Еще про любовь

Вернувшись в Москву, Миша узнал, что его учитель, Р.Ю. Поллак, уехал из Советской России в Германию. В письмах он звал Мишу к себе, но тот предпочел остаться. Занятия в консерватории возобновились уже с новым преподавателем, который оказался приверженцем другой, нежели Поллак, системы обучения. Он стал менять Мише постановку руки. Миша мучился. Кроме трудностей с учебой и обычных для всех тогда мытарств, его не оставляли воспоминания о потерянной любви. Уже в Москве он опять пишет о ней стихи.

Не надо сна. Я знаю и во сне,

Что память злей и мстительней, чем коршун.

Мне слишком больно думать о тебе,

Но позабыть еще больней и горше.

И на столе всегда передо мной

Как образ – море, Ай-Тодор и скалы.

А ты нашла ли новый берег твой,

88 Нашла ли то, что так давно искала?

Мы нынче все развеяны судьбой

По всей земле, как семена на пашне.

Прости, мой друг, я и теперь с тобой

-Такой далекой, близкой и вчерашней.

Вот я стою, так крепко руки сжав…

Одно осталось – погасив желанья,

Готовить зелье из целебных трав

Для братского холодного свиданья.

Расставаясь, Соня попросила Мишу разыскать в Москве ее родственницу, Женю Лурье, которая в 1917 году приехала из Могилева учиться живописи. Миша подал запрос в адресный стол и вскоре познакомился с молодой художницей. Они оба любили музыку и поэзию. Она была умна, красива и талантлива – Миша не мог не влюбиться. Сам он спустя много лет писал:

Мы очень быстро и крепко подружились. Я стал часто бывать по вечерам в ее комнате в большом доме на Рождественском бульваре, я читал ей стихи, которые помнил в великом множестве – Блока, Ахматову и, конечно, Пастернака. В начале осени дядюшка мой стал устраивать в подмосковный санаторий на станции Пушкино мою сестру Нюту. Я нажал на него, и вместе с Нютой он устроил туда же и Женю. Время от времени я навещал их там. И однажды, когда мы с Женей сидели на скамейке в санаторном лесу, я прочитал ей два моих стихотворения (увы, далеко не блестящих), которые были посвящены ей. Одно из них «Портрет»:

Да, в сумерки яснее все улики.

В такие сумерки. И ясно в этот час:

Лишь на полотнах мастеров великих

Есть женщины, похожие на Вас.

Одни из тех, о ком столетья пели

И за кого на смерть, ликуя, шли,

На плаху шли и гибли на дуэли

Поэты и мечтатели земли.

Ах, все они давно лежат в могилах,

И только Вам – стучаться у дверей,

Чтобы искать своих родных и милых

В каталогах картинных галерей.

Когда я кончил, Женя как-то погрустнела и сказала ласково и непреклонно: «Миша, мы с вами останемся друзьями. Вы меня поняли?»

Я понял. И вскоре мы попрощались, я поехал в Москву.

Обратная дорога после этого разговора – еще одно стихотворение (по-моему, одно из лучших у Миши).

Эта боль – как туго затянутый пояс -

До конца, до последней петли.

По пригородам волочащийся поезд,

Пустые платформы, плетни.

И, врезан в тоску, и в вагонную давку,

И в небо – далеким крестом

Тот вечер, когда о судьбе моей справку

Мне выдал Адресный стол.

В залог, что с другою душой неразрывно,

Как рельсы, склепают, свинтят

Сообщники – Бог, захлебнувшийся в ливнях,

И дачный погромщик – Сентябрь.

Так надо, так, верно, кому-то угодно.

Чтоб день был дождем пропылен,

Чтоб лето казалось уже – земноводным

Седых, допотопных времен.

И плыли назад полустанки и поле,

Мосты, огороды в селе,

Чтоб кто-то – разбужен вагонным контролем

В агонии шарил билет.

Ищите! Ведь это душа моя – биться

По стеклам, по лавкам устав, —

Сдалась и с обратным билетом сонливца

Вскочила на встречный состав.

Вечер слезится в окне запотелом,

Вместе со мною роняя слова,

Захлебываясь падежами С Вами, о Вас, к Вам.

Нечего делать:

Подъезжаем. —

Москва.

О дальнейшем – по воспоминаниям Михаила Львовича с комментариями Евгения Борисовича Пастернака, сына поэта:

«…мы остались друзьями. Только теперь наши встречи происходили чаще у на,с в Банковском переулке. Женя очень подружилась с Шурой. А еще ей очень хотелось познакомиться с Борей, но их посещения как-то не совпадали по времени». (М.Ш.)

…Женя сделала портреты обоих братьев и часто вспоминала потом, что впервые увидела Борю на дне рождения Шуры Штиха. Пастернак читал тогда стихи, а Миша играл на скрипке. <…> Михаил Штих не запомнил первой встречи Жени с Пастернаком, ему запомнилось лишь нетерпение, с которым она потом стремилась увидеться с Борей. (Е.П.)

«И однажды, когда мы с ней были по какому-то делу на Никитской, я сообразил, что в соседнем переулке (он, кажется, тогда назывался Георгиевским) живет Боря. И мы решили наугад, экспромтом заглянуть к нему. Он был дома, был очень приветлив, мы долго и хорошо говорили с ним. Он пригласил еще приходить. И через некоторое время мы пришли опять. На этот раз я ушел раньше Жени, и она с Борей проводили меня до трамвая. И я как-то, почти машинально, попрощался с ними сразу двумя руками и вложил руку Жени в Борину. И Боря прогудел: «Как это у тебя хорошо получилось». Это было летом перед отъездом родителей Бориса Пастернака в Германию». (М.Ш.)

Пастернаки уезжали по инициативе младшей сестры Бориса – Жозефины. Она мечтала учиться философии, но в Московский университет ее не принимали из-за «неправильного» социального происхождения, пришедшего на смену национальному барьеру. Не знаю, что именно мешало ей стать студенткой: то, что ее отец – художник, или то, что он – профессор живописи?

Так или иначе, 18 сентября 1921 года старшие Пастернаки с дочерью Лидией уехали в Берлин. (Жозефина была там уже с июля.) Накануне вечером Штихи пришли прощаться. Миша с Борисом импровизировали дуэтом – скрипка с роялем – всю ночь. По словам Михаила Львовича, у них тогда возникло поразительное чувство мгновенного взаимопонимания. Прощаясь на вокзале, Леонид Осипович сказал: «Ну, прощай, Миша. Будь большим артистом и не женись рано».

Однако трудности, возникшие в связи со сменой преподавателей, увеличивались – зрелого музыканта, каким уже стал Михаил Штих, вредно переучивать. Вскоре он осознал, что начал играть хуже, это отмечали и знакомые профессиональные музыканты. Около 1923 года Миша понял, что на карьере солиста можно ставить крест, а быть оркестрантом он не хотел категорически. Михаил Львович еще долго играл на скрипке, но уже как любитель.

Большим артистом он не стал. А 24 января 1922 года официально зарегистрировали свой брак Евгения Лурье и Борис Пастернак.

Жест, которым Миша Штих сложил руки молодых людей, запомнил не только он. Думаю, что это его описал Борис Пастернак много лет спустя в «Докторе Живаго»: точно так же сложила руки Юры Живаго и Тони Громеко умирающая Анна Ивановна, Тонина мать.

Грустное повествование о перипетиях Мишиной жизни тех лет я хотел бы закончить еще одним его стихотворением 1921 года.

Б. Пастернаку

Крадучись дремотой тихою,

Ночь звенит, растет и пухнет,

Оттого, что мерно тикают

За стеной часы на кухне.

Тише! Слышишь? – дышат. – Кто теперь

Кроме нас с тобою? – Полно!

– Это просто шепчет оттепель,

Это просто дышит полночь.

Это Жизнь твоя, как пленница,

Спутав всех – чужих и присных,

Рвется со страниц и пенится,

И течет из Песен в письмах.

Что сказал ты, что замалчивал -

Словно век мы с ним дружили.

Ведь твоя Сестра мне – мачеха,

Разве мы совсем чужие?

Вдохновенье. – Буря, Иматра.

Рвали ворот, как ошейник,

Но зато каким сантиметром

Вымерить опустошенье?

И каких друзей по отчеству

Звать: «Спасите! Будьте добры!»

Вся земля, в груди ворочаясь,

Рвется вон, ломает ребра.

Так всегда. И как же иначе?

Счастье пусть других покоит. -

Если Бог мой в муках вынянчен,

Разве мучиться не стоит?

…Черной, клейкою мастикою

Липнет ночь. Сознанье тухнет

Оттого, что мерно тикают

За стеной часы на кухне.

Спи. А там рассвет завозится

В груде блюдец и тарелок.

Спи. – Тебе ль считать, заботиться,

Что горит, и что сгорело?!