Глава 8 «Ваша дочь погибла за Родину. Хоронить ее нам не пришлось…»

8 апреля 1944 года 4-й Украинский фронт начал штурм Крыма со стороны Сиваша и Перекопа. 46-й гвардейский ночной бомбардировочный полк, единственный в советских ВВС состоявший полностью из женщин, бомбил немцев в Керчи. 9 апреля, за два дня до освобождения города, полк потерял молодую летчицу Пану Прокопьеву и ее штурмана — в ту ночь с Паной вылетела штурман полка Женя Руднева. Женя была очень опытным штурманом: этот вылет для Паны Прокопьевой был десятым, для Жени — 645-м. Руднева, неизменно требовательная и к себе и к другим, считала своим долгом подниматься в небо со всеми начинающими летчицами.

Привыкшие за два года к потерям подруг, однополчанки Женю оплакивали так, как, наверное, никого еще не оплакивали. Для 46-го гвардейского полка ночных бомбардировщиков 4-й воздушной армии эта потеря была одной из самых болезненных за всю войну. Перед Женей, мечтательницей, знавшей бесчисленное количество сказок, дотошным штурманом, бесстрашным и верным товарищем, в полку благоговели.

Самолет Прокопьевой не вернулся с бомбежки в районе поселка Булганак под Керчью. Когда освободили Керчь, Женю и Пану безрезультатно искали, и через три месяца комиссар полка Евдокия Рачкевич написала родителям Паны: «Ваша дочь погибла за Родину. Хоронить ее нам не пришлось. Она сгорела вместе с Женей Рудневой, и ветер развеял их пепел»[211].

Это было не так. Самолет упал в центре Керчи, и девушек нашли и похоронили жители города. Обгорелое тело Паны, на котором хорошо сохранились солдатские сапоги, приняли за труп мужчины и похоронили в братской могиле. Тело Жени выбросило из самолета, так что оно обгорело меньше. Местные люди похоронили ее в городском парке, написав на могильной дощечке: «Здесь похоронена неизвестная летчица». Об этом однополчане узнали лишь в 1966 году, когда могилы нашла комиссар Рачкевич.

570-й стрелковый полк покинул Аджимушкайские каменоломни 10 марта. Зина Галифастова написала матери в Армавир: «Вчера наша армия перешла в наступление. Мы, девочки, шли со своим полком. Сильные были бои. Фашисты отчаянно сопротивлялись. Иногда ляжешь на землю и нельзя поднять головы… Знаешь, за тобой и рядом — друзья бегут. Мы прорвали очень сильные укрепления немцев и ворвались в Керчь. Теперь, милая мамочка, гоним извергов дальше, к Севастополю. Счастлива тебе сообщить, что в этом бою никого из моих подруг-снайперов не убило и даже не ранило. Нам для снайперского взвода дали автомашину. Теперь мы не пешком будем догонять фрицев, а на машине…»[212]

227-я стрелковая дивизия вошла в состав Приморской армии второго формирования: первая, в которой служила Людмила Павличенко, почти полностью попала в плен или погибла в Севастополе в 1942 году. Дивизия, а с ней снайперский взвод, начала наступление на Керчь в ночь на 11 апреля. К утру город был освобожден. Советские солдаты, оказавшись среди руин, не встретили там мирного населения: из ста тысяч в городе осталось всего человек тридцать. Много погибло, всех остальных немцы выселили из города. От Керчи — до войны большого, зеленого города — ничего не осталось. Один из участников освобождения города написал в письме: «Немного впечатлений: Ночь. Переправа… и под ногами Крым. Всюду изуродованная разбитая техника: танки, орудия, автомашины… Вот и ворота Крыма — Керчь. Вернее, то, что называлось Керчью. Груды развалин — следы этих сволочей со свастикой»[213]. Настало время освободить Крым, и появились ресурсы для этого. Хотя из-за быстрого наступления других фронтов его освобождение уже не имело огромного стратегического значения, оно стало бы серьезнейшим ударом для немецкой стороны, в том числе и моральным.

11 апреля Приморская армия прорвала укрепления Турецкого вала на Перекопском перешейке и подошла к Ак-Монайским каменоломням, где немцы построили еще одну линию укреплений. На следующий день взяли Феодосию. Там снайперов нашла вернувшаяся из госпиталя после ранения в горло Галя Колдеева. Медсестре Жене Грунской она привезла газету, в которой было опубликовано письмо Жени в родную 36-ю школу. «Кончится война, — писала Женя, — сяду за парту и буду наверстывать упущенное. А вам, девочки, желаю успеха в учебе, чтобы стать хорошими специалистами…»[214]

Зина Галифастова писала домой: «Скоро услышите о полном освобождении Крыма!..»[215] После Феодосии Приморская армия освободила город Старый Крым и двигалась дальше, к Севастополю. В горах шли дожди, дороги развезло. Грузовичок часто приходилось толкать.

17-я немецкая армия отступала по направлению к Севастополю, откуда должна была быть эвакуирована по морю. Хотя Гитлер подтвердил приказ об обороне Крыма и отклонил предложения об эвакуации, план эвакуации войск из Севастополя существовал. В последнем варианте, подписанном в апреле 1944 года, этот план получил название «Адлер». В течение 6–7 дней предполагалось отвести войска из всех секторов полуострова в укрепленный район Севастополя, откуда они будут эвакуированы транспортными судами. В Севастополе построили еще линию оборонительных сооружений с противотанковыми рвами, чтобы задержать преследующие танковые соединения. Немецкое командование на полуострове считало, что сможет продержаться в Севастополе три недели — тогда 17-я армия будет спасена.

Грузовик, без сомнения, пригодился снайперскому взводу: с 12 апреля и до 16-го Отдельная Приморская армия только и делала, что преследовала немецкие и румынские части, в панике бежавшие к Севастополю. По мере приближения к Севастопольскому укрепрайону сопротивление немцев усиливалось. 16-го преследование закончилось: Приморская армия остановилась на ближних подступах к Севастополю. Предстоял штурм города.

12 апреля Гитлер отдал безумный приказ оборонять Севастополь до последнего (впоследствии смягченный: войскам требовалось продержаться там 8-10 недель). 24-го эвакуация полностью прекратилась. В укрепрайоне осталось 55 тысяч немецких военных, которым не оставили выбора, кроме как погибнуть здесь или сдаться в плен.

18 апреля после больших боев Отдельная Приморская армия взяла Балаклаву, небольшой город на подступах к Севастополю. Теперь путь к городу преграждала только горная цепь.

Сапун-гора — сплошные мощные минные поля из противотанковых и противопехотных мин, траншеи глубиной до двух метров, проволочные заграждения в 3–5 рядов. В траншеях через каждые 25–30 метров были подготовлены площадки для пулеметов, через каждые 150–200 метров — доты и дзоты. Горная цепь в сочетании с инженерными сооружениями делала рубеж практически неприступным.

«Не успел оглянуться, вот она — Сапун-гора, — вспоминал принимавший участие в штурме Иван Яковлевич Шпак. — Там, конечно, густо они понаделали всякого разного: дзоты, доты, траншеи, норы какие-то…»[216] Несколько дней, в ожидании наступления на Сапун-гору, снайперы занимались своей работой, подкарауливая немцев на укрепленной линии. Снимали пулеметчиков, наблюдателей, офицеров, простых солдат. Нине Коваленко удалось застрелить немецкого снайпера, принесшего немало бед[217]. Ночью они стреляли наугад по вспышкам из пулеметных гнезд, чтобы держать немцев в напряжении[218]. Все вокруг них было изрыто воронками, над сопками висел пороховой дым.

Немецкую оборону прорвали 7 мая. Мощная артподготовка, длившаяся полтора часа, и танки, бившие по немецким укреплениям прямой наводкой, «выковыряли из нор» часть защитников горной цепи. Мария Филипповна Иващенко, в тот день штурмовавшая Сапун-гору с артиллерийским полком, где служила связисткой, вспоминала, что «штурм оказался очень страшным. Немцы сильно укрепились, а ведь Сапун-гора тогда была абсолютно голой, ни деревца, ни веточки. Пехота вроде атаковала, а немецкие позиции, казалось бы стертые с лица земли нашей артиллерией и авиацией, внезапно оживали и кидали на головы наших молодых ребят стальной ливень из пуль и мин»[219]. Пехоту, которую поддерживала часть Иващенко, нещадно выбил огонь, и девушке было очень жалко солдат, особенно совсем молодых местных ребят, только что призванных и обученных за несколько дней.

Девятнадцатилетний минометчик, поэт Эдуард Асадов в тот день на Сапун-горе был тяжело ранен и ослеп. Позже он написал, что в севастопольском аду удача отвернулась, его «счастливая звезда» забыла о нем:

И в том бою, когда земля горела

И Севастополь затянула мгла,

Ты, видимо, меня не разглядела

И уберечь от горя не смогла[220].

Рано утром 7 мая взвод девушек-снайперов перемешался с наступающими солдатами. «В воздухе свистели мины и осколки»[221], — вспоминала Нина Коваленко, бывшая студентка Краснодарского педучилища, в войну — командир отделения девушек-снайперов. Катя Передера, размышляя позже о произошедшей беде, удивлялась, как все девчонки, двинувшись вперед, тут же потеряли друг друга из виду: она оказалась вместе с Женей, рядом были ребята-автоматчики. Заметив девушек, солдаты стали орать им, чтобы шли обратно. Вокруг был редкий кустарник, в нем не спрячешься от огня немцев, отстреливавшихся сверху[222].

«Куда вы лезете! — крикнул кто-то. — Прячьтесь!» Они и сами видели, что надо залечь и переждать огонь. Советские солдаты вокруг них уже не двигались вперед, «все там катились вниз», вспоминала Передера.

Девушки увидели неглубокую воронку от артиллерийского снаряда, в которую можно было спрятаться. Катя оставила винтовку наверху у края воронки, и сначала разнесло винтовку.

Женю ранило, когда она вползала в воронку. Она «поникла сразу», но успела попросить Катю: «Перевяжи меня!» Пуля попала в сердце, но Женя еще пару минут была жива. Тут же ранили и Катю, пока она еще не успела полностью залезть в воронку — «ноги торчали наружу». По ним, конечно, стрелял немецкий снайпер, использовавший разрывные пули. Такими пулями пользовались и они. Катя почувствовала страшный удар, «как будто сильно-сильно по ногам палкой ударили». Нога с наполовину сорванным сапогом превратилась внизу в страшное месиво. Катя достала перевязочный пакет и хотела перевязывать Женю, но так и не перевязала. Только, превозмогая страшную слабость, развернула пакет, как увидела, что Жене уже не поможешь. Где-то рядом должна была быть медсестра Женя Грунская из их взвода, но Катя понимала, что некогда ждать помощи. Надо, пока не потеряла слишком много крови, ползти вниз — иначе умрет или добьет немецкий снайпер.

Она поползла, дважды по дороге потеряв сознание, и сама доползла вниз. Только там ее положили на носилки и унесли в убежище. «Где Женя?» — спросил кто-то, и Катя сказала, что Жени больше нет.

Потом, скитаясь по госпиталям, и после войны Катя все думала о Жене. Что стало с ее телом? Похоронил ли кто-то Женю, запомнят ли люди то место, где она похоронена? Будет ли куда прийти матери? Позже она узнала, что Женя похоронена в братской могиле на Сапун-горе. Там же лежит и еще одна Катина боевая подруга, медсестра Женя Грунская, которая погибла в том же бою.

Разрывная пуля раздробила Кате пятку, и она целый год провела в госпиталях. В августе 1944 года, сменив два госпиталя, она ехала в третий. Дела шли не блестяще: нога заживала плохо, предстояли еще операции. Кормили в госпиталях ужасно, болеутоляющих не было, но вокруг были люди, которые страдали гораздо больше, чем Катя. Она уже решила, что после войны пойдет учиться на врача. Ее мучила тоска по дому и по маме. И вдруг в августе перемещение в очередной госпиталь — многодневное путешествие в санитарном поезде, то тихо ехавшем, то сутки стоявшем на какой-нибудь станции, — неожиданно приблизило ее к дому.

«Это же Кавказская!» — вскрикнула она, проснувшись утром на станции и выглянув в окно. Здание станции выглядело не лучшим образом, но Катя сразу узнала ее. Здесь был ее дом. «Ой, Кавказская! Мама моя здесь!»[223] — закричала она, и кто-то из ходячих раненых позвал к окну местных женщин — их много встречало поезда с ранеными в надежде найти сыновей и мужей. «Скажите адрес, мы сходим», — вызвался кто-то из них. И, когда Катя сказала (мама жила в двух или трех километрах от вокзала), две женщины со всех ног побежали туда. Матери, как назло, не оказалось дома, и эти совершенно незнакомые женщины кинулись ее искать в другом месте, про которое сказала соседка. Катя просила, чтобы мама принесла квашеной капусты, цветов и сала: этого ей больше всего не хватало на фронте и теперь, в госпиталях. Она смотрела в окно и ждала, ждала. Неужели сейчас поезд тронется и мама не успеет? Мама успела, прибежала «вся в мыле». Принесла капусту, вареной картошки, которая оставалась дома, хороший кусок сала и цветы — панычи, офицерики, всех оттенков от красного до желтого, и первые астры, и голубенькие Дюймовочки. Катя очень любила эти неприхотливые цветы и, когда сама стала матерью и у нее появилась дача, тоже сажала такие — панычки и астры, «простенькие палисадниковые цветочки».

Мама провела с ней пару часов, потом поезд поехал дальше. Но, как оказалось, конечная точка Катиного больничного маршрута была уже не так далеко. Мама часто к ней приезжала в тот госпиталь, привозила Кате котлеты, блины и редиску, скрашивая больничное питание. Приезжала и сестра — не Нина, Нина демобилизовалась только после войны, а Валя, которую недавно выпустили из тюрьмы. Она сбежала из воинской части, где работала как вольнонаемная, и за это была арестована: по законам военного времени вольнонаемным нельзя было покидать рабочее место.

Катин взвод пошел дальше, гнать немцев. В боях за Севастополь он потерял еще двоих бойцов: погибли Лиза Василенко и Лиля Вилкс. Остальные освобождали Румынию, Венгрию и Чехословакию. В городе Зволен 1 февраля 1945 года погибла Галя Колдеева, которой только исполнилось 19 лет[224].