерархичность, построенную на принципе «величины капитала».

Схожих явлений в России не наблюдалось. Борьба «староверов» и «нововеров» разворачивалась совершенно в иной плоскости. Здесь страсти кипели не вокруг вопросов о церковной субординации, иерархичности, юрисдикции, характера налогообложения церковных имуществ и прав собственности. Главным была борьба за «истинное благочестие» и предстоятелей Церкви, и самого Царя.

В отличие от Западной Европы, на Руси никто не ратовал за упразднение священства и монашества, никто не покушался на иконопочитание и на поклонение мощам Угодников Божиих, не ставил под сомнение многовековой опыт церковной практики, бесчисленные подвиги человеческой Христапреданности, зафиксированные в летописи Церкви[57].

Никому и в голову не приходило писаной нормой выразить прерогативы Православного Царя, а уж тем более очерчивать формальным правом («конституцией») его компетенции. Как констатировал исследователь, «в сознании русских людей XVII века, независимо от их социального статуса, присутствовало представление о «Боге и Государе» как о высшей ценности». Но при всем при том земной правитель занимал в народных представлениях значительно более низкое место, «чем Царь Небесный»[58]. Как точно подметил Адам Олеарий, «русские полагают, что Великий князь (Царь) исполняет все по воле Божией»[59].

Для элитарных общественных слоев в России эра безбожия, или на языке того времени «свободомыслия», началась в XVIII веке, а в веке XIX «расцерковление» элитарных слоев стало уже горьким фактом русской жизни. Народ же — основная «социальная толща населения», начал заметно испытывать на себе влияние секуляризма — этого радикального антихристианского воздействия, только в конце XIX — начале XX века, когда Россия уверенно двигалась по пути западной хозяйственно-социальной «модернизации».

Для христианина, живущего в Православном Царстве, вопроса о каких-то своих «правах» по отношению к Творцу и Начальнику Жизни — Иисусу Христу и возникнуть не могло. У верующего здесь только одни святые, данные от века и навсегда — обязанности. В равной степени это касалось и отношения к «Божьему Приставу» — Царю Православному. Ведь он не просто «правитель», а носитель исключительного, сакрального предназначения; он — Миропомазанник, а царские порфиры отражали свет небес.

Русские царекратические представления очень верно передал в начале XVII века французский солдат-наемник Жак Маржерет, несколько лет обретавшийся в России[60]. «Наименование «царь», здесь (в России. — А. Б.) употребляемое, считают самым высоким. Императора Римского они именуют цесарем, производя это от Цезаря; прочих же государей — королями… Слово «царь», по их мнению, находится в Священном Писании, где Давид, Соломон и иные государи названы «Царь Давид», «Царь Соломон». Поэтому они говорят, что наименование, коим Богу угодно было некогда почтить Давида, Соломона и других властителей Иудейских и Израильских, гораздо более приличествует Государю, нежели слово цесарь и король, выдуманные человеком…»[61].

У Православного Царя (Императора) куда больше ответственности перед Всевышнем, чем у любого из прочих смертных. Он наделен саном и властью не по воле случая, получил свои огромные властные прерогативы не только для решения задач земных, но для исполнения великой христианской миссии: евангелизации рода человеческого и приуготовление его ко Второму Пришествию Спасителя.

Царь Православный — защитник Церкви, но не Церкви просто как некоего общественного учреждения, а благодатной жизни, «жизни во Христе»; он — страж миссии Церкви. Высшим смыслом в таком случае для государства признается Богообщение. Именно в этом широком и высоком духовно-нравственном контексте только и следует воспринимать эпоху Алексея Михайловича, раскрывающую огромный духовный потенциал Руси-России XVII века.

Историк Церкви И. К. Смолич (1898–1970) удачно обрисовал мировосприятие Царя Алексея Михайловича применительно к делам Церкви. Свои церковные обязанности он воспринимал как пастырские, и подобное отношение не вызывало ни у современников, ни у церковной иерархии никакого возражения.

«Царь чувствовал себя носителем не только государственно-политических, но и религиозно-этических обязательств. Он должен был не просто править государством, но и заботиться о душах вверенных ему Богом подданных. Если, например, указ Царя Алексея Михайловича ввиду приближения Великого поста предписывал, чтобы православный люд соблюдал себя в согласии с церковными правилами, то ни сам Царь, ни духовенство, ни кто-либо из народа не видели в этом вмешательства в права Церкви. Православный Царь должен был печься не только о соблюдении внешнего государственного порядка, но также о внутреннем благочинии своего народа»[62].

Христианский Монарх фокусировал в себе не только функцию правителя земного, но и исполнял роль духовного лица. Потому, например, на Руси никогда не возникало какого-то общественно значимого движения против «законного» Помазанника, если его преданность Богу (благочестие) не подвергалась сомнению. Русский православный человек воспринимал Царя именно как «Божьего избранника», которого судить мог только Всевышний.

Характерный и показательный в этом отношении факт. Первый Царь Иоанн Васильевич (1530–1584), правивший безраздельно сорок лет, не вызвал к жизни ни одного протестного движения, какого-то мятежа или восстания, хотя правил жесткой рукой, карал неугодных и праведно и несправедливо. Но он являлся правителем от Бога, и выступление против него было равносильно восстанию против Господа. На подобное святотатственное действие русский богобоязненный человек XVI века никогда бы не отважился[63].

Не имея формального священнического чина, Царь Православный по факту являлся духовным поводырем, а его место в церковной иерархии замечательно точно выразил первый Христианский Император Равноапостольный Константин Великий на Первом Вселенском Соборе в Никее в 325 году. Обращаясь к Отцам Собора, Император заключил: «Вы — епископы внутренних дел Церкви, я — поставленный от Бога епископ внешних дел»[64]. Как подчеркивал историк Церкви, Император «хотел быть блюстителем только внешних интересов Церкви, не простирая своего влияния на внутренний строй»[65].

В данной канонической формуле понятие «внешние дела» может трактоваться чрезвычайно широко, что, собственно, много раз и происходило. Не вдаваясь в полемические церковно-богословские интерпретации, отметим только важнейший момент, который не может подлежать спору: Император, положивший начало христианизации Римской Империи, ощущал и обозначал себя частью епископата, «сослужителя», по его словам. По заключению современного исследователя, «Государь был первым воином, первым сановником, первым судьей, первым священником»[66]. Подобное положение сохранялось до самого исчезновения «Империи ромеев» в 1453 году. Императоры («василевсы») там считались «викариями[67] Иисуса Христа», надзирающими за царством.

Выдающийся греческий канонист XII века и Патриарх Антиохийский Феодор Вальсамон (1140 — после 1195) наставлял: «Православные императоры, с призванием святой Троицы назначающие патриархов и будучи помазанниками Господними, невобразно, когда захотят, входят в алтарь, кадят и делают знамение креста с трикирием, как и архиереи. Но они и катихизически поучают народ, что дано одним местным архиереям… А так как царствующий император есть помазанник Господень по причине помазания царства, и Христос и Бог наш есть кроме прочего архиерей, то благословенно и император украшается архиерейскими дарованиями»[68].

После Константина Великого императоры приобрели значительное влияние на дела Церкви, и не только в вопросах административного управления Церкви как земного учреждения. По православным представлениям, «Царская власть есть особое служение в Церкви, служение, не тождественное священству, но сопоставимое с ним, высшее явление того данного Церкви достоинства, которое апостол Петр называет «царственным священством»[69].

В тысячелетней истории «Империи ромеев» («Византии»)[70] существовали вопиющие примеры безапелляционного вторжения императоров-василевсов во внутренний, и даже в канонический строй Церкви. Подобные поползновения начались уже вскоре после кончины Константина Великого в 337 году. Его сын Император (337–361) Констанций, прельстившись арианской ересью, сформулировал в 355 году свое самовольное представление о властной императорской прерогативе: «Моя воля — канон».

Порой в догматических спорах Императоры безответственно принимали ту или иную сторону, инспирировали угодные решения Церковных соборов или даже решали споры без соборов, собственными вероисповедными указами. Самым печальным подобным явлением было движение иконоборчества, развернувшееся в Империи ромеев в VIII и IX веках[71]. Однако никогда Церковь не анафематствовала императоров, хотя среди них встречались лица и явно недостойные высокого сана. Исключение составляли лишь императоры-иконоборцы, которые не рассматривались как законные властидержатели[72].

С другой стороны, что еще более значимо, многие Императоры, начиная с Константина Великого, являлись неколебимыми защитниками благочестия, охранителями Веры Христовой, и, наделенные исключительным саном и неограниченной властью, творили Дело Церкви, за что и были причислены к Лику Святых. Помимо Равноапостольных Константина (272–337) и его матери Императрицы Елены (ок. 250–330), к числу святых императоров и императриц относились: Феодосий Великий (379–395), Пульхерия (450–453), Маркиан (450–457), Лев Великий (457–474), Юстиниан Великий (527–565), Маврикий (582–602), Ирина (797–802), Феодора (842–856), Никифор II Фока (963–969), Мануил II Палеолог (1391–1425) и некоторые другие[73].

«Отец церковной истории», биограф и почитатель Императора Константина и его современник Евсевий, епископ Кесарийский (ок. 263–340), в самых восторженных словах описывал заслуги Крестителя Империи Императора Константина. «Все части Римской империи соединились в одно, все народы Востока слились с другой половиной государства, и целое украсилось единовластием как бы единой главой, и все начало жить под владычеством монархии. Светозарное сияние благочестия сидевшим прежде во тьме и сени смертной доставило дни радостные, не было больше и памяти о минувших бедствиях; все и всюду прославляли победителя и соглашались признавать Богом только Того, Кто доставил ему спасение. А славный во всяком роде благочестия василевс-победитель[74]… принял Восток и, как было в древности, соединил в себе власть над всей Римской империей. Первый, проповедав всем монархию Бога, он и сам царствовал над римлянами и держал в узде все живое»[75].

Данная характеристика — первая в христианской литературе констатация идеи Божественного призвания Христианской Монархии, которую мог законно возглавлять исключительно Христопреданный правитель. Начиная с Константина Великого, повелители Империи исполняли не просто функции «первого епископа»; их роль напоминала апостольскую — они заботились о внутреннем мире и церковном благоустроении всех народов и всех церквей.

Возникает верховная монархическая самодержавная власть — полностью независимая в делах внешнего и внутреннего управления, но одновременно и безусловно вассальная по отношению к Богу[76]. Римская Империя является миру в своем новом выражении: носительницы и выразительницы христианского задания, заповеданного людям Спасителем. Это была принципиально новая государственная идея; отныне Империя принимала на себя вселенскую духовную миссию.

По заключению теоретика монархии Л. А. Тихомирова (1852–1923), император-василевс выступает «властью верховною, в отношении подданных, но не безусловную, не абсолютную, ибо имеет определенное, обуславливающее эту власть содержание, а именно: волю и закон Бога, Которому он служит»[77].

По заключению известного церковного историка, «Христианская Церковь, переросшая уровень двух миров — иудаизма и эллинизма, породила и осмыслила самую идею всеобщности, вселенскости, всемирности человеческой истории, сознательно оттолкнувшись от обветшалых национализмов. Провозгласила: нет ни эллина, ни иудея, но все и во всем Христос, Константин потому и стал не ложно Великим, что эта идея пленила его, что, закладывая в основу перерождаемой Империи новую религиозную душу, он творил историческое дело выше дела самого Августа»[78].

На смену языческому, «Ветхому Риму», появляется «Рим Новый» или «Рим Второй», олицетворением которого и стала новая столица — Константинополь, куда Император Константин перенес центр Империи в 330 году.

«Империя ромеев», или Второй Рим, по всем признакам приобрела характер Государства-Церкви, где государственные законы и церковные каноны не только существовали в неразрывной смысловой гармонии, но где вообще все фундаментальное государственное законотворчество одушевлялось Писанием и Преданием, составлявшими нерушимое основание Церкви Христовой. Император Юстиниан издал в 530 году особый эдикт, по которому все церковные каноны признавались одновременно и законами государства. Фактически Юстиниан только повторил постулат, утвержденный Четвертым (Халкидонским) Вселенским Собором в 451 году и ставший правовой нормой в Империи ромеев: «Никакой прагматический указ, противный канонам, не должен иметь силы; должны преимуществовать каноны Отцов»[79].

По словам современного пастыря-богослова, «Власть императора была ограничена «конституционными» факторами: Писанием, преданием, канонами, соборами, епископатом, монашеством, народом»[80]. Богоустановленным признавался только царский институт; сам же христианский правитель не воспринимался и не провозглашался «безгреховным», как то было в католическом мире. Там господствовал постулат об абсолютной «непогрешимости» пап, который фактически являлся нормой для Католицизма многие века и официально провозглашен «догматом» на Ватиканском соборе 1870 года.

Правители Константиновой Империи и по призванию, и по факту выступали главными защитниками и утвердителями Веры Христовой. Никакой «диархии» (двоевластия) никогда там не существовало, и она не могла быть даже теоретически как-то оправдана. Церковь была важнейшей частью Империи, но она никогда не заслоняла и не подменяла собой Империю как вселенский институт. «Церковь не греховно и преступно, а вдохновенно и убежденно совоплотилась с государством, с империей во имя покорения Христу всей земной истории»[81].

Государство предоставляло права и преимущества Церкви, неукоснительно следя за их соблюдением. Можно выделить четыре главных институциональных преимущества, которыми была наделена Церковь в Империи ромеев.

1. Обеспечение Церкви и клира содержанием.

2. Освобождение Церкви и клира от общественных податей и повинностей.

3. Освобождение клира от гражданского суда.

4. Наделение Церкви правом церковного убежища.

В заявленном контексте очень важно обозначить один сущностный момент. Когда Император Константин ощутил Бытие Святого Духа как историческую реальность и решил христианизировать подвластную ему Римскую Империю, то в подавляющей массе своей народы Империи не являлись христианскими. Это касалось как римлян и греков, так и прочих племен и народов. Существуют различные подсчеты, но не будет преувеличением считать, что в начале IV века никак не более 10 % римских подданных являлись христианами. Иными словами — в массе населения Империи они составляли заведомое меньшинство. Потому у каждого из епископов, и самого первого из них — Императора, наличествовала первейшая и насущнейшая задача: обратить людей к Иисусу Христу.

В эпоху Царя Алексея Михайловича, т. е. в середине XVII века, Русское Царство было полностью христианизировано; наличие отдельных незначительных групп инославных и иноверных общей картины никак не меняло. При Константине Великом начался процесс христианизации государства, при Алексее Михайловиче подобная задача перед верховной властью уже не стояла. Царь Православный являлся единственным Богогоугодным правителем во всей вселенной. Как писали восточные патриархи Царю Алексею Михайловичу в 1663 году: «Как власть Бога за небесах объемлет все, так и власть Царя простирается на в всех его подданных. И как отступник от Веры отделяется от лона Православия, так и не сохранивший верности к Царской власти недостоин называться по имени Христа, ибо Царь есть помазанник Божий, имеющий скипетр, и державу, и диадему от Бога»[82].

Проблема для России заключалась совсем не в воцерковлении государства и социума, а в изыскании правильных, истинных, «богоугодных» ориентиров текущего государство-устроения и жизненной практики. Иными словами: власть была озабочена тем, насколько повседневная, каждодневная деятельность Богоугодна.

Подобный вопрос испокон веков волновал каждого верующего, но он приобретал огромный масштаб перед правителем, отвечавшим не только и не столько за себя, но и за духовно-нравственное состояние подвластных. В этой связи неизбежно возникал базовый вопрос: кто является земным судьей для самого христианского государя? Кто вправе, не отступая от церковного канона, оценивать поведение, дела, намерения Христианского Царя, давать ему нравственную, а то и политическую оценку?

Патриарх Никон считал, что таковым должен быть Первоиерарх, которому приписывалась роль не столько духовного наставника, но и поводыря вообще в делах государственных. Когда он добился от Царя Алексея Михайловича клятвы слушаться Предстоятеля «во всем», то возомнил, что без его согласия и одобрения Царь Православный не может, что называется, и шагу ступить. Он хотел добиться полного подчинения Царя своей воле, сделать его инструментом своих теократических представлений, желаний, намерений. Никон уверился, что он-то, Патриарх, настолько сведущ и благочестив, чуть ли не как ветхозаветные пророки, доносившие Глас Божий до царей израильских. Но он не был пророком и никто его в таком качестве никогда не воспринимал.

Все время ратуя за «укрепление веры», за очищение и укрепление обряда, за возвращение «к истинным», «греческим истокам» Веры Христовой, Никон или не сумел, или не захотел разглядеть подлинную традицию, существовавшую в Империи Константина Великого почти тысячу лет и ставшую и фактически, и теоретически церковным каноном.

В Империи ромеев никогда Патриарх не брал на себя роль высшего судьи и поводыря в делах государственных, никто не выступал публично за приоритет Священства в Царстве. Существовал только один случай проявления яркой папоцеристской тенденции, связанный с Патриархом (1043–1058) Михаилом Керулларием, при котором, в 1054 году, произошло окончательное разделение Католической и Православной церквей.

Четыре Императора сменились при патриаршем служении Михаила Керуллария: Константин Мономах (1042–1054), Феодора (1055–1056), Михаил Стратиотик (1056–1057) и Исаак Комнин (1057–1059). Патриарх принимал живейшее участие во всех политических пертурбациях при Императорском дворе и даже инициировал свержение императора Михаила Стратиотика и благословил на власть нового Императора Исаака Комнина, которого вскоре вознамерился низложить. За свое самоуправство Патриарх был соборно извергнут из сана.

В литературе Патриарха Михаила даже иногда называли греческим «папой», имея в виду высочайшую самооценку патриаршего сана, которую он демонстрировал[83]. Как заключает современный пастырь-богослов, то, что Михаил «активно участвовал в перевороте, возведшем на Престол Исаака Комнина, не было необычным в Византии, но его инициатива низложения этого же Императора, сопровождавшаяся заявлениями о его праве низлагать царей и узурпацией одной из царских инсигний, были уникальны. Он был арестован и отдан на суд епископов»[84].

Патриарх Никон, насколько известно, не доходил до мысли свержения Царя. Но он страстно отстаивал приоритета духовной власти в Царстве, чем невольно оказывался в плену теократической католической идеи о превосходстве священства во всем и всегда. Это противоречило не только русской священнической традиции, но вообще всей канонической традиции Православия, где священство занимало определенное, но совершенно не тожественное Католичеству место. По точному определению знатока предмета, «если в Католической Церкви священник выступает от имени Бога, как лицо наделенное специальными полномочиями, то в Православной Церкви отпущение грехов осуществляется непосредственно самим Богом, а не от имени Бога — через священника, а не самим священником; можно сказать, что католический священник выступает как полномочный представитель Бога, а православный священник — как посредник между Богом и человеком»[85].

Никон последовательно обличал политику Царства, все государственные власти, весь аппарат управления, представителей которого называл «врагами Божии» и «дневными разбойниками», совершенно исключая из виду, что всех их назначал лично Государь, чем, вольно или невольно, но ставил под удар все государственное устроение[86].

Уместно еще раз повторить, что нет никаких указаний на то, что у Никона, даже в периоды его самого сильного «гневания» на Царя, которого обвинял в «неблагочестии», наличествовала мысль о свержении Алексея Михайловича. Нет, до подобного святотатственного предела он не доходил. Однако своим гипертрофированным самомнением он очень напоминал Михаила Керуллария; между этими двумя героями, несомненно, существовала идеологическая и психологическая близость.

Русские цари, как до них и Константинопольские василевсы, и по факту своих земных функций и по их восприятию окружающим миром, никак не могли быть «ведомыми». Повелитель Империи являлся Миропомазанником, т. е. прошел таинство, при котором ему были преподаны дары Святого Духа, потребные для управления страной. Помазание обычно включалось в состав сложного богослужебного коронационного чина[87]. Над каждым православным обряд миропомазания совершается лишь единожды, при крещении. И только Царь мог удостаиваться этой особой благодати Божией дважды. Таинство миропомазания сообщало Императору благодатные дары, потребные для несения царского служения, с прощением (забвением) всех до того совершенных грехов.

Исключительное место Императора в государственно-церковной системе требовало и особого обоснования. В Эпанагоге, сборнике законодательных актов, составленном в конце IX века от имени Императора (867–886) Василия I, ясно выражена идея церковно-государственного союза. «Император есть законное начальство, благо всех подданных, которых награждает и наказывает без пристрастия. Его задача делать добро. Он должен приводить в действие все предписания Священного Писания, постановления семи Вселенских соборов и гражданские законы».

В свою очередь, призвание Патриарха состояло «в заботе о спасении душ, которые ему вверены. Ему принадлежит право учительства и безбоязненной защиты Истины и веры перед Императором. Император и Патриарх, мирская власть и священство, относятся между собою, как тело и душа, необходимы для государственного устройства точно так же, как тело и душа в живом человеке»[88].

Патриаршая власть впервые трактовалась как дополняющая императорскую. Знаменательно, что Эпанагога была переведена на русский язык при Алексее Михайловиче и Патриарх Никон не мог не знать это собрание государственно-церковных нормативных актов Греческого Царства. Однако он умел «не замечать» того, что не соответствовало его личным представлениям.

В равной степени он оставлял без внимания и обретения русской пастырско-богословской мысли, которая развивалась как раз в традиционном русле греко-имперских законоположений. Замечательный пастырь и богослов Преподобный Иосиф Волоцкий (1440–1515) в своем трактате «Просветитель», в полном соответствии с греко-ромейской традицией, трактовал духовное призвание Царя.

«Цари и князья должны всячески заботиться о благочестии и охранять своих подданных от треволнения душевного и телесного. Так, у солнца свое дело: освещать живущих на земле, а у Царя — свое: заботиться о всех своих подданных. Получив от Бога царский скипетр, следи за тем, как угождаешь Давшему его тебе, ведь ты ответишь Богу не только за себя: если другие творят зло, то ты, давший им волю, будешь отвечать перед Богом. Ибо царь естеством подобен всем людям, властью же подобен Богу Всевышнему»[89].

Никон не мог не знать творение Преподобного Иосифа, прославленного в лике Угодника Божия еще в 1579 году. Его «Просветитель» был широко известен, он находился во многих частных домашних и монастырских собраниях»; его изучали великие князья, цари, «грамотеи», «книжники» как и простые иноки из самых дальних обителей. Никон не принял к сведению умозаключения Иосифа, потому что они противоречили его собственной мировоззренческой установке о приоритете Священства в Царстве.

Очень важный ритуальный момент, раскрывающий место Монарха в церковном священнодействии, появляется на Руси при Алексее Михайловиче. Он касался формы и места причастия Самодержца. Как то когда-то было в Империи Ромеев — в Константинополе, Русский Царь начинал причащаться в алтаре по чину священнослужителей. Как писал очевидец, посол Римского Императора барон Августин Мейерберг: «Если Царь изволит приобщаться, то, сняв с себя венец, подходит к жертвеннику (престолу), чего не дозволяется никому из прочих. Они (все прочие) подходят только к порогу средних дверей (Царским Вратам), где встречает их священник и приобщает»[90].

Подробное описание царского причастия содержится в описании патриаршей службы в Успенском соборе за 1667 год. Тогда в Москве находились два Восточных патриарха: Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. «Апреля в 4 день, в великий четверток, Божественную литургию в соборной церкви служили все три патриарха; [91]в то время Великий Государь причащался Пречистого тела и Пречистой Крови Христа Бога нашего в алтаре, по прежнему обычаю, у престола от рук вселенских патриархов: Пречистое Тело подавал ему святейший Патриарх Паисий — папа и Патриарх Александрийский, Пречистую Кровь Христа Бога нашего подал Макарий Патриарх Антиохийский, дору (дарохранительницу. — А. Б.) святейший Иоасаф Патриарх Московский»[92].

Идею гармонического соотношения двух устроений Божиих — Царства и Священства — сформулировал Святой Император Юстиниан еще в VI веке. В широко известной преамбуле к Шестой новелле Юстиниан заключал. «Священство и Царство — два великих дара, данных Божеским человеколюбием. Первое служит Божественному, второе правит человеческим и печется о нем; но оба они происходят из одного начала и оба украшают человеческую жизнь. Поэтому для царей не может быть большей пользы, как о чести иереев, потому что те непрестанно молят Бога о них. Ибо если священство во всех отношениях безупречно и обращается к Богу с полным чистосердечием, а Царская власть правильно и достойным образом устраивает государство, тогда образуется некая добрая гармония («симфония»), которая может доставить человеческому роду всякую пользу».

Формулировки Юстиниана давно стали постулатом для христианской богословской мысли. Все, независимо от конкретной церковной юрисдикции, признают идеи, высказанные полторы тысячи лет «Императором ромеев». Их иногда называют «симфоническим учением», хотя, если быть буквально точным, собственно «учения» или «теории» тут нет. Есть безупречная нравственно-установочная формула, совершенная, как и любое идеальное теоретическое построение, но столь же недосягаемое для предметного воплощения, как и все идеальное.

Современный исследователь очень верно замечает, что у Юстиниана речь идет не об отождествлении Священства и Церкви, подмена столь популярная у апологетов папорезаризма, т. е. у папистов (католиков). Слово «Церковь» вообще отсутствует в его построении. Юстиниан понимал под «Церковью» не Священство, а «все человечество. Святой Юстиниан говорит о дарах Божиих не Церкви, но человечеству, и, таким образом, соотношение Царства и Священства вовсе не понимается как соотношение государства и Церкви, а как соотношение властей внутри Церкви-человечества»[93]. Это — принципиальное смысловое пояснение.

Юстиниан в своей «теории симфонии» говорил не о соотношении двух разноименных структур; он не выстраивал «отношения» между Царством и Священством. Он утверждал диспозиционное соотношение двух служений в едином церковно-государственном организме. Подобное намерение возникло не на пустом месте.

Уже в конце V века римские епископы («папы») начинают утверждать свой вселенский приоритет над всеми властями и духовными и светскими, в том числе и над мировой императорской властью. Римские папы Геласий (492–496) и Симмах (498–514)[94] постулировали принцип независимости церковной власти от светской, ставя священство выше императорской власти, так как оно «ближе к Богу». Святой же Юстиниан провозгласил идею «согласия», понимая ее именно как служение Богу двух установлений. Конечно же, ему, как Императору, и в голову не могла прийти мысль о подчинении императорской власти священнической и не исключительно в церковных делах, а как бы «вообще».

«Священство» нередко понимается как иерархия. Подобной тавтологие следует пользоваться с большой осторожностью. Потому что, как справедливо было сказано, что «Церковь заключается не в одной иерархии, а во всех верующих. Не только Император, а всякий мирянин, по самому состоянию членом Церкви, имеет известное право и учительства, и истолкования веры, и охранения истиной веры, и в идее до известной степени представляет носителя Церковной власти. Тем более эти права принадлежат Православному Царю, «Божию избраннику», старшему сыну Церкви»[95].

Император как верховный блюститель государства имел безусловное властное превосходство во всех государственных делах, в том числе и касающихся дел церковного управления. Он созывал соборы и нередко председательствовал на них, утверждал их решения, придавая им силу имперского закона, выступал неоспариваемым арбитром в тех случаях, когда возникали внутрицерковные «нестроения», принимал непосредственное участие в формулировании вероисповедных догматов. От его воли напрямую зависело назначение и утверждение в должностях священнослужителей, в первую очередь высших степеней, включая и Патриарха.

При столь огромных властных прерогативах было бы наивно полагать, что Константинопольские императоры-василевсы всегда и во всем вершили только правое дело и, так сказать, блистали благочестием. Римская Христианская Империя, возникшая при Первом христианском Императоре Константине Великом, существовала более тысячи лет и исчезла с гибелью последнего святого Императора Константина XI Палеолога (1453 год). За это время около ста фигур выступали повелителями Империи ромеев.

В их числе были великие подвижники Веры Христовой, но и отступники, и клятвопреступники, и просто авантюристы. Некоторые, считая себя «непогрешимыми», беззастенчиво попирали суверенные права Церкви, назначали на церковные должности различных недостойных и случайных лиц и даже собирали «разбойничьи» соборы, стараясь подчинить Церковь целиком своей воле и прихотям. Подобные цезарепапистские тенденции имели место в истории Второго Рима, но они никогда не являлись долговременными и никогда не признавались церковным сообществом нормой.

Проходило какое-то время после очередной «эпохи затмения», и Церковь — Дом Бога Живого — совместными усилиями, власти, мирян, священства и монашества избавлялась от скверны. Восстанавливалась вероисповедная традиция, базирующая на Писании, Предании, решениях Вселенских соборов. Империя ромеев «представляла редкий пример государства, за все свое существование ни разу не переменившего избранный раз принцип власти. Этому она обязана той религиозной основе, которая освящала эту власть и ставила ее в неразрывный союз с народной церковью»[96].

Русская традиция властивосприятия, во след за ромейской, являлась отражением мистического понимания истории, что для воцерковленного сознания — естественно и неизбежно. «Если смысл истории — запредельный (подготовка к Царству Божию), то самый процесс истории, хотя и связан с ним, но связан непостижимо для человеческого ума. Царская власть и есть та точка, в которой происходит встреча исторического бытия с волей Божией»[97].

Возвеличивание церковными деятелями Царской власти в русском духовом контексте не было какой-то умозрительной «утопией», а Русскую Церковь никак нельзя обвинять в «сервильности». Церковные круги сами формировали царекратическую идею, перенимая постулаты греко-ромейского имперского теоретического и практического наследия…

Царь Алексей Михайлович короновался на Царство в воскресенье 28 сентября 1645 года по древнему «цареградскому чину». Вся процедура «венчания на Царство» была обставлена куда величественней и пышней, чем при короновании его отца, Царя Михаила Федоровича, состоявшемся в Успенском соборе 11 июля 1613 года. Тогда страна была разорена, да и не все захватчики были еще изгнаны за пределы Царства. Существовало и еще одно важное отличие. В 1613 году церковным обрядом венчания Царя Михаила руководил Митрополит Казанский и Свияжский Ефрем, так как законного Патриарха в тот момент на Руси не существовало.

В 1645 году все выглядело иначе: Русь укрепилась, рубежи надежно защищены, и коронация должна была продемонстрировать не только мистический акт венчания с Россией правителя, но мощь и силу Русского Царства. Здравствовал и Патриарх Московский и всея Руси (1642–1652) Иосиф, который фактически и руководил церемонией.

С наступлением дня коронации — 28 сентября 1645 года, с раннего утра, по повелению Патриарха Иосифа, на всю Москву благовестил самый большой колокол на колокольне Ивана Великого в Кремле, называемый Реут[98]. Затем зазвучали другие колокола, и этот «малиновый звон», этот колокольный перелив не прекращался до самого вечера.

В Успенском соборе под руководством и контролем Патриарха шли приготовления к великому событию. Некоторые штрихи убранства Успенского собора описывает в своих записках Адам Олеарий. «В церкви устроен высокий помост в три ступени высотою, выстланный дорогими коврами[99]. На нем стояли три стула (кресла), покрытые золотою парчою: один для Великого князя, другой — для Патриарха, а на третьем лежит Шапка (Мономаха), осыпанная великолепными драгоценными камнями и крупным жемчугом; вверху у нее кисть, к которой прикреплена золотая корона с алмазами[100]. Рядом с этой шапкой лежит и великолепная одежда из золотой парчи, повсюду кругом осыпанная жемчугом и драгоценными камнями и подбитая очень черными соболями»[101].

Когда в главном соборе России все было приуготовлено, то специальный представитель отправился в Царский дворец и уведомил о том Самодержца. После этого Алексей Михайлович отравился из Царского терема в Успенский собор, тем же путем, которым следовали на коронацию все Государи до Последнего Самодержца Николая II включительно, венчавшего на Царство в 1896 году.

Возглавлял шествие по красной ковровой дорожке от Красного крыльца именитый боярин Василий Петрович Шереметев (1585–1659) [102], под надзором которого в Успенский собор переносились важнейшие реликвии и регалии: Животворящий Крест Господень, Царский венец, Скипетр, Держава, Большая Государственная Печать, бармы, и трон («царский стул»)[103]. Рядом с Шереметевым следовал царский духовник и протопоп Благовещенского собора Стефан Вонифатьев, кропивший путь святой водой. Двуединство указанных лиц как бы символизировало неразрывность государственного и священнического начал в русской жизни. Затем следовал Царь и свита в самых дорогих облачениях, блиставших золотом и дорогими камнями.

Как говорилось в описании церемонии, «бысть тогда и всенародно многое множество православных христиан и иноземцев, которые ему, Великому Государю, служат в холопстве, и окрестных великих государств всякие люди, их не было числа, все предстояли со страхом и трепетом, каждый на своем месте, славящие Бога о таком превеликом деле, видя такое царское чудное происхождение»[104].

По обеим сторонам процессии стояли рядами стрельцы, охранявшие путь и «наблюдавшие, чтобы кто-нибудь не перешел его». Народу собралось в Кремле видимо-невидимо, можно было сказать, что «вся Москва» была тут.

Самое важное действие развернулось в Успенском соборе. После молебствия состоялось возложение на Царя регалий. По распоряжению Патриарха архимандриты и игумены взяли Царский Венец, или Шапку Мономаха на золотом блюде, передали ее архиепископам, которые, в свою очередь, поднесли блюдо Патриарху. Первоиерарх перекрестил Венец, затем благослови Царя крестом и, произнеся «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», возложил его на голову Алексея Михайловича. Потом Патриарху поднесли Скипетр и Державу, или «яблоко владомое», которые тот передал Царю: Скипетр взял в правую руку, а Державу — в левую, при этом Патриарх произнес напутственное слово. Затем началась процедура благословения со стороны митрополитов и архиепископов, которые по одному подходили к Царю, осеняли его Крестным Знамением и целовали руку. Самодержец отвечал каждому поклоном. Далее зазвучала сугубая ектенья «Помилуй нас Боже» с возглашением здравия Царю и Великому князю Алексею.

Началась литургия, по окончании которой Патриарх распорядился привести Царя к миропомазанию, которое совершалось на солее у алтарных Царских врат, где был постелен новый дорогой ковер. После того как коронующийся приложился к алтарным иконам и вернулся к вратам, Патриарх совершил миропомазание на челе, ушах, на бороде, шее, руках, плечах, произнося каждый раз: «Печать и дар Святого Духа, аминь». Драгоценное миро держал Митрополит (1635–1649) Новгородский Аффоний, и, согласно традиции, миропомазанный не имел права восемь дней омывать мест помазанных.

После миропомазания Царю положили под ноги еще один ковер, золототканый, стоя на котором он причащался. Литургия подходила к концу, а праздник венчания на царство продолжался: Алексей Михайлович пригласил Патриарха и духовенство во дворец «хлеб есть». Из Успенского собора Царь вышел в полном государевом облачении со скипетром и державой в руках. Боярин Н. И. Романов (1607–1654)[105], двоюродный дядя Царя, трижды осыпал его золотыми монетами. Этот древний русский обычай символизировал пожелание богатства и благополучия. Венценосный Самодержец прошел по расстеленному красному сукну в Архангельский собор поклониться могилам отца и других московских царей и великих князей. Затем зашел в домовую церковь русских царей — Благовещенский собор.

Всякий раз при выходе из храмов Царя осыпали золотыми монетами. Наконец, Алексей Михайлович через Красное крыльцо вернулся во дворец. Народ, ожидавший на Соборной площади окончания церемонии, кинулся в Успенский собор, чтобы, по традиции, оторвать на память кусочек ткани, покрывавшей царское, т. н. чертежное место.

Первый день коронационных торжеств завершался праздничным обедом в Грановитой палате. Царь, сняв с себя парадные одежды, сидел с Патриархом за отдельным столом. По левую руку от Царя был накрыт стол для духовенства, по правую — для бояр. На следующий день бояре, дворяне и другие сословия поздравляли Царя и подносили ему разнообразные подарки: атласы, бархаты, соболя, серебряную посуду, хлеба. Празднества по случаю венчания на царство продолжались несколько дней и сопровождались колокольными звонами, обильным угощением, щедрой раздачей милостыни.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.