Глава седьмая СУМЯТИЦА ПОД ОЛИВАМИ

К маю сбор олив шел полным ходом. В жаркие летние дни плоды налились и созрели и теперь падали и лежали, мерцая в траве, словно россыпь черных жемчужин. Крестьянки являлись толпами, неся на голове жестяные банки и корзины. Они располагались вокруг оливкового дерева и, переговариваясь пронзительно, как воробьи, собирали плоды в банки и корзины. Некоторые деревья приносили столь обильный урожай уже в течение пяти веков, и в течение пяти веков крестьяне собирали оливы точно таким способом.

Это было время, когда удавалось вдосталь и поболтать, и посмеяться. Я обычно переходил от дерева к дереву, от группы к группе и, присаживаясь на корточки, помогал собирать блестящие оливы, слушая сплетни о родственниках и приятелях сборщиц и от случая к случаю разделяя с ними трапезу под деревьями, которую они поглощали с волчьим аппетитом; а состояла она из черствого черного хлеба и небольших плоских лепешек, приготовленных из прошлогоднего сушеного инжира и завернутых в виноградные листья.

Собирая оливки, крестьянки пели песни, и, как ни странно, их голоса, такие грубые и хриплые, когда они разговаривали, звучали жалобно-нежно, слитые в единой гармонии. В эту пору года, когда восково-желтые крокусы только-только начинают проглядывать между корнями олив, а косогоры сплошь покрываются ковром из пурпурных колокольчиков, крестьянки, сгрудившиеся под оливами, казались живыми цветочными клумбами, а их песни эхом отдавались между рядами старых олив, печальные и мелодичные, как звон колокольчика на шее козы.

Когда банки и корзины наполнялись доверху, их ставили на головы и длинной переговаривающейся вереницей сносили к прессу, в хмурое, мрачное здание в нижней части долины, по которой протекал крохотный светлый ручеек. Прессом заправлял папаша Деметриос, крепкий старик, скрученный и согнутый, как сами оливковые деревья, с совершенно лысой головой и огромными – как говорили, самыми большими на Корфу – белоснежными усищами с желтыми подпалинами от никотина. Папаша Деметриос был человек резкий и раздражительный, но, сам не знаю почему, я пришелся ему по душе, и мы с ним отлично ладили. Он даже допустил меня к своему святая святых – прессу для выжимания оливкового масла.

Это была большая круглая лохань наподобие декоративного пруда с вделанным в нее гигантским жерновом, в центре которого торчала деревянная укосина. К ней была припряжена древняя коняга папаши Деметриоса. Она ходила по кругу с мешком, накинутым на глаза, чтобы не кружилась голова, и таким образом вращала огромный жернов, давивший оливки, сыпавшиеся на него сверкающим водопадом. Мятые оливки источали резкий, кислый запах. Единственными звуками, сопровождавшими этот процесс, были тяжелый топот лошадиных копыт, погромыхивание жернова и непрерывное «кап-кап» оливкового масла, сочащегося из отверстий лохани, золотистого, слов но профильтрованный солнечный свет.

В углу помещения высилась черная рассыпчатая груда выжимок – раздробленные косточки, мякоть и кожура оливок, – слипшихся в черные твердые лепешки наподобие торфа. От нее исходил густой кисло-сладкий запах, отчего впору было подумать, что выжимки годятся в пищу. В действительности же их скармливали скоту и лошадям вдобавок к зимнему корму, а также использовали как исключительно добротное, хотя и чрезвычайно вонючее топливо.

Из-за неуживчивого характера папаши Деметриоса крестьяне с ним не общались, а просто сдавали собранные оливки и со всех ног спешили прочь: как знать, может, у папаши Деметриоса дурной глаз. Поэтому старик был одинок и с радостью воспринял мое вторжение в его сферу деятельности. От меня он узнавал все местные сплетни: кто родил и кого – мальчика или девочку, кто за кем приударяет, а иногда ему перепадал и более лакомый кусочек, как, например, весть о том, что Пепе Кондос арестован за контрабандную торговлю табаком. В награду за то, что я служил ему своего рода газетой, папаша Деметриос ловил для меня животных. Иногда это был бледно-розовый, хватающий ртом воздух геккон, иногда богомол или гусеница олеандрового бражника, вся в розовых, серебристых и зеленых полосах, словно персидский ковер. И не кто иной, как папаша Деметриос, добыл одного из самых очаровательных любимцев, каких я держал в то время, – жабу-чесночницу, которую я окрестил Августус Пощекочи-Брюшко.

Я был внизу в оливковых рощах, помогал крестьянам собирать урожай и вдруг захотел есть. Я знал, что папаша Деметриос всегда держит изрядный запас съестного у пресса, и пошел проведать его. Стоял искрящийся день, шумливый смеющийся ветер тренькал в оливах, словно на арфе. Было свежо, я бежал всю дорогу, окруженный прыгающими и лающими собаками, а когда, раскрасневшийся и запыхавшийся, добрался до пресса, то застал папашу Деметриоса склоненным над костром, который он соорудил из оливковых «лепешек».

– А! – сказал он, свирепо глядя на меня. – Так ты прибежал, да? Где ты был? Я два дня тебя не видел. Надо полагать, теперь, когда настала весна, у тебя не находится времени для старого человека вроде меня.

Я объяснил, что был занят множеством дел, как, например, изготовлением новой клетки для моих сорок, поскольку они только что совершили налет на комнату Ларри и их нужно было немедленно заточить ради их же собственной безопасности.

– Гм, – хмыкнул папаша Деметриос. – Ну ладно. Хочешь кукурузы?

Я ответил как можно небрежнее, что ничего так не люблю, как кукурузу.

Он встал, прошествовал на своих кривых ногах к прессу и вернулся с большой сковородой, листом жести, бутылкой оливкового масла и пятью золотисто-коричневыми высушенными початками кукурузы – ни дать ни взять золотые слитки. Поставив сковороду на огонь, он прыснул на нее масла и выждал, пока оно заурчало, пошло пузырьками и слегка задымилось. Затем схватил кукурузный початок и стал быстро выкручивать его своими подагрическими руками, так что золотые зерна посыпались на сковороду, будто дождь прошелестел по крыше. После этого старик прикрыл сковороду листом жести, что-то бормотнул про себя и, закурив сигарету, откинулся назад.

– Слышал новость про Андреаса Папоякиса? – спросил он, перебирая пальцами свои роскошные усы.

– Нет, – сказал я. – А что?

– А, – радостно произнес старик. – Он в больнице, дурачок.

Я ответил, что мне очень жаль слышать это, ибо я любил Андреаса. Это был веселый, добросердечный, жизнерадостный парнишка, вечно делавший что-нибудь не так. В деревне о нем говорили, что он поехал бы на осле задом наперед, если б сумел.

– Что же с ним приключилось? – спросил я.

– Динамит, – сказал папаша Деметриос, выжидающе глядя на меня – интересно, как я прореагирую на это.

Я присвистнул, как бы от ужаса, и медленно покачал головой. Папаша Деметриос, уверившись в моем безраздельном внимании, уселся поудобнее.

– Это случилось так, – начал он свой рассказ. – Ты сам знаешь, Андреас глупый мальчишка. У него в голове пусто, как в ласточкином гнезде зимой. Но он все же славный малый. Никому никогда не делал зла. Так вот, он задумал глушить рыбу динамитом. Знаешь маленькую бухточку возле Бенитсеса? Ну, стало быть, он пригнал свою лодку туда, потому как ему сказали, что местный полицейский на весь день отправился дальше на юг по побережью. Разумеется, ему, глупому мальчишке, и в голову не пришло проверить, навести справки, что полицейский и вправду ушел дальше на юг по побережью.

Я сожалеюще щелкнул языком. За глушение рыбы динамитом дают пять лет тюрьмы и налагают немалый штраф.

– Так вот, – продолжал папаша Деметриос, – он сел в лодку и не спеша пошел на веслах вдоль берега, как вдруг заприметил впереди на мелководье большой косяк барбуни. Он бросил весла и поджег фитиль динамитного патрона, который у него был.

Папаша Деметриос выдержал трагическую паузу, взглянул, как поджаривается кукуруза, и закурил еще одну сигарету.

– Все бы хорошо, – продолжал он, – но только Андреас хотел бросить динамит, как рыбы уплыли, и как ты думаешь, что сделал этот мальчишка-идиот? Не отбросив динамит, он поплыл за ними! Бах!

Я заметил, что, вероятно, Андреас серьезно пострадал.

– Ну еще бы, – презрительно сказал папаша Деметриос. – Он даже не умеет путем глушить рыбу динамитом. У него был такой махонький патрон, что ему лишь оторвало правую руку. Но все равно он обязан жизнью полицейскому, который и не думал уходить дальше на юг по побережью. Андреас сумел подгрести к берегу и потерял сознание от потери крови. Он несомненно умер бы, если бы полицейский, услышав взрыв, не спустился к берегу посмотреть, кто это глушит динамитом рыбу. К счастью, как раз в это время проходил рейсовый автобус, полицейский остановил его, и Андреаса посадили в автобус и доставили в больницу.

Я выразил глубокое сожаление, что с Андреасом, славным парнишкой, случилось такое несчастье, но, слава Богу, ему повезло и он остался в живых. Я высказал предположение, что, когда он поправится, его возьмут под стражу и отправят на пять лет в Видо.

– Нет, нет, – возразил папаша Деметриос. – Полицейский сказал, что, по его мнению, Андреас и так достаточно наказан, а в больнице он сказал, что Андреасу отхватило руку какой-то машиной.

Кукуруза начала взрываться и загремела по листу жести, словно залпы миниатюрных пушек. Старик снял сковороду с огня и поднял крышку.

Кукурузные зерна лопнули, и каждое являло собой маленькое желто-белое облачко, хрусткое и аппетитное. Папаша Деметриос достал из кармана скрученную бумажку и развернул ее. В ней оказалась крупнозернистая серая морская соль. Мы обмакивали в нее облачка кукурузы и с удовольствием хрумкали их.

– Я кое-что для тебя раздобыл, – сказал наконец старик, тщательно вытирая усы большим красно-белым платком. – Еще одну из этих ужасных тварей, до которых ты такой охотник.

Набив полный рот остатками жареной кукурузы и вытерев пальцы о траву, я, сгорая от нетерпения, спросил, что это.

– Сейчас принесу, – сказал старик, вставая. – Очень любопытная тварь. Никогда раньше не видел ничего подобного.

Мне оставалось только ждать. Он сходил к прессу и вернулся с помятой жестяной банкой, заткнутой листьями.

– На, – сказал он. – Будь осторожен, она воняет.

Я вытащил затычку из листьев и, заглянув в жестянку, убедился, что папаша Деметриос был совершенно прав: его добыча жутко воняла чесноком, как целый автобус крестьян в ярмарочный день. На дне банки сидела средней величины, гладкокожая, зеленовато-коричневая жаба с огромными янтарными глазами и ртом, застывшим в вечной, как у идиота, ухмылке. Когда я сунул руку в жестянку, чтобы достать жабу, она спрятала голову между передними лапами, втянула, на удивительный манер всех жаб, свои выпученные глазищи в черепную коробку и издала пронзительный блеющий крик, словно миниатюрная овца. Я вынул ее из жестянки. Она отчаянно сопротивлялась, источая ужасный запах чеснока. На задних лапах у нее было по мозолистому черному наросту в виде лопасти, напоминающему плужный лемех. Я пришел от нее в восторг, ибо затратил немало времени и сил на безуспешные поиски жаб-чесночниц. Рассыпавшись перед папашей Деметриосом в благодарностях, я с торжеством отнес жабу домой и водворил в аквариум в своей спальне.

Я покрыл дно аквариума слоем земли и песка толщиной в два-три дюйма, и освобожденная жаба, нареченная Августусом, немедленно приступила к устройству своего жилища. Забавными движениями задних лап спереди назад, пользуясь лопастями-наростами, как лопатой, она очень быстро вырыла себе нору и исчезла из виду, выставив на поверхность лишь выпученные глаза и ухмыляющийся рот.

Августус, как вскоре выяснилось, оказался на диво смышленой тварью и был наделен множеством привлекательных черт характера, выявлявшихся по мере того, как он становился все более ручным. Стоило мне войти в комнату, как он вышныривал из своей норы и предпринимал отчаянные попытки прорваться ко мне сквозь стеклянные стенки аквариума. Если я вынимал его и опускал на пол, он скакал за мной по комнате, а когда я садился, изо всех сил карабкался по моей ноге мне на колени и разваливался в самых непринужденных позах, греясь теплом моего тела, медленно помаргивая, глядя на меня с ухмылкой и хватая ртом воздух. Тогда-то я и обнаружил, что он любит лежать на спине и чтоб его легонько поглаживали пальцем по брюшку. Из-за этой экстраординарной прихоти он и получил кличку Пощекочи-Брюшко. К тому же, как выяснилось, прося есть, он пел. Когда я подносил к аквариуму большущего извивающегося земляного червя, Августуса переполнял бурный восторг. Его глаза, казалось, еще больше выпучивались от возбуждения, он издавал негромкие хрюкающие звуки и тот странный блеющий крик, который я услышал, впервые взяв его в руки. Когда червяк наконец падал перед ним, он энергично тряс головой, словно рассыпаясь в благодарностях, хватал червяка за один конец и запихивал ею в рот большими пальцами. А когда у нас бывали гости, их неизменно потчевали рассказом о Пощекочи-Брюшко, и все с серьезным видом соглашались, что он обладает наилучшим жабьим голосом и репертуаром, какие им доводилось знать.

Примерно в это же время Ларри привел в наш дом Дональда и Макса. Максом звали чудовищно высокого австрийца с вьющимися светлыми волосами, светлыми усами, элегантной бабочкой сидевшими у него над губой, и пронзительно синими добрыми глазами. Дональд, напротив, был мал ростом и бледнолиц – один из тех англичан, которые по первому впечатлению кажутся не только косноязычными, но и совершенно лишенными индивидуальности.

Ларри наткнулся на эту столь несообразно подобранную пару в городе и по доброте душевной пригласил к нам пропустить стаканчик-другой вина. Тот факт, что они прибыли в два часа ночи, размякшие от множества возлияний, нимало не смутил нас, поскольку к тому времени мы уже привыкли – или почти привыкли – к манере Ларри приводить в наш дом своих знакомых.

Мама рано легла спать с жесточайшей простудой, остальные домашние тоже разбрелись по своим комнатам. Я единственный из членов семьи еще не ложился спать. Причиной тому был Улисс: я ждал, когда он вернется в спальню из своих ночных блужданий и проглотит ужин из мяса и рубленой печенки. Я лежал и читал, как вдруг до моего слуха из оливковых рощ донесся неясный, приглушенный шум. Сначала я решил, что это группа крестьян возвращается за полночь с какой-нибудь свадьбы, и не придал этому особого значения. Но источник неблагозвучия приближался, и по стуку копыт и звяканью, сопровождавшему его, я заключил, что это какие-то запоздалые бражники проезжают по дороге в экипаже. Однако песня, которую они распевали, звучала как-то не по-гречески, и меня взяло сомнение: кто бы это мог быть? Я вылез из постели и, высунувшись из окна, всмотрелся в ночную тьму.

Тут экипаж свернул с дороги и стал медленно взбираться вверх по длинному взъезду к нашему дому. Я видел его совершенно отчетливо, так как пассажир, сидевший на заднем сиденье, судя по всему, разжег там небольшой костерок. Я смотрел на огонь, заинтригованный, не зная, что и подумать, а он, то вспыхивая, то пригасая, двигался среди деревьев к нам наверх.

В этот момент наподобие тихо парящего зонтика одуванчика прямо с ночного неба слетел Улисс и попытался устроиться на моем голом плече. Я стряхнул его и сходил за оставленной ему миской с едой. Он жадно накинулся на нее, издавая чуть слышные гортанные звуки и мигая мне своими блестящими глазами. Тем временем экипаж медленно, но верно преодолел подъем и въехал во двор нашего дома. Зачарованный открывшимся моим глазам зрелищем, я высунулся из окна.

В задней части экипажа не было костра, как мне подумалось вначале. Там сидели два индивида, каждый с огромным серебряным канделябром в руке. В канделябры были воткнуты большие белые свечи, какие обычно покупали местные жители, чтобы поставить в церкви святого Спиридиона. Индивиды громко и немелодично, но с великим тщанием распевали песню из «Девушки с гор», пытаясь, насколько возможно, попасть в тон друг другу.

Но вот экипаж остановился у лестницы, ведущей на веранду.

«В семнадцать лет...» – вздыхал безусловно английский баритон.

«В семнадцать лет!» – модулировал другой певец с довольно сильным акцентом уроженца Центральной Европы.

«Влюблен был безответно, – продолжал баритон, неистово размахивая канделябром, – в тех глаз голубизну».

«В тех глаз голубизну», – трактовал среднеевропейский акцент на развратный манер бесхитростные слова, только его надо было слышать, чтобы в это поверить.

«А в двадцать пять от глаз другого цвета, – подхватывал баритон, – он понял, что идет ко дну».

«Ко дну», – скорбно вторил среднеевропейский акцент.

«От глаз другого цвета», – произнес баритон и так неистово потряс канделябром, что свечи, как ракеты, посыпались из своих гнезд и с шипением упали в траву.

Дверь моей спальни открылась, и вошла Марго, облаченная в целые ярды кружев и прозрачной материи вроде муслина.

– Кто это так шумит? – обвиняюще спросила, она хриплым шепотом. – Ты ведь знаешь, что маме неможется.

Я объяснил, что не имею к этому шуму никакого отношения, просто, похоже, к нам прикатили гости. Марго высунулась из окна и посмотрела на экипаж, седоки которого добрались до следующего куплета.

– Послушайте, – приглушенным голосом крикнула она, – вам обязательно надо подымать такой шум? Мама плохо себя чувствует.

Экипаж тотчас же окутала тишина, затем на ноги неуверенно поднялась высокая нескладная фигура. Она высоко подняла канделябр и серьезным взглядом вперилась в Марго.

– Не надо, дорогой леди, – загробным голосом нараспев проговорила фигура. – Не надо беспокойт муттер.

– Ни в коем случае, – согласился английский голос из экипажа.

– Как по-твоему, кто это? – взволнованным шепотом спросила меня Марго.

Я ответил, что для меня все совершенно ясно: это, должно быть, приятели Ларри.

– Вы приятели моего брата? – нежным голоском проворковала Марго из окна.

– О благородный существо, – произнесла высокая фигура, качнувши канделябром в ее сторону. – Он приглашайт нас выпить с ним.

– Э-э... Минуточку, я спущусь к вам, – сказала Марго.

– Посмотрейт вас вблизи – все равно что утоляйт амбиций всей своей жизнь, – произнес высоченный малый, кланяясь несколько неустойчиво.

– Увидеть вас вблизи, – поправил спокойный голос из задней части экипажа.

– Я сойду по лестнице, – сказала мне Марго, – впущу и утихомирю их. А ты пойди разбуди Ларри.

Я натянул шорты, не церемонясь сграбастал Улисса (который с полузакрытыми глазами переваривал свой ужин), подошел к окну и выбросил его вон.

– Замечательно! – сказал высоченный малый, глядя, как Улисс исчезает над посеребренными луной верхушками олив. – Это есть походийт на дом Дракулы, не так ли, Дональд?

– Именно так, – согласился Дональд.

Я протопал вниз по коридору и влетел в комнату Ларри. Мне не сразу удалось разбудить его, ибо, решив, что мама надышала на него микробов простуды, он в порядке профилактики потребил перед сном полбутылки виски. В конце концов он, одурманенный сном, сел в кровати и уставился на меня.

– Чего тебе надо, черт бы тебя побрал? – спросил он.

Я рассказал ему о двух личностях, прикативших в экипаже и утверждавших, что он пригласил их на выпивку.

– О Боже! – воскликнул Ларри. – Скажи им, что я уехал в Дубровник, и вся недолга.

Я объяснил, что это невозможно, так как Марго уже зазвала их в дом, а маму в ее болезненном состоянии нельзя беспокоить. Стеная, Ларри встал с постели, набросил на себя халат, сунул ноги в шлепанцы, и мы вместе сошли по скрипучей лестнице в гостиную. Там нашему взору предстал долговязый, эффектный, добродушный Макс; развалясь на стуле, он махал на Марго канделябром, из которого вылетели все свечи. На другом стуле с видом владельца похоронной конторы сидел ссутулившийся и мрачный Дональд.

– Ваши глаза, они нежный, голубой, – сказал Макс, помахивая длинным пальцем в сторону Марго. – Мы есть распевайт о голубой глаза, верно, Дональд?

– Правильнее: мы пели про голубые глаза, – поправил Дональд.

– Это я и сказал, – благодушно произнес Макс.

– Ты сказал, мы есть распевайт, – возразил Дональд.

Макс на секунду задумался.

– Во всякий случай, – сказал он, – глаза был голубой.

– Были голубые, – поправил Дональд.

– А, наконец-то вы пришли, – упавшим голосом сказала Марго, когда мы вошли. – Надо полагать, это твои друзья, Ларри.

– Ларри, – промычал Макс, вскинувшись с неуклюжей грацией жирафа, – мы есть приходийт, как ты есть сказалт нам.

– Очень приятно, – сказал Ларри, пытаясь выдавить на своем помятом со сна лице некое подобие обаятельной улыбки. – Вы не могли бы говорить потише? Маме нездоровится.

– Муттеры, – с безграничной убежденностью сказал Макс, – самое важное вещь на свете.

Он повернулся к Дональду и, приложив палец к губам, сказал «Тсс!» так громко, что Роджер, до того спавший мирным сном, вскочил на ноги и неистово залаял. Вьюн и Пачкун громогласно присоединились к нему.

– Это чертовски неприлично, – заметил Дональд между взлаиваниями. – Гость не должен вести себя так, чтобы собаки хозяина лаяли.

Макс стал на колени и обнял своими длинными руками не перестававшего лаять Роджера. Я не без тревоги наблюдал за этим маневром, ибо Роджер, как мне казалось, был готов превратно истолковать его.

– Тсс, гав-гав, – сказал Макс, лучезарно улыбаясь ощетинившемуся, воинственно настроенному псу.

К моему изумлению, Роджер тотчас перестал лаять и принялся истово лизать Макса в лицо.

– Не хотите ли... э-э... выпить? – сказал Ларри. – Разумеется, я не могу просить вас остаться надолго, потому что мама, к сожалению, больна.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал Дональд. – Право, очень мило. Я должен извиниться за него. Сами понимаете, иностранец.

– Ну, я, пожалуй, пойду снова на боковую, – сказала Марго, осторожно подвигаясь к двери.

– Нет, не пойдешь! – рявкнул Ларри. – Кто-то же должен разливать напитки.

– Не удаляйт, – сказал Макс. Он развалился на полу и, не выпуская Роджера из объятий, с жалостью глядел на нее. – Не удаляйт этих глаз из мой орбит.

– Ладно, я схожу за спиртным, – упавшим голосом сказала Марго.

– А я вам помогайт, – сказал Макс, отшвырнув от себя Роджера и вскочив на ноги.

Роджер тешил себя иллюзией, что Макс намеревается провести остаток ночи в обнимку с ним перед затухающим камином, а потому не без оснований рассердился, когда его так бесцеремонно отшвырнули. Он вновь залаял.

Тут дверь с шумом распахнулась, и на пороге возник Лесли в чем мама родила, если не считать дробовика под мышкой.

– Что тут происходит, черт побери? – свирепо спросил он.

– Лесли, умоляю тебя, пойди и накинь на себя что-нибудь, – сказала Марго. – Это друзья Ларри.

– А, – мрачно произнес Лесли, – только и всего.

Он повернулся и пошел вверх по лестнице.

– Питья! – восторженно воскликнул Макс, заключая в объятия Марго и вальсируя с ней по комнате под аккомпанемент истерического лая Роджера.

– Я бы очень хотел, чтобы вы вели себя потише, – сказал Ларри. – Макс, прошу тебя, Христа ради.

– Это чертовски неприлично, – заметил Дональд.

– Не забывайте, что мама больна, – сказал Ларри, подметив, что упоминание о матери явно затрагивает какую-то струну в душе Макса.

Тот немедленно перестал вальсировать с запыхавшейся Марго и остановился.

– Где ваша муттер? – спросил он. – Леди есть болен... Проводийт меня к ней, чтобы я мог полечить ее.

– Помощь в тяжелую минуту, – заметил Дональд.

– Я здесь, – сказала мама с порога слегка гнусавым от простуды голосом. – Что случилось?

Она была в ночной рубашке, на плечах, по причине простуды, объемистая шаль. Под мышкой она держала обвисшее, тяжело дышащее, апатичное тельце своей любимицы Додо.

– Ты пришла как раз вовремя, мама, – сказал Ларри. – Позволь представить тебе Дональда и Макса.

Впервые выказав признаки оживления, Дональд встал, быстро прошел через комнату к маме, схватил ее руку и слегка склонился над ней.

– Очень приятно, – сказал он. – Ужасно сожалею за причиненное беспокойство. Мой друг, понимаете ли. С континента.

– Очень рада вас видеть, – сказала мама, собрав все свои силы.

При ее появлении Макс широко раскинул руки и теперь взирал на нее с благочестием крестоносца, впервые узревшего Иерусалим.

– Муттер! – патетическим тоном произнес он. – Вы муттер!

– Здравствуйте, – неуверенно сказала мама.

– Вы есть больная муттер? – спросил Макс, начиная соображать, что к чему.

– О, ничего серьезного, легкая простуда, – энергично возразила мама.

– Мы есть разбудийт вас, – сказал Макс, хватаясь за грудь, и на его глаза навернулись слезы.

– Мы разбудили, – вполголоса поправил Дональд.

– Пошли, – сказал Макс и, обняв маму длинными руками, подвел ее к стулу возле камина, где с величайшей деликатностью усадил ее. Он снял с себя пальто и заботливо укутал ее колени. Затем присел рядом на корточки, взял ее руку и серьезно заглянул ей в лицо.

– Что хочет муттер? – спросил он.

– Спать ночь без просыпа, – сказал только что вернувшийся Лесли, одетый более прилично – в пижаме и сандалиях на босу ногу.

– Макс, – сурово произнес Дональд. – Дай другим слово сказать. Ты забыл, зачем мы сюда явились?

– Ну как же, – восторженно отозвался Макс. – У нас есть чудесный новость, Ларри. Дональд решил стать писатель.

– Пришлось, – скромно пробормотал Дональд. – Глядя, как все вы утопаете в роскоши. Гонорары так и сыплются с неба. Вот я и подумал, почему бы и мне не попробовать.

– Прелестно, – отозвался Ларри почему-то без всякого восторга.

– Я только что закончил первую главу, – сказал Дональд, – и вот мы, если можно так выразиться, примчались сюда как на пожар, чтобы прочесть ее вам.

– О Господи, – в ужасе произнес Ларри. – Не надо, Дональд, право же, не надо. К половине третьего ночи мои способности критика совершенно иссякли. Может, вы оставите рукопись у нас и я прочту ее завтра?

– Она коротенькая, – сказал Дональд, пропуская мольбу Ларри мимо ушей и доставая из кармана небольшой лист бумаги, – но, надеюсь, вы найдете стиль интересным.

Ларри обреченно вздохнул, а мы все откинулись на спинки стульев и приготовились слушать, пока Дональд откашливался.

– Вдруг, – начал он низким дрожащим голосом, – вдруг, вдруг, вдруг появился он, а затем вдруг появилась она, вдруг, вдруг, вдруг. И вдруг он взглянул на нее, вдруг, вдруг, вдруг, а она вдруг взглянула на него, вдруг. Она вдруг раскинула руки, вдруг, вдруг, а он раскинул свои, вдруг. Затем вдруг они сошлись, и вдруг, вдруг, вдруг он ощутил тепло ее тела, и вдруг, вдруг она ощутила тепло его губ на своих губах, и они вдруг, вдруг, вдруг вместе упали на кушетку.

Последовала долгая пауза; мы ждали продолжения. Дональд несколько раз глотнул ртом воздух, словно справляясь с волнением от чтения собственного произведения, тщательно сложил листок и сунул его в карман.

– Ну, что вы об этом думаете? – спросил он у Ларри.

– Чуточку коротковато, – уклончиво ответил тот.

– Но что вы думаете о стиле? – продолжал допытываться Дональд.

– Гм... Это интересно, – ответил Ларри. – Впрочем, со временем вы обнаружите, что так уже пробовали писать до вас.

– Не может быть, – возразил Дональд. – Видите ли, я только сегодня ночью это придумал.

– По-моему, ему не следует больше пить, – громко сказал Лесли.

– Помолчи, дорогой, – сказала мама. – Как вы намереваетесь назвать это, Дональд?

– Я хотел, – с глуповатым видом сказал Дональд, – я хотел назвать это «Книга вдруг».

– Очень меткое название, – сказал Ларри. – Но все же я полагаю, что ваших главных персонажей не помешало бы разработать, если можно так выразиться, поглубже, прежде чем заваливать их на кушетку.

– Да, – сказал Дональд. – Вы совершенно правы.

– Это и вправду интересно, – сказала мама, мучительно чихая. – А теперь, я полагаю, всем нам не помешает чашка чаю.

– Я приготовляйт чай для вас, муттер, – сказал Макс и вскочил на ноги, заставив тем самым всех собак вновь залиться лаем.

– Я помогу тебе, – сказал Дональд.

– Марго, дорогая, я думаю, тебе лучше пойти с ними и позаботиться о том, чтобы они все нашли, – сказала мама.

Когда троица вышла из комнаты, мама взглянула на Ларри.

– И ты утверждаешь, что эти люди не эксцентричны? – холодно спросила она.

– Ну Дональд-то не эксцентричен, – возразил Ларри. – Он лишь чуточку под парами.

– И вдруг, вдруг, вдруг, вдруг он опьянел, – продекламировал Лесли, подбрасывая дров в камин и пиная их ногой, чтобы добиться хоть какого-то пламени.

– Они славные ребята, – сказал Ларри. – Дональд уже перезнакомился с половиной Корфу.

– Что ты имеешь в виду? – спросила мама.

– Ну, ты знаешь, как здесь на Корфу, любят выпытывать твою подноготную, – ответил Ларри. – Они все уверены, что, раз у него есть, по-видимому, личное состояние и он такой до невероятности британец, у него должно быть ужасно интригующее прошлое. И вот он забавляется тем, что рассказывает им байки. Пока что, как меня уверяли, он успел побывать старшим сыном герцога, племянником лондонского епископа и внебрачным сыном лорда Честерфилда. Он обучался в Итоне, Хэрроу, Оксфорде, Кембридже, и, к моему восхищению, не далее как этим утром миссис Папанопоулос уверяла меня, что он получил официальное образование в Джиртоне.

Тут в гостиную с несколько обескураженным видом вошла Марго.

– Тебе бы лучше пойти и как-нибудь унять их, Ларри, – сказала она. – Макс разжег огонь в кухонной плите пятифунтовой банкнотой, а Дональд куда-то исчез и, не переставая, кричит нам «ау!», а мы ума не приложим, куда он делся.

Мы толпой ввалились в гигантскую, вымощенную каменными плитами кухню. Там, на плите, которую топили древесным углем, уже завел свою песню чайник, а Макс скорбно созерцал обгорелые остатки пятифунтовой банкноты, которые он держал в руке.

– Право же, Макс, – сказала мама, – что за глупые шутки.

Макс лучезарно улыбнулся ей.

– Для муттер не жалко никакой затрат, – сказал он, вкладывая остатки денег в ее руку. – Сохраняйт это как сувенир, муттер.

– Ау! – раздался меланхолический, отдающийся эхом крик.

– Это Дональд, – гордо сказал Макс.

– Где он? – спросила мама.

– Не знаю, – ответил Макс. – Раз уж он хочет спрятаться, он спрятайтся.

Лесли подошел к задней двери и распахнул ее.

– Дональд, – позвал он, – где вы?

– Ау! – донесся дрожащий крик с едва слышным резонансом.

– О Боже! – проговорил Лесли. – Этот безмозглый болван провалился в колодец.

В саду возле кухни был большой колодец футов пятидесяти глубиной, с толстой круглой железной трубой, идущей прямо в глубину шахты. По резонансному отзвуку голоса Дональда мы всецело уверились в правоте высказанной Лесли догадки. Захватив фонарь, мы поспешили к колодцу и, оцепив кружком сруб, заглянули в его темную глубину. Вполвысоты на трубе, крепко обхватив ее руками и ногами, сидел Дональд. Он взирал на нас снизу вверх.

– Ау! – застенчиво сказал он.

– Дональд, черт побери, кончайте валять дурака! – раздраженно сказал Ларри. – Вылезайте наверх. Если вы свалитесь в воду, вы утонете. Меня это мало беспокоит, но вы испортите нам весь запас питьевой воды.

– Не испорчу, – сказал Дональд.

– Дональд, – сказал Макс, – ты есть нужен нам. Вылезайт. Там внизу есть холодно. Вылезайт и выпивайт чай с муттер, и мы побеседувайт о твоей книга.

– Вы настаиваете? – спросил Дональд.

– Да, да, настаиваем, – нетерпеливо ответил Ларри.

Дональд медленно, с трудом стал взбираться вверх по трубе, мы, затаив дыхание, следили за ним. Когда он оказался в пределах досягаемости, Макс и все домашние перегнулись через край колодца, ухватились за Дональда с разных сторон и, вытащив его наверх, закончили спасательные работы. Затем мы препроводили наших гостей обратно в дом и накачивали их горячим чаем до тех пор, пока они не обрели трезвый вид – насколько это было возможно без сна.

– Я полагаю, теперь вам лучше отправиться домой, – твердо сказал Ларри. – Свидимся завтра в городе.

Мы проводили их на веранду. Экипаж стоял на прежнем месте, лошадь понуро горбилась в оглоблях. Извозчика нигде не было видно.

– У них был извозчик? – спросил меня Ларри.

Я ответил, что был всецело захвачен зрелищем их канделябров и, честно говоря, не обратил внимания.

– Я будет править, – сказал Макс, – а Дональд споет мне.

Дональд осторожно устроился с канделябрами на заднем сиденье, Макс взобрался на козлы. Он как заправский извозчик щелкнул кнутом, и лошадь, выйдя из коматозного состояния, вздохнула и поплелась вниз по подъемному пути.

– Доброй ночи! – прокричал Макс, размахивая кнутом.

Мы ждали, пока они не исчезли из виду за оливковыми деревьями, затем гурьбой вернулись в дом и, облегченно вздохнув, закрыли за собой дверь.

– Право же, Ларри, тебе не следует приглашать людей так поздно, – сказала мама.

– Я не приглашал их так поздно, – с досадой ответил Ларри. – Они явились сами. Я пригласил их выпить.

В этот момент раздался громкий стук в дверь.

– Я исчезаю, – сказала мама и с завидным проворством взлетела вверх по лестнице.

Ларри открыл дверь. На пороге возникла фигура убитого горем извозчика.

– Где мой каррокино? – крикнул он.

– Где вы были? – спросил Ларри, – Господа забрали его.

– Они украли мой каррокино? – воскликнул извозчик.

– Нет, конечно, они и не думали красть его, глупец, – сказал Ларри, теряя терпение. – Вы не дождались их здесь, вот они и сели в него и уехали обратно в город. Если вы быстро побежите, сможете их догнать.

Взывая к святому Спиридиону о помощи, извозчик бросился через оливковую рощу к дороге.

Решив до конца досмотреть этот спектакль, я спешно занял выгодную позицию, откуда можно было ясно видеть начало взъезда к нашему дому и часть освещенной луной дороги, ведущей в город. Экипаж только что съехал вниз по взъезду и резво выкатился на дорогу. Дональд и Макс весело распевали. В этот момент извозчик выскочил из оливковой рощи и, изрыгая проклятия, бросился за ними. Макс испуганно посмотрел через плечо. – Волки, Дональд! – крикнул он. – Держись! – И он принялся с такой силой обрабатывать злополучный зад лошади, что она, испугавшись, перешла в галоп. Но это был галоп, каким бегают только извозчичьи лошади в Корфу, позволивший владельцу экипажа бежать за ним изо всех сил на расстоянии десяти шагов. Извозчик кричал, умолял и чуть ли не плакал от ярости. Макс, полный решимости во что бы то ни стало спасти Дональда, безжалостно погонял лошадь, а Дональд, перегнувшись через задок экипажа, время от времени выкрикивал: «Трах!» Так они и исчезли из моих глаз по дороге в Корфу.

Наутро за завтраком все мы чувствовали себя несколько разбитыми, а мама сурово отчитывала Ларри за то, что он позволяет своим дружкам являться в дом для выпивки в два часа ночи. Как раз в этот момент перед домом остановился автомобиль, из него вылез Спиро и, держа в руках огромный плоский сверток в коричневой бумаге, вразвалку направился к веранде, где мы сидели. – Это для вас, миссис Даррелл, – сказал он. – Для меня? – переспросила мама, поправляя очки. – Что это может быть?

Она осторожно развернула коричневую упаковку, и там, внутри, оказалась нарядная и такая большущая коробка шоколадных конфет, каких я в жизни своей не видывал. К ней была приколота маленькая белая карточка, на которой изрядно трясущейся рукой было написано: «С извинениями за минувшую ночь. Дональд и Макс».