Бамут

Если есть место в Чечне, где стоит попытаться отыскать обиду на Россию и отсутствие лояльности, то это расположенное на границе с Ингушетией село Бамут, разрушенное дважды полностью — и в первую чеченскую, и во вторую.

Я бывал здесь несколько раз в 1996 году. Тогда ещё, насколько я помню, часть села оставалась целой. Бамут стал символом дудаевского сопротивления. Федеральные войска не могли овладеть им в течение нескольких месяцев. Заняв позиции на прилегающих сопках, боевики держали оборону так долго и так упорно, что название населённого пункта стало восприниматься как имя легендарной неприступной крепости.

Мы заглянули в сельскую администрацию, которая оказалась аккуратным, но совсем небольшим строением, где в крохотном кабинете, обогреваемом так называемой дуйкой, обнаружили исполняющего обязанности главы Басхана Джоколаева. До войны в Бамуте, говорит он, проживало около 6000 человек, количество хозяйств (читай: домостроений) составляло 1872. На сегодняшний день население Бамута — это 400 человек. По итогам двух войн ни одного целого дома в селе не осталось. И сегодня и на въезде, и вглубь вдоль улиц теснятся руины, от вида которых появляется стойкое ощущение, что война здесь шла ещё вчера.

Бамут отстраивается постепенно. Начали его восстанавливать в 2006 году, и с тех пор построено или отремонтировано 180 домов. Я произвожу нехитрый подсчёт: за 10 лет 10 процентов от предвоенной численности. Значит, для того, чтобы вернуться к значениям мирного времени, потребуется ещё 90 лет. Делюсь своими сомнительными соображениями с Басханом Джоколаевым.

Он, как и ожидалось, со мной не согласен. Очень многие жители, покинувшие село, уже давно обосновались на новых местах — кто в Чечне, кто в Ингушетии. Они не планируют возвращаться. Дома строятся и восстанавливаются с учётом количества людей, которые стремятся и дальше жить в Бамуте. Таких тоже немало — они продолжают ютиться в центрах временного содержания, где условия жизни очень далеки от идеальных.

— Да вот хотя бы школа, она рассчитана на 340 мест, а в ней пока 84 ученика, — говорит Басхан. — Поехали.

Школа и впрямь производит сильное впечатление. Современное, как с иголочки, здание, широкие коридоры, просторные классы. Правда, из-за малого количества учеников в её пространствах держится отчётливый привкус послевоенного сиротства.

Директор школы Лиза Мержуева водит нас по классам, всё время что-то рассказывает, захлёбываясь словами, — то о школьной программе, то о выпускниках, поступивших в серьёзные вузы (стенд с их фотографиями украшает одну из стен), демонстрирует библиотеку и читательские формуляры (ученица 4-го класса читает учебник по российской стилистике) — очень узнаваемый типаж российского сельского учителя, всерьёз относящегося к тому, что он делает.

— Луиза, — смиренно вопрошаю я, — для чего вам такая гигантская школа, когда у вас так мало детей?

Все улыбаются, понятно, что это необидная и весёлая провокация, молодая женщина, подыгрывая, нарочито возмущается и широкими мазками рисует перспективы прекрасного завтра, в котором одной школы для Бамута будет мало.

Заходим на пару уроков и, пока оператор снимает детей, вслушиваемся в происходящее. Я замечаю, что речь маленьких чеченцев стала намного меньше акцентированной, русская речь звучит чисто и правильно.

Мы хотим попасть ещё куда-нибудь, но на дороге нас перехватывает машина, из которой выходят два чеченца лет под 60.

— Бабицкий, — спрашивает один из них, — меня не помнишь?

Я вглядываюсь, но нет, память молчит.

— Нам сказали, что журналисты приехали, мы решили посмотреть, кто такие, и сразу тебя узнали. Мы виделись в ставке Дудаева в первую войну.

Новые старые знакомые везут нас на окраину села к лесному массиву, где мы выходим из машины и километр идём по тому, что они называют пробитой дорогой — это значит, что лесной непролазный грунт просто проутюжил трактор. Они приводят нас к памятнику погибшим пограничникам. В 1996-м пятерых солдат-срочников похитили в Ингушетии боевики, привезли в Бамут и расстреляли. Пограничники установили в память о них стелу со звездой.

— Никто ни разу даже не подумал осквернить этот обелиск, — торопливо, перебивая друг друга, говорят бывшие дудаевцы, — мальчишки здесь летом купаются, люди приходят отдохнуть, шашлыки пожарить, а всё в целости-сохранности.

Почему они хотят сказать нам именно это? А просто таким способом нам пытаются объяснить, что они нам свои, и мальчишки наши — ваши, любители шашлыков — ваши, все 400 жителей села — тоже. Я спрашиваю людей, когда-то воевавших против России, повторится ли то, что было, не двинутся ли вновь чеченцы на поиски своего отдельного от российского жития, не дремлет ли под спудом жажда независимости.

Ни в коем случае, отвечают. Никто больше не захочет пережить всего ужаса войны, смерти десятков тысяч близких и неблизких, распада собственного уклада и всех основ жизни, собственного превращения в одичавших, потерявших разум и человечность существ. Хотите верьте, хотите нет: два немолодых мужика не врали, ни на грамм не слукавили. Они именно так думали, вглядываясь во внезапно подступившее из прошлого небытие. В этом я потом убедился окончательно, встречаясь, говоря с другими людьми. Таков, как мне кажется, общий настрой в чеченском обществе.

По дороге в Грозный мы прихватили с собой старика, который пытается сам восстанавливать свой разрушенный дом в Бамуте. Он всю жизнь проработал водителем и вспоминал по пути советские времена, которые, видимо, считал самым счастливым периодом своей жизни. Таким образом к пространству двух войн и новейшей кадыровской истории республики вдруг добавилось советское прошлое тогда ещё Чечено-Ингушетии, и мне вдруг стало ясно: чеченское время линейно — выплывая из России, оно туда же и возвращается.