Глава восьмая ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

Глава восьмая

ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

20 ноября 1935 года Буденный стал одним из первых пяти маршалов Советского Союза вместе с Ворошиловым, Тухачевским, Егоровым и Блюхером. В статье о первых маршалах виднейший советский публицист Михаил Кольцов так отозвался о Буденном: «Чудесный самородок, народный герой, поднявшийся из крестьянских низов, овеянный легендой Семен Михайлович Буденный – разве его врожденное умение руководить огромными конными массами не вписало его имя навсегда в историю?»

На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года Буденный был членом комиссии, санкционировавшей исключение из партии и арест Н. И. Бухарина и А. И. Рыкова. Кстати, Якир, бывший членом этой же комиссии, голосовал не только за арест, но и за расстрел бывших вождей оппозиции. При обсуждении вопроса о Бухарине и Рыкове Буденный выступил «за исключение, предание суду и расстрел», а в мае 1937 года при опросе об исключении из партии M. Н. Тухачевского и Я. Э. Рудзутака написал: «Безусловно – за. Нужно этих мерзавцев казнить».

Как известно, прологом к делу Тухачевского послужила ссора во время банкета после парада 1 мая 1936 года. Тогда после изрядной дозы горячительных напитков Ворошилов, Буденный и Тухачевский заспорили о делах давних: кто же был виновником поражения под Варшавой, а затем очень скоро перешли на современность. Тухачевский обвинил бывших руководителей Конармии, что они на ответственные посты расставляют лично преданных им командиров-конармейцев, создают собственную группировку в Красной армии. Ворошилов раздраженно бросил: «А вокруг вас разве не группируются?»

О том, что было на банкете, а потом на Политбюро, Ворошилов рассказал 1 июня 1937 года на расширенном заседании Военного совета, целиком посвященном «контрреволюционному заговору» в РККА: «В прошлом году, в мае месяце, у меня на квартире Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному, в присутствии т.т. Сталина, Молотова и многих других, в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и т. д. Потом, на второй день, Тухачевский отказался от всего сказанного… Тов. Сталин тогда же сказал, что надо перестать препираться частным образом, нужно устроить заседание П. Б. (Политбюро) и на этом заседании подробно разобрать, в чем тут дело. И вот на этом заседании мы разбирали все эти вопросы и опять-таки пришли к прежнему результату». Тут подал реплику Сталин: «Он отказался от своих обвинений». – «Да, – повторил Ворошилов, – отказался, хотя группа Якира и Уборевича на заседании вела себя в отношении меня довольно агрессивно. Уборевич еще молчал, а Гамарник и Якир вели себя в отношении меня очень скверно».

В связи с начавшейся чисткой в армии Сталин особенно нуждался в поддержке своих друзей из конармейской группировки. И выдвинул Буденного на один из ключевых постов. В мае 1937 года, когда вовсю шли аресты участников мнимого «военно-фашистского заговора», он предложил назначить Буденного командующим войсками Московского военного округа. К тому времени предложения Сталина уже стали приказами, и 6 июня, за несколько дней до суда над Тухачевским, маршал приступил к исполнению новых обязанностей с освобождением от прежней должности начальника инспекции кавалерии. Основная роль Буденного на новом посту, несомненно, сводилась к чистке округа от врагов народа. Начальником штаба МВО при Буденном состоял А. И. Антонов – будущий генерал армии и начальник Генерального штаба. Вероятно, он фактически и решал все оперативные вопросы руководства округом. Семен Михайлович же по большей части проверял на лояльность кадры.

11 июня 1937 года Буденный в составе Специального судебного присутствия осудил на смерть Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка и их товарищей. В записке Сталину об этом процессе Семен Михайлович писал: «Тухачевский пытался популяризировать перед присутствующей аудиторией на суде как бы свои деловые соображения в том отношении, что он всё предвидел, пытался доказывать правительству, что создавшееся положение влечет страну к поражению и что его якобы никто не слушал. Но тов. Ульрих, по совету некоторых членов Специального присутствия, оборвал Тухачевского и задал вопрос: как же Тухачевский увязывает эту мотивировку с тем, что он показал на предварительном следствии, а именно, что он был связан с германским генеральным штабом и работал в качестве агента германской разведки еще с 1925 года. Тогда Тухачевский заявил, что его, конечно, могут считать и шпионом, но что он фактически никаких сведений германской разведке не давал…»

Буденный также отметил: «Тухачевский с самого начала процесса суда при чтении обвинительного заключения и при показании всех других подсудимых качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, и суд, и следствие, и всё, что записано в обвинительном заключении, – всё это не совсем правда, не соответствует действительности. Иными словами, становился в позу непонятого и незаслуженно обиженного человека, хотя внешне производил впечатление человека очень растерянного и испуганного. Видимо, он не ожидал столь быстрого разоблачения организации, изъятия ее и такого быстрого следствия и суда…»

Буденный знал, что Тухачевский собирался добиться смещения его с Ворошиловым с высоких постов, и видел в нем своего врага. Вряд ли Семен Михайлович верил, что Тухачевский – заговорщик и шпион, вся биография Михаила Николаевича заставляла поставить этот тезис под сомнение. Правда, после реабилитации Тухачевского и других Буденный оправдывался: «Люди на следствии и на суде признавались в самых страшных преступлениях! Как я мог не поверить». Но на самом деле Буденный предрешил их участь уже до суда, когда одобрил арест Тухачевского. А на суде, как он однажды признался, просто выполнял волю Сталина.

Признание это последовало при следующих обстоятельствах. В начале 1960-х годов военному историку В. Д. Поликарпову довелось быть редактором второго тома буденновских мемуаров «Пройденный путь». Он так вспоминал о своей встрече с маршалом: «Адъютант, он же литературный работник Буденного, полковник Молодых, с нарочито серьезным взглядом, будто предупреждающим: „Вот сейчас он вам задаст“, провел нас в большую залу, уставленную посередине столами буквой „Т“. Навстречу, из-за большого письменного стола вышел декоративно-петушистый, с развесистыми усами невысокий мужичок, подал руку первому шедшему, начальнику Воениздата генералу Копытину, затем – поочередно его заместителю полковнику Маринову, главному редактору мемуарной редакции полковнику Зотову, наконец, мне, тогда подполковнику.

– Ну-с, с чем приехали? – спросил маршал. – Садитесь!

Вслед за нами вошел и тоже сел за длинный стол второй «литработник» – отставной полковник-кавалерист С. В. Чернов.

– Мы должны предварительно доложить вам, товарищ маршал, наше первое мнение, – начал Копытин, – и договориться о дальнейшей работе над рукописью…

– А какая там еще работа? Там все сделано. Ведь так? – обратился маршал к Чернову.

– Как будто старались… – ответил тот.

– Ну вот, пусть редактор доложит… – добавил Маринов.

Я взял написанное заключение (оно занимало чуть больше страницы машинописного текста) и стал внятно, с акцентом в нужных местах, читать.

Естественно, вначале речь шла вообще о пользе мемуаров, в особенности написанных такими крупными военачальниками, как маршал Буденный. Это принималось как должное и автором, и его литературными работниками. Спокойно воспринимали это и мои начальники. Но вот дело дошло до того, что в рукописи дана необъективная, более того – неверная характеристика таких полководцев и военных деятелей, как ставшие в 1937 году жертвами сталинского произвола M. Н. Тухачевский, И. Э. Якир, В. М. Примаков и другие. С этим автор примириться не мог.

– Да ведь они троцкисты! – воскликнул он.

– Троцкистами они были постольку, поскольку служили под начальством Троцкого, председателя Реввоенсовета республики, – не смолчал я. – В таком случае и вас кто-нибудь вправе отнести к троцкистам. Ведь служили же под его начальством? Выполняли его приказы? А если бы не выполняли, что бы с вами было?

– Ну да! Еще чего! Ведь они вместе с Троцким хотели красную конницу погубить! – не унимался Буденный.

– А как же Примаков? Он же кавалерист, да еще какой! Тоже конницу, что ли, хотел загубить?! – не мог промолчать я.

– Примаков – то другое дело, – продолжал Буденный. – Примакова я, ох, как любил. Это конник так конник. И я хотел его любым способом защитить. Но когда он сам, на суде, признался, что состоял в контрреволюционной организации и они намеревались заарестовать весь Кремль, то что тут оставалось и мне делать? Защищать? Это отпадало.

– Но разве вы не знаете, как выбивались из подсудимых самооговоры? – спросил я.

– Это теперь легко сказать, а тогда…

– Товарищ маршал! – перешел на более высокую ноту и я. – Вы не можете забыть, что вы были одним из членов суда над этими военачальниками, и это решение суда отменено за отсутствием состава преступлений, и эти лица посмертно реабилитированы, а те, кто их преследовал, заклеймены позором. Не пришлось бы и вам оправдываться, признавать свою вину? Так, может быть, это следовало бы начинать с этой рукописи, а не усугублять ею прошлое, связанное с Военной коллегией под председательством Ульриха?

Я видел, как Копытин и Маринов устремили на меня глаза, а Михаил Михайлович Зотов чуть не с улыбкой подбадривал меня: давай, мол, давай, Вася!

– А вот вы и не знаете, как все это было, – заговорил Буденный. – А было вот как: уже поздно вечером позвонил мне на дачу Сталин: так, мол, и так, завтра с утра в Военной коллегии будут судить троцкистов-террористов, и тебе, Семен, надо там быть – членом суда; да смотри – слабины не давай, их расстрелять надо будет. Что тут делать? Приказ Хозяина – это приказ.

– Ну, и вы исполняли его ретиво, – заметил я.

– Как положено, – подтвердил маршал. – Тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Разве это не понятно?»

Думаю, что в этой беседе Семен Михайлович не лукавил. Показательно, что он ни словом не обмолвился ни о какой папке с секретными материалами о связях подсудимых с германской разведкой. А ведь сам Хрущев распространял слухи о такой папке, будто бы подброшенной Сталину немцами в провокационных целях. Буденному было бы очень выгодно сослаться в разговоре с явно не очень дружески расположенным к нему редактором на эту папку, чтобы хоть как-то оправдаться и убедить Поликарпова и остальных офицеров, что тогда, в 37-м, он действительно верил в виновность Тухачевского и остальных подсудимых. Однако ни о какой папке Буденный не говорил, что еще раз доказывает, что ее в природе не существовало (да и в материалах дела она никак не отражена). Зато Семен Михайлович честно признался, что и тогда в виновность Тухачевского не верил, а просто выполнял сталинский приказ, прекрасно понимая, что в случае отказа он сам окажется среди участников «военно-фашистского заговора». Опыт Гражданской войны, судьба Думенко и Миронова, расправа со всяческими оппозициями должны были научить его, как легко фальсифицируются расстрельные дела.

29 августа 1937 года, внося свой посильный вклад как в борьбу с врагами народа, так и в строительство Красной армии, Буденный написал Ворошилову о том, что в Инспекции кавалерии ему «приходилось бороться, разумеется, при поддержке Вашей и тов. Сталина, за существование конницы… так как враги народа в лице Тухачевского, Левичева, Меженинова и всякой другой сволочи, работавшей в центральном аппарате, а также при помощи Якира и Уборевича, до последнего момента всяческими способами стремились уничтожить в системе вооруженных сил нашей страны такой род войск, как конница». Бывший командарм Первой конной возражал «против какой бы то ни было реорганизации конницы и ее сокращения».

Климент Ефремович попытался урезонить Семена Михайловича: «Конницу обучали не враги народа, а мы с вами, и вы больше, чем я, так как непосредственно этим занимались». И предупредил, что «конницу нужно и будем сокращать», поскольку, дескать, таковы требования современной войны. Однако благодаря особой любви бывших руководителей Конармии к коннице накануне Великой Отечественной в составе Красной армии насчитывалось девять кавалерийских и четыре горно-кавалерийских дивизии, причем в годы войны их количество даже возросло. При этом они использовались непосредственно на фронте и несли большие потери при атаках на укрепленные позиции. В германской же армии к началу Второй мировой войны была всего одна кавалерийская дивизия. Правда, в дальнейшем численность кавалерии в вермахте возросла, однако главным образом за счет национальных частей – в том числе сформированных из тех же казаков. Причем использовались кавалерийские части в основном для борьбы с партизанами на оккупированных территориях.

В ходе начавшейся чистки критика высказывалась и в адрес Буденного, и в адрес Ворошилова. Многие фигуранты «военно-фашистского заговора» в своих показаниях называли их имена в качестве соучастников. 22 января 1938 года на совещании высшего комсостава РККА Сталин заявил: «Тут многие товарищи говорили уже о недовольстве Дыбенко, Егорова и Буденного… Мы не против того, чтобы товарищи были недовольны теми или иными фактами. Не в этом дело. Важно, чтобы они пришли и вовремя сказали Центральному комитету, что тем-то и тем-то недовольны… Недовольны тем, что якобы их мало выдвигают. Это неправильно. Нас можно упрекнуть в том, что мы слишком рано или слишком много выдвигаем и популяризируем таких людей, как Буденный, Егоров и др. Нас нельзя упрекнуть в том, что мы затираем талантливых людей». Показательно, однако, что среди названных поименно «зазнавшихся» военачальников Егоров и Дыбенко были в конце концов расстреляны, а Буденный даже выговора не получил.

Выступление же Сталина было просто прелюдией к уже предрешенному аресту Дыбенко и Егорова. 25 января 1938 года Сталин и Молотов подписали специальное постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР по факту «предательства» Дыбенко, командовавшего Ленинградским военным округом. Было справедливо отмечено, что Дыбенко «морально-бытово разложился… давал очень плохой пример подчиненным». Но главным обвинением против него стали «контакты с американскими представителями» – то есть обвинение в шпионаже. Следствию удалось установить, что Дыбенко просил американцев материально помочь родной сестре, которая проживала в США. После этих «шпионских» просьб сестра стала получать пособие.

В постановлении также отмечалось, что Дыбенко «вместо добросовестного выполнения своих обязанностей по руководству округом систематически пьянствовал, разложился в морально-бытовом отношении…». В письме Сталину Дыбенко пьянство отрицал, но в несколько своеобразной форме: «Записки служащих гостиницы „Националь“ содержат известную долю правды, которая заключается в том, что я иногда, когда приходили знакомые ко мне в гостиницу, позволял вместе с ними выпить. Но никаких пьянок не было». Выходит, если в «Национале» пьешь, то это как бы и не пьянка. А вот бытового разложения и сам Дыбенко не отрицал. 19 февраля его вызвали в Москву, где, уволив из армии, назначили заместителем наркома лесной промышленности. А уже 26 февраля арестовали как участника «военно-фашистского заговора», троцкиста и завербованного еще в 1915 году шпиона Германии и США. На следствии, которое проходило пять месяцев, он «признал» под пытками и заговор, и шпионаж, оговорив в числе прочих и «заговорщика» Буденного… 29 июля 1938 года он был казнен вместе с командующим военно-морскими силами СССР В. Орловым и пятью командармами.

Самым же удивительным и неожиданным оказалось падение одного из видных представителей конармейской группировки маршала А. И. Егорова, верного сталинского соратника со времен Царицына. Сгубили Александра Ильича тщеславие и невоздержанность на язык, особенно среди «своих». Но «свои»-то на поверку и оказались «чужими». Александра Ильича в октябре 37-го выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР по Вяземскому избирательному округу. Решив, что теперь-то бояться нечего, Егоров поделился наболевшим с давними друзьями из Первой конной – заместителем наркома обороны по кадрам Е. А. Щаденко и начальником финансово-планового управления РККА А. В. Хрулевым. Эта откровенность оказалась для маршала роковой. Уже в декабре 37-го, вскоре после того как Егоров стал депутатом Верховного Совета и формально обрел депутатскую неприкосновенность, на стол Ворошилова легли доносы Ефима Афанасьевича и Андрея Васильевича. Два друга согласно утверждали, что Егоров во время товарищеского ужина (отмечали назначение Щаденко заместителем наркома обороны, последовавшее в конце ноября) высказал недовольство тем, что историю Гражданской войны освещают неправильно – его, Егорова, роль умаляют, а роль Сталина и Ворошилова «незаслуженно возвеличивают».

Видно, выпили в тот вечер военачальники лишнего, потерял Александр Ильич бдительность, расчувствовался, разоткровенничался перед верными, как казалось, друзьями и бесповоротно погубил себя. Может, Щаденко с Хрулевым решили, что маршал их таким образом проверяет, а может, подумали, что он подобными опасными мыслями и с другими военачальниками делится. Тогда совсем нехорошо получиться может. Кто-то другой донесет, а потом на следствии выяснится, что такой разговор Егоров вел еще с Щаденко и Хрулевым, а они не донесли. Так самим запросто во враги народа попасть можно.

Судьба же Егорова была решена. Не мог терпеть Сталин на посту первого заместителя наркома обороны да и вообще в армии и на свободе человека, который публично возносит ему здравицы, а на дружеской пирушке высказывает недовольство, что Сталина слишком уж хвалят, да еще и приписывают ему (несомненно, с его согласия) собственные егоровские заслуги в Гражданской войне. Меньше расстрела за это Александру Ильичу никак не выпадало.

Дальше все шло по стандартной схеме. Маршала сняли с поста первого заместителя наркома и отправили командовать Закавказским военным округом. Затем арестовали его жену Галину Цешковскую как «польскую шпионку» и известными способами получили от нее показания на мужа. 4 февраля 1938 года Егоров прибыл в Тбилиси к новому месту службы, 25 февраля его уволили из армии, 27 марта арестовали, а 23 февраля 1939 года расстреляли.

А вот Буденный даже в состоянии сильного подпития никаких сомнительных высказываний в адрес Сталина и Ворошилова не допускал, потому остался цел и невредим. Правда, на следствии Александр Ильич, поняв, что терять ему нечего и что вчерашние друзья его спасать не собираются, дал развернутые показания на Буденного. По признанию опального маршала, назначение Ворошилова на должность наркома и свою отставку с поста командующего вооруженными силами Украины и Крыма он воспринял весьма болезненно. «Накануне назначения Ворошилова, – показал Егоров, – я беседовал с Буденным, который, так же как и я, был резко враждебно настроен к Ворошилову, считая его назначение неправильным, а мое удаление из РККА – ударом и по нему лично».

«Было какое-то озлобление Буденного в отношении Ворошилова, – вспоминал далее Егоров о ситуации осенью

1925 года, после смерти М. В. Фрунзе. – Дело дошло до такого положения, когда Буденный прямо сказал, что не допустит, чтобы Ворошилов был наркомом, и что он готов скорее его убить, чем согласиться с этим назначением». Объясняя эти конфиденциальные разговоры, Егоров говорил: «С Буденным меня связывала старинная дружба еще с 1919 года по Царицыну. Вся наша последующая работа до конца Гражданской войны проходила под знаком полной гармонии в личных отношениях…»

Александр Ильич поведал также о том, что с 1926 года к их «группировке» присоединился П. Е. Дыбенко. «Дыбенко называл Буденного „генералом без армии“, „неудачным Мюратом“, что еще более настраивало Буденного против Ворошилова… Так, на протяжении 1925–1927 годов сложилась наша „тройка“», – писал Егоров в собственноручных показаниях. Признания Егорова покорно подтверждал и Дыбенко: «После смерти Фрунзе встал вопрос о новом наркоме, и вновь возникла борьба между различными группировками в армии за продвижение на этот пост своих кандидатов… К этому же времени (1925–1926 годам) относится мое сближение с Егоровым и Буденным… Моя поддержка Егорова и Буденного сблизила нас… нас даже называли в армии триумвиратом». Вспоминая свои отношения с названными военачальниками, Дыбенко утверждал: «Будучи в Москве, я посещал Егорова на его квартире либо встречался с ним у Буденного».

Дыбенко, по его словам, сближала с Буденным и Егоровым общность военно-политических взглядов: «В период 1926 года сложилась наша группа и мы начали подбирать своих сторонников в армии вначале под флагом групповой борьбы против Ворошилова…» В эту группировку будто бы вошли еще два военачальника – М. К. Левандовский, а затем Н. Д. Каширин. Разумеется, дружественные отношения Семена Михайловича с соратниками по Первой конной армии Дыбенко (или диктовавшие ему показания следователи) тоже постарался представить частью широкого заговора. «Летом 1925 года, – вспоминал один из кавалерийских начальников, – на квартире Горячева была выпивка по случаю возвращения Тимошенко из Венгрии. Присутствовали Буденный с его первой женой, Тимошенко, Горбачев, Сакен и я…»

Уже после начала Великой Отечественной войны, в июле 1941 года, заместитель начальника 3-го управления НКО капитан госбезопасности А. Н. Клыков направил Берии справку на Буденного, где утверждалось: «Показаниями ряда арестованных участников военно-фашистского заговора устанавливается, что Буденный является участником и членом руководства антисоветской организации правых в РККА, возглавляя как член руководства антисоветские формирования в коннице РККА и среди казачества.

Буденный еще в 1925 году, после назначения народным комиссаром Военно-морских сил СССР Ворошилова К. Е., сблизился с бывшим тогда командующим БВО Егоровым А. И., а в последующие годы с Дыбенко П. Е. (в тот период начальник снабжения РККА) и вместе с ними возглавил антисоветскую организацию правых. Правые взгляды Буденного складывались под влиянием Томского, с которым Буденный поддерживал связь все годы. В 1931 году… Буденный был у Рыкова и выражал ему свое сочувствие (после отставки с поста председателя Совнаркома. – Б. С.). Буденный много говорил Рыкову о недовольстве крестьян коллективизацией и в конце разговора заявил: «Прикажи А. И., и я тебя поддержу—на Дону и Кубани мои ребята только и ждут моего приказа садиться на лошадей. Я, знаешь, человек военный»».

На Буденного дали показания еще многие из числа осужденных и расстрелянных. Так, маршал Егоров утверждал: «Именно он, Буденный, осуществлял связь с Кашириным, Апанасенко, Жлобой, которые проводили активную антисоветскую работу среди казачества. Они использовали создание специальных казачьих частей для подготовки своих контрреволюционных формирований… Во главе этих частей ими были поставлены свои люди, завербованные участники военного заговора и антисоветской организации правых. Из числа участников антисоветского подполья в коннице Буденный мне назвал Косогова (комкор), Шеко (комдив), Горячева (комкор), Сердича (комкор) и Федоренко (пом. инструктора кавалерии)». Дыбенко же признал на допросе 15 марта 1938 года, что Буденный возглавлял антисоветское подполье в кавалерии. У следователя, допрашивавшего Н. Д. Каширина, фантазия оказалась еще богаче. Подследственный будто бы показал: «Вокруг маршала Егорова Александра Ильича сложилась группировка… Во время разговоров со мной в июле 1932 года Егоров назвал своим сообщником и главной опорой Буденного Семена Михайловича… По расчетам Егорова антисоветское вооруженное восстание должна будет поддержать большая часть всей конницы РККА во главе с самим Буденным…»

На основе этих показаний Клыков сделал вывод, что Буденный предназначался на роль «руководителя антисоветского подполья среди казачества… могущего возглавить антисоветское восстание, опирающееся на антисоветские казачьи кадры». Вывод, конечно, совершенно фантастический. А вот А. И. Седякин, похоже, не выдумывал, когда показал на допросе 10 февраля 1938 года, что Буденный в разговорах с ним ругал коллективизацию и заявлял при этом: «Я, Буденный, казаков белых, конечно, бил, но я против того, чтобы их разорять… Теперь сплошная коллективизация… Зря погубили казачью конницу». Замечу, что критика в этих словах звучит вполне умеренно и имеет достаточно прагматическую направленность: «Погубили хорошую конницу!» Сталин такую критику мог даже принять, как частично согласился он с письмами Шолохова о «перегибах» коллективизации на Дону.

Обширные показания против Буденного дала жена маршала Егорова Г. А. Цешковская, впоследствии расстрелянная: «В Москве 1932–1935 годов как бы сами собой организовались светские салоны, напоминающие то ли дворянское прошлое Руси, русской знати, блиставшие приемами по средам, пятницам с обязательным присутствием знаменитостей, певцов, художников, то ли салоны декабристов. Такие салоны устраивались у Бубновой, у Гринько, у нас. Предлогом для этого являлась читка новой пьесы или сценария или маленький концерт какого-нибудь квартета. Внутренняя сторона грязная, нехорошая, голоса фальшивили, шли вразрез общему тону жизни в стране. Почему-то всегда получалось, что завсегдатаями этих вечеров были люди с надтреснутой душой, с личными обидами на свое положение, обойденные вниманием, я бы сказала, озлобленные существующими порядками в стране. Так получалось – женщины готовили кухню, судили, обсуждали назначения, перемещения, потихоньку поругивали руководство, отражая мысли и чаяния своих мужей… Бубнова говорила, что Андрея Сергеевича Бубнова затирают, а ведь он был в пятерке с Лениным.

Тухачевский – аристократ голубой крови, всегда весел, всегда в кругу дам, он объединял военную группу, шел, не сгибаясь, прямо к цели, не скрывая своей неприязни к руководству. Вся эта публика непризнанных талантов тянулась кверху, не разбирая путей и средств, все было пущено в ход – и лесть, и двуличие, и ничем не прикрытое подхалимство, но их честолюбивые замашки кем-то были распознаны, их не пускали, сдерживали, отбрасывали назад, они негодовали, и вот эта озлобленность просачивалась здесь в салонах, в кругу своих. Все это было видно невооруженным глазом. Это преклонение перед всем заграничным, неверие в возможность сделать лучше у себя в стране, искали виновников и находили в руководстве…

Несколько другая публика была у Буденного. Здесь собирались соратники по Конной армии, ветераны походов со времен гражданской войны: Апанасенко, Косогов, Тюленев, Щаденко, Тимошенко, Городовиков, Кулик. Десятки раз я слышала пересказы каждого о личной доблести и геройстве в походной жизни. Тщеславие, наигранная поза, стремление быть на виду, ревность ко всему молодому, обгоняющему их, были характерными чертами этой компании. Возглавлял ее Семен Михайлович Буденный. Он, как в зеркале, отражал в себе все недостатки и достоинства каждого из них и оберегал каждого человека от всякого рода посягательств».

Тогда же Егорова показала: «Разновременно я рассказала Лукасевичу (польскому послу в Москве. – Б. С.) о существовавших групповщинах в рядах армии, враждебных отношениях среди отдельных лиц, рассказывала о недовольствах, проявляемых Тухачевским, Уборевичем, Якиром по отношению к Ворошилову, об их стремлении стать на место Ворошилова, на что, как каждый из них считал, он имеет основание: больше опыта, больше знаний. Рассказывала Лукасевичу, что существует вторая группировка Егорова – Буденного, которая стоит в оппозиции к Тухачевскому».

Вероятно, слухи о подобных показаниях проникали в общество. Отсюда рождались мифы, будто только чудо спасло Буденного от ареста. Существует, например, легенда, будто Ежов отдал приказ арестовать Буденного. Когда к нему на дачу явились чекисты, Семен Михайлович выкатил из тайника пулемет, водрузил его на чердак и стал звонить Сталину: «Иосиф Виссарионович, переодетые враги хотят меня захватить!.. Буду отстреливаться до последнего, но живым не сдамся!» – «Держись, Семен, высылаю подмогу!» А потом на приеме в Кремле Сталин отвел Буденного в сторону: «Семен, а пулемет ты все-таки сдай!»

Разумеется, эта история – чистой воды фантазия. Арестовать Буденного мог приказать только Сталин, и он от своего намерения никогда бы не отступился. И никто не стал бы арестовывать Буденного на даче. Его просто вызвали бы в Наркомат обороны и тихо и спокойно взяли бы в кабинете старого друга – Ворошилова. Но легенда хорошо передает характер Буденного. Можно не сомневаться, что командарм Первой конной не дался бы живым, если бы его попробовали арестовать.

Между прочим, сам Ежов после ареста, на одном из допросов в апреле 1939 года назвал Буденного, а также будущего маршала Б. М. Шапошникова среди известных ему «военных заговорщиков», будто бы готовивших вместе с ним убийство Сталина и государственный переворот. Однако никаких последствий для обоих это не имело, дел ни на Буденного, ни на Шапошникова и не думали заводить. Сталин прекрасно знал цену таким показаниям, равно как и то, что никакого заговора Ежов не организовывал. Но Николая Ивановича надо было тихо казнить, чтобы свалить на него в глазах общественности вину за «перегибы» великой чистки. А вот Семена Михайловича и Бориса Михайловича отправлять «в штаб Тухачевского» Сталин вовсе не собирался.

Сталин ценил Буденного не только за преданность, но и за умение хорошо играть на гармони. Его игра и песни скрашивали скучные кремлевские посиделки. Как вспоминала третья жена маршала Мария Васильевна, «иногда возле нашей дачи тормозила машина, вбегал взъерошенный шофер: „Марья Васильевна! Несите гармошку! Иосиф Виссарионович с Семеном Михайловичем петь собираются…“ Я никогда не слышала, как пел Сталин, но у мужа был прекрасный голос. В ЦК ему точно не было равных».

Однако, по утверждению дочери маршала Нины Семеновны Буденной, отношения отца со Сталиным были не столь уж близкими: «После смерти Сталина я, рыдая, подошла к папе и в слезах спрашиваю: „Папа, как же мы теперь будем жить?“ А он помолчал немного и ответил: „Думаю, что неплохо“». Подозреваю, что это тоже была легенда, рожденная в годы оттепели, когда быть слишком близким к Сталину стало немодно. На самом деле Буденный, по всей вероятности, искренне скорбел о кончине Сталина, который лично ему делал только добро, ни разу не наказал и не подверг опале. Во время похорон Буденный, вместе с другими маршалами, нес ордена генералиссимуса, но это, правда, была протокольная обязанность. Сам по себе этот факт ничего о чувствах и переживаниях Семена Михайловича сказать не может.

В декабре 1937 года Буденный был избран депутатом Верховного Совета СССР первого созыва, а на первой же сессии стал членом Президиума Верховного Совета. В марте 1938 года он сделался членом Главного Военного совета под председательством Ворошилова.

Культ Буденного в конце 30-х годов продолжал существовать, но уже уступал не только культу Сталина, но и культу Ворошилова. В 1938 году появилась песня о луганском слесаре Климе (музыка братьев Покрасс, слова Виктора Гусева):

За рекою, за луганской

Шли бойцы за рядом ряд,

Пробирался спозаранку

Ворошиловский отряд.

Тучи по небу летели,

Вербы кланялись ветрам,

Молча матери глядели

Вслед ушедшим сыновьям!

ПРИПЕВ:

Слушай песню боевую,

В ночь гляди сквозь мрак и дым.

Береги страну родную,

Как луганский слесарь Клим!

Не забудет Дубовязка,

Как по рощам, по низам

Удирали немцы в касках

От луганских партизан!

Где могучею колонной

Под шрапнельный свист и звон

Ворошилов и Буденный

Вели войско через Дон!

От Архангельска до Крыма,

Из Урала на Алтай

Боевая слава Клима

Пронеслась из края в край.

Если грянет бой суровый,

Враг коварный нападет, —

Нас тогда к победам новым

Первый маршал поведет.

Характерно, что здесь рядом с Ворошиловым по-прежнему упоминался Буденный. Это свидетельствовало, что ворошиловский культ вовсе не должен был заменить буденновский, а мирно уживаться с ним. Но, в отличие от песен про Семена Михайловича, песни про Климента Ефремовича никогда не шли из красноармейской массы, а создавались только по заказу сверху. Хотя про Буденного к концу 30-х годов песни тоже писали по заказу. В том же 1938 году родилась очередная песня о нем, названная просто «Маршал Буденный» (музыка Вано Мурадели, стихи Александра Гатова). Впрочем, «первый красный офицер» тоже здесь фигурировал:

В станице Батайской, в степной тишине,

Где даль широка и орлы в вышине,

Бесстрашным он рос для народа родной

Наш маршал и друг, легендарный герой.

Буденный, как песня на всех языках

О наших победах, о славных полках.

В разведку вместе с танками по берегу и вброд,

Во славу Красной Армии, буденновцы, вперед!

(2 раза)

Повсюду Буденный громил беляков,

Советскую власть защищал от волков.

По коням, бойцы! И в пожарах войны

Деникин разбит и разбиты паны.

Буденного слава летит по стране,

Враги под копытами, мы на коне.

В разведку вместе с танками в пески и через лед,

Во славу Красной Армии, буденновцы, вперед!

(2 раза)

Веди, Ворошилов, нарком дорогой,

Буденный с тобой и победа с тобой,

И в новых боях от горячих копыт

Враги задрожат и земля задрожит.

Сквозь бури и грозы Буденный прошел,

Он сталинский самый могучий орел,

В разведку вместе с танками и в небе самолет,

Во славу Красной Армии, буденновцы, вперед!

(2 раза)

С точки зрения поэзии текст, может, и ничего. Хотя станица Батайская сюда вставлена, очевидно, только для того, чтобы стихотворный размер сохранить. Ведь родился и рос наш герой в окрестностях станицы Платовской. А вот с точки зрения тактики то, что поется в этой песне, – полная ерунда. Зачем, спрашивается, кавалерии идти в разведку вместе с танками? И зачем танки пускать через лед? Если местность проходима, тогда разумнее пустить с танками мотоциклистов. Если же может пройти только всадник, то о танках, естественно, и речи быть не может. Да и с точки зрения истории заметна явная лакировка. «Паны», как известно, Буденным разбиты не были, и в конце концов Конармия бесславно бежала от них под Замостьем.

Семен Михайлович рассказывает в мемуарах, как при обсуждении в Наркомате обороны вопроса, какой должна быть башня у нового танка Т-34, он честно признался: «Я в танках мало что смыслю. Тут слово за специалистами». С танками у него вообще были сложные отношения. В мемуарах, описывая маневры 40-го года, Буденный простодушно рассказал, как, увидев, что снаряды атакующих танков рвутся далеко от цели, сам сел в головной танк и лично возглавил атаку. Танк едва не свалился в овраг, но смог первым достичь позиций артиллерии «противника». Когда он подъехал к наблюдательному пункту на танке, Тимошенко сердито бросил: «Кто вам разрешил участвовать в атаке?» – «Убежал командующий, а мы тут его ищем», – усмехнулся Шапошников. На защиту Буденного встал Мерецков: «Танкисты, узнав, что в головной машине маршал, значительно усилили темп атаки». Все же при разборе учений Тимошенко мягко пожурил Буденного: «А вам, Семен Михайлович, советую не в танк садиться, а быть на КП и руководить войсками. Это в Гражданскую войну с шашкой наголо мы мчались за вами в атаку. Но те времена давно прошли, да и танк – не лошадь».

После бесславной советско-финляндской войны Ворошилов был смещен с поста наркома обороны, но остался членом Политбюро. Новым наркомом 7 мая 1940 года стал бывший начальник дивизии в Первой конной Семен Константинович Тимошенко. Но, в отличие от Ворошилова, к Тимошенко полного доверия у Сталина не было. Поэтому в августе 1940 года Иосиф Виссарионович повысил Буденного до первого заместителя наркома обороны. Как раз тогда начальником Генштаба был назначен бывший подчиненный и ставленник Тимошенко К. А. Мерецков. По формальной иерархии Семен Михайлович стал вторым лицом в наркомате после Тимошенко, отодвинув Мерецкова на третье место. Семену Константиновичу не очень-то удобно было командовать своим бывшим командармом. Фактически Буденный не зависел от Тимошенко и обо всем происходящем в военном ведомстве мог докладывать лично Сталину, минуя наркома.

Как первый заместитель наркома обороны, Буденный отвечал прежде всего за тыловое обеспечение войск. В декабре 1940 года, выступая на совещании высшего состава, он отмечал, что у немецкой армии во время операций на Западе тыл действовал как хороший хронометр. Состояние же тыла советских войск не внушало ему оптимизма: «Насчет тыла мы много разговариваем, а сейчас нужно делать. В первую очередь нам нужны люди оперативно грамотные и прекрасно знающие оперативный тыл, чтобы они при академии Генштаба прошли курс по организации соответствующего тыла. А сейчас люди не знают, как организовать тыл. Мне пришлось в Белоруссии (во время советского вторжения в Польшу в сентябре 1939 года. – Б. С.) возить горючее для 5-го механизированного корпуса по воздуху. Хорошо, что там и драться не с кем было. На дорогах от Новогрудка до Волковыска 75 процентов танков стояло из-за горючего. Командующий говорил, что он может послать горючее только на самолетах, а кто организует? Организация тыла требует знающих людей». Кстати сказать, за организацию тыла отвечал в первую очередь сам Семен Михайлович, но никакого наказания за выявленные недостатки он, как водится, не понес.

В той примечательной речи Буденный подробно остановился на роли и взаимодействии отдельных родов войск. Он, в частности, сказал: «После Первой империалистической войны мы явились с вами живыми свидетелями того, что помимо железнодорожного транспорта произошло развитие шоссейных и грунтовых дорог. Армия резко разделилась в своей структуре на две части. Одна часть – малоподвижная и другая – подвижная. Наряду с железнодорожным транспортом появился транспорт автомобильный, который может перевозить дивизии, корпуса и даже армии. Появились авиадесанты и авиатранспорт… И вот когда я говорю, что армия разделилась резко на малоподвижные и подвижные рода войск, я имею в виду в числе последних мотопехоту, танки, авиацию и мотоциклетные части…

Какие же происходили дебаты с точки зрения применения подвижных родов войск как в тактике, так и в оперативном искусстве этих новых и уже массированных родов войск – танков, авиации и мотопехоты? Я помню, и вы это знаете прекрасно, у нас трактовали эти вопросы по-разному. Эта трактовка и рассуждение всегда упирались в однобокость. Рассуждали абстрактно. В частности, когда речь шла о коннице, то говорили, что, мол-де, конница теперь отжила свой век, и она больше не нужна в современной войне. Этот вопрос дебатировали один-два года и потом решили, что все-таки авиация не враг конницы, она может ее поддерживать и что они могут совместно действовать. Затем появились танкетки. Тут появляется мнение, что танкетки это враг конницы, они обязательно ее уничтожат. Теория Фуллера (английский военный теоретик, сторонник создания профессиональных механизированных армий, небольших по численности, но насыщенных танками и авиацией. – Б. С.) вклинилась в мозги некоторым людям нашей армии, а потом отказались и от этого.

Оперативная мысль о применении танков гнездилась в армии в свое время таким образом, что танки могут действовать в оперативном масштабе, без всякой поддержки конницы, мотопехоты и вообще пехоты. Потом пришли опять к другому заключению, что танки не могут действовать самостоятельно. Говорили, что они могут решать задачи только на поле боя, на переднем крае обороны противника. И вот последовал Хасан. Мы в танках там понесли лишние потери и поэтому некоторые сделали выводы, что танки сейчас отжили свой век. Танки, конечно, в горах действовать успешно не могут. На финском театре также, не зная условий театра, применяли танки неудачно. После этого опыта вновь раздаются голоса, что танки не оправдали надежд. Так огульно подходить к оценке родов войск и их использованию было бы неправильно…

Переходя к вопросам сегодняшнего дня, мне кажется, что мы должны сейчас не рассуждать, а делать. Конница у нас есть, мотопехота есть, танки есть, мехкорпуса есть, авиация также есть. Нужно сейчас учить людей работать во взаимодействии. Кроме того, если даже имеется единый начальник на земле, то нужно связываться и с воздухом. Следовательно, при едином начальнике должен быть авиационный начальник. Наконец, нужен штаб, объединяющий работу. Мы должны объединить все подвижные рода войск: авиацию, конницу, танки, мотомехчасти. Их нужно не бросать для того, чтобы затыкать дыры, как раньше затыкали подвижными родами войск.

Тов. Павлов (командующий Западным особым военным округом Д. Г. Павлов делал доклад об использовании механизированных войск в наступательной операции и о вводе в прорыв механизированного корпуса. – Б. С.) правильно ставит вопрос о подготовке к вводу в прорыв эшелона развития успеха. Пустить в прорыв – это не простой вопрос. Мне кажется, что командир кавалерийского корпуса, командир мехкорпуса, командир мотокорпуса или дивизии обязательно должны понимать друг друга. Это дается тренировкой. Тренировкой на картах, тренировкой в поле и тренировкой на учениях. Нужно добиться того, чтобы они понимали друг друга на расстоянии с одного слова».

Легко убедиться, что Буденный на примере того, как резко менялись взгляды на использование и значение танков, пытался отстоять тезис о важной роли в будущей большой войне кавалерии, которая будет тесно взаимодействовать с танками и авиацией. Фактически он озвучил идею создания конно-механизированных групп, реально созданных после назначения Буденного командующим кавалерией в 1943 году. В состав таких групп входили танковые, механизированные и кавалерийские корпуса. На самом деле кавалеристы в данном случае только тормозили движение механизированных частей в тех местностях, где имелись хорошие дороги и не было значительных войск противника, так что механизированные и танковые войска могли использовать свое преимущество в скорости. В тех же местностях, где не было дорог, например в горных, наоборот, танковые и механизированные части становились обузой для кавалеристов. В случае же, если приходилось атаковать противника, успевшего занять оборонительные позиции, кавалеристы были хорошей мишенью для неприятельской артиллерии и пулеметов, а при передвижении в колоннах по открытой местности – и для авиации, поскольку зенитных средств у конницы было совершенно недостаточно. Немцы, у которых танкисты обычно взаимодействовали с моторизованными частями, пехоту к линии атаки вообще предпочитали доставлять на бронетранспортерах и никогда не бросали кавалерию и танки в совместные атаки на укрепившегося противника. В Красной же армии бронетранспортеров вообще не было, и уровень потерь от вражеского огня при выдвижении пехотинцев к линии атаки считался вполне приемлемым.

Мысли Буденного о необходимости еще в мирное время организовывать взаимодействие командиров различных родов войск, учить их этому как на картах, так и в поле были абсолютно правильными. Правда, как и большинству участников совещания, доклад Буденному наверняка писали референты с академическим образованием (Жукову, например, его доклад о характере современной наступательной операции писали полковник И. X. Баграмян и подполковник Г. В. Иванов). Но, во всяком случае, Семен Михайлович их точку зрения одобрил. Что же касается приведенного им примера с низким темпом продвижения советских танковых соединений в Белоруссии из-за нехватки горючего, то это было вызвано плохой организацией управления танковыми частями, в том числе из-за нехватки радиосредств и из-за столь же плохой организации их снабжения. Эти пороки были свойственны советским бронетанковым войскам и на протяжении всей Великой Отечественной войны.

Вообще советские дивизии были значительно хуже немецких обеспечены автотранспортом и средствами связи, особенно в первые годы войны. Например, в 1941 году советская стрелковая дивизия имела по штату 558 автомобилей, 99 тракторов и вовсе не имела мотоциклов, тогда как у германской пехотной дивизии было 902 автомашины, 62 трактора и 527 мотоциклов. Радиостанций особенно не хватало в советских танковых частях, где их ставили только на танки командиров подразделений.

Не так уж неправы были Буденный и маршал Г. И. Кулик (бывший начальник артиллерии Первой конной), когда ратовали за сохранение значительной части артиллерии на конной тяге до тех пор, пока не появятся в нужном количестве подходящие автомобили и тягачи, не будут построены пригодные для них дороги. Окончательно проблема была решена только с появлением в России американских «студебекеров», которых до начала войны никто поставлять Советскому Союзу, естественно, не собирался. А немцы осенью 41-го, потеряв на российском бездорожье пятую часть своего автопарка, вынуждены были все чаще заменять автомобили лошадьми.

Буденный и Кулик ратовали также за более многочисленные дивизии Красной армии, по 18–20 тысяч человек, что помогло бы сократить дефицит радиостанций. Однако реально развитие Красной армии пошло по другому пути – по пути постоянного увеличения числа дивизий и корпусов при значительном сокращении численности их личного состава, что только уменьшало степень их управляемости. Правда, в 1943 году, когда увеличились поставки по ленд-лизу, дефицит средств связи в Красной армии также сократился.

Начатое по приказу Сталина накануне Великой Отечественной войны формирование 29 механизированных корпусов, в каждом из которых по штату должно было быть более тысячи танков – вдвое больше, чем в существовавших ранее танковых корпусах, – только ухудшило положение Красной армии. Ведь средств связи в новом корпусе не стало больше, следовательно, он был еще менее управляемым, чем прежний танковый.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 2. Жизнь в предвоенные годы

Из книги Отцы-командиры. Часть 1 автора Мухин Юрий Игнатьевич

Глава 2. Жизнь в предвоенные годы Переезд в райцентрВесной 1937 года отец закончил в районной МТС курсы трактористов. Получилось так; что по руслу нашей реки Большой Зеленчук проходила административная граница Краснодарского и Ставропольского краев. В последний входила


ГЛАВА 2. Оперативная агентурная разведка в предвоенные годы

Из книги ГРУ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ. ГЕРОИ НЕВИДИМОГО ФРОНТА автора Никольский Виталий

ГЛАВА 2. Оперативная агентурная разведка в предвоенные годы С начала 1939 года мне довелось работать в центральном аппарате военной разведки на западном направлении в должности старшего помощника начальника отделения. До 1940 года отделение входило в состав отдела


ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

Из книги Калинин автора Толмачев Анатолий Васильевич

ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ 1933 год — год начала длительного экономического упадка, застоя во всем капиталистическом мире, год безработицы и нищеты миллионов людей, год прихода Гитлера к власти.Перед угрозой германской и японской агрессии американские правящие круги вынуждены


Часть первая Предвоенные годы

Из книги Война солдата-зенитчика: от студенческой скамьи до Харьковского котла. 1941–1942 автора Владимиров Юрий Владимирович

Часть первая Предвоенные годы


ГЛАВА 2. Оперативная агентурная разведка в предвоенные годы

Из книги ГРУ в годы великой отечественной войны. Герои невидимого фронта автора Никольский Виталий

ГЛАВА 2. Оперативная агентурная разведка в предвоенные годы С начала 1939 года мне довелось работать в центральном аппарате военной разведки на западном направлении в должности старшего помощника начальника отделения. До 1940 года отделение входило в состав отдела


Предвоенные годы

Из книги Зинаида Серебрякова автора Русакова Алла Александровна

Предвоенные годы В первой половине и середине тридцатых годов известное удовлетворение — правда, обычно лишь моральное — приносило Зинаиде Евгеньевне участие в выставках русских художников за границами Франции. Так, она экспонировала по нескольку своих работ,


В ГОДЫ ПРЕДВОЕННЫЕ

Из книги Летчики и космонавты автора Каманин Николай Петрович

В ГОДЫ ПРЕДВОЕННЫЕ Совет Я. И. Алксниса. — Военно-воздушная академия. — Будни депутата. — Новые советские самолеты. — В. П. Чкалов и М. М. Громов. — Боевой опыт Г. П. Кравченко. — Дискуссия: истребители или бомбардировщики? — Харьковская авиабригада. — Долина


В предвоенные годы

Из книги К вершинам. Хроника советского альпинизма автора Рототаев Павел Сергеевич

В предвоенные годы К сезону 1939 г. укрепилась и материальная база альпинизма, в основном за счет профсоюзных лагерей. Количество их уменьшилось в результате ликвидации мелких, неблагоустроенных. Наряду с этим профсоюзы открыли ряд новых достаточно крупных — «Красное


Предвоенные годы и начало войны. Служба в Монголии

Из книги Черчилль. Верный пес Британской короны автора Соколов Борис Вадимович

Предвоенные годы и начало войны. Служба в Монголии Командир 126-й истребительной авиадивизии (иад) с согласия ВВС округа предложил свободную должность начальника разведки 56-го истребительного авиаполка (иап) такого же уровня, что и командир эскадрильи. Я согласился. Также


Предвоенные годы

Из книги Таков мой век автора Шаховская Зинаида Алексеевна

Предвоенные годы После январских выборов 1910 года Черчилль возглавил Министерство внутренних дел. 15 февраля 1910 года он заявил коллегам по кабинету: "Пришло время упразднить верхнюю палату". Черчилль также стал президентом "Бюджетной лиги", которая возглавила уличную