Памятник для Балтийского завода

После Толстикова первым секретарем обкома партии стал Романов. Предполагалось, что им станет Георгий Иванович Попов, но Романов поехал в Москву к Суслову и вернулся в Ленинград первым секретарем.

Маленький, жестокий, высокомерный и заносчивый, он чуть было не стал после смерти Черненко Генеральным секретарем ЦК вместо Горбачева. Трудно представить, что стало бы с нашей страной в этом случае.

Когда Романов утром выезжал из своего дома на площади Революции в Смольный, все дороги, по которым следовала его машина и машины сопровождения, перекрывались. Люди подолгу не могли перейти улицу, опаздывали на работу.

Как многие политические деятели, он мечтал увековечить свое правление городом каким-нибудь грандиозным сооружением. И тогда возникла идея создания памятника Великой Октябрьской социалистической революции в Ленинграде. Для этой цели в Финском заливе неподалеку от берега должен был быть намыт остров, к которому бы вела роскошная эспланада.

Был объявлен конкурс. Победили архитектор Василий Петров и скульптор Анатолий Дема. Их проект представлял собой грандиозный многофигурный рельеф, расположенный на объеме, напоминающем два крыла, устремленных от центра в обе стороны. Этот рельеф должен был покоиться на высоком подиуме из высоких ступеней.

На мой взгляд, установка памятника на подобном месте была с самого начала неосуществимой. Будь у нас такая же ситуация, как в Нью-Йорке, где статуя Свободы, имеющая четкий силуэт, хорошо просматривается с противоположного берега, все было бы оправданным. А тут со стороны воды пассажиры редких судов, идущих вдали от берега по фарватеру, не смогли бы рассмотреть рельефы, несущие основную смысловую нагрузку, и непонятный силуэт памятника вызывал бы лишь недоумение. В то же время для тех, кто смотрел бы на памятник с суши, он казался бы гигантским, а рельефы с близкого расстояния были бы плохо различимы. Да и вообще непонятен был бы гигантский масштаб памятника.

В общем, неразрешимых проблем оказалось много, и бедные Петров и Дема долго мучились с этой композицией, которую никак не могли утвердить на всевозможных художественных советах и комиссиях.

Я уже не помню, как это произошло, но в это же время ко мне в мастерскую пришел архитектор Копыловский. Очень талантливый, немного заумный архитектор, полный всевозможных идей. Пожалуй, единственный значительный его проект, который он осуществил и над которым я работал вместе с ним и со скульпторами Козенюком и Ротановым, был памятник на Ивановских порогах, на линии обороны Ленинграда в Отечественной войне.

Копыловский предложил выполнить памятник истории Балтийского завода. К этой работе он привлек еще скульпторов Горевого и Кубасова. По его идее памятник, стоящий во дворе Балтийского завода, должен был представлять собой длинную ленту, состоящую из выступающих и западающих плоскостей с рельефами с сюжетами из истории завода. Лента стояла на двух опорах, и под ней свободно могли проходить люди.

Поначалу предполагалось, что вся композиция будет состоять из четырех-пяти рельефов, начиная с дореволюционной истории завода с его «подневольным трудом» и кончая современным заводом, на котором работают счастливые люди. В процессе работы выяснилось, что нужен еще рельеф, посвященный Октябрьской революции, потом революции 1905 года, потом Великой Отечественной войне.

В последний момент спохватились – а как же без Ленина! Появился рельеф с Лениным. Лента все разрасталась и разрасталась и достигла двадцатидвухметровой длины. Композиция получилась интересной. Фотографию эскиза поместили в газетах. Потом прошло обсуждение проекта на партийной группе секции скульптуры. Затем приходили из отдела культуры обкома.

В общем, все прошло по заведенному порядку. После того как проект был окончательно утвержден художественным советом и заказчиком, нам выделили цех на Балтийском заводе. В этом цеху работали только глухонемые, так как от действующих агрегатов и станков стоял немыслимый шум и грохот. Люди с нормальным слухом в этом цеху работать не могли.

Я уехал в командировку в Италию, а когда через месяц вернулся, то громадный памятник уже стоял, почти законченный, в глине. Горевой и Кубасов лихо вылепили множество фигур и декоративных элементов. Некоторое время мы поработали вместе и отдали законченный и принятый всеми инстанциями памятник в формовку.

Председателю Союза архитекторов Сергею Сперанскому и председателю Союза художников Борису Угарову показалось, что обидно такой интересный памятник прятать в небольшом, закрытом для всех дворе Балтийского завода, и они предложили вынести памятник на Большой проспект Васильевского острова, в сквер на пересечении с Косой линией, ведущей к Балтийскому заводу.

Вот тут-то все и началось! Памятник Великой Октябрьской социалистической революции, который так пестовал Романов, никак не получался, а тут вдруг появляется готовый памятник практически на ту же тему с небольшим морским уклоном, да еще неподалеку от того места, где предполагалось установить памятник Петрова и Демы. Но в этом новом памятнике Романов никакого участия не принимал. Сразу же по его указанию начались всевозможные проверки: откуда Балтийский завод взял деньги на памятник, почему Комбинат скульптуры принял заказ без разрешения Министерства культуры, почему авторы получили деньги за заднюю стенку, состоящую из текстов, которая была еще не завершена. Кроме того, высота некоторых фигур оказалась не три метра, а на два-три сантиметра ниже.

Памятником начала заниматься партийная комиссия обкома, следственные органы, еще какие-то контролирующие организации. Несколько месяцев авторам, Комбинату скульптуры и директору завода трепали нервы бесконечными вызовами для дачи объяснений. Наконец состоялось заседание бюро обкома по этому вопросу, на которое вызвали всех «виновных».

Я ожидал, что будет неприятное, тяжелое разбирательство, но не предполагал, что Романов будет вести себя таким образом.

– Мы тут много лет работали над памятником Октябрьской революции, – начал он, – а у нас за спиной сооружается памятник на ту же тему, и мы об этом ничего не знаем. Как это произошло?

Это было, конечно, основным, что его возмутило. И тоже было вранье, потому что о памятнике писали в газетах, об этом знал отдел культуры обкома, но, наверное, ему лично не сообщили.

– Ну-ка, пусть выйдет на трибуну главный виновник.

Главным виновником был я. Сейчас я вспоминаю, что страха я не испытывал. Было тягостное ощущение невозможности защититься.

– Еще надо посмотреть на идеологическую сторону памятника. Вот тут стоит Ленин, а рядом двуглавый орел. Что это значит? – сказал он, держа фотографию в руках и никому ее не показывая.

Двуглавый орел находился совсем на другом рельефе, далеко от фигуры Ленина. Я попросил показать большую фотографию присутствующим.

– Незачем, – отрезал он, – и так все ясно. Еще надо проверить, какую взятку получил председатель художественного совета, чтобы принять этот памятник.

Честнейший Вася Стамов, человек с незапятнанной репутацией, только год назад вступив в партию и еще не очень представляя себе партийную иерархию, крикнул с места:

– Да нет! Вы все не так понимаете!

На несколько секунд повисла мертвая тишина.

– Объявить выговор по партийной линии, – придя в себя, заключил Романов.

Результаты заседания бюро обкома были плачевными. Посадили на несколько лет директора Комбината скульптуры, Стамов получил выговор, авторам предложили вернуть часть гонорара за памятник, были наказаны мастера скульптурного комбината, а директор Балтийского завода получил выговор.

А памятник между тем был уже отформован и стоял в гипсе, занимая помещение цеха. Вскоре после заседания бюро обкома его вынесли из цеха и свалили в кучу где-то на территории завода, а еще через какое-то время вывезли на Финский залив и утопили. Место, где утопили памятник, оказалось мелким, и долгое время недалеко от берега среди воды возвышался небольшой белый островок, на котором сверху лежала трехметровая фигура Ленина.

Отдел культуры обкома подсоединил Горевого и Кубасова к Деме в расчете на то, что вместе они создадут что-то приемлемое, но они быстро выжили Дему из авторского коллектива и создали еще более нелепый проект памятника, по силуэту напоминающего странный дом. Но и эта работа не имела продолжения и после нескольких обсуждений тихо заглохла.

Пару лет спустя на одном из открытий выставки в Манеже Романов неожиданно сказал:

– Пожалуй, пора вернуться к установке памятника, который делался для Балтийского завода на Васильевском острове.

– Так его уже давно утопили в Финском заливе.

Романов помрачнел. Ему не удалось связать свое имя с грандиозным произведением на специально намытом острове, хотя бы даже и с нашим памятником. Зато его имя тесно связано с самыми, пожалуй, мрачными годами застоя в нашем городе.

Эта невеселая история относится к тем историям, которые не хочется вспоминать, но, наверное, надо восстановить в памяти, поскольку она типична для того времени, в котором мы жили и которое, к счастью, прошло. Многие подробности произошедшего тогда я забыл, но осталось в душе какое-то пакостное ощущение от тех дней, от непроходящей, нависшей угрозы, от беспомощности противостоять подлости, самоуправству и вседозволенности власти.

Человек обладает удивительным свойством, во всяком случае, я отношу себя к таким людям: не вспоминать или стараться не вспоминать плохое и сохранять в памяти светлое и веселое. Поэтому, вспоминая даже о войне, я стараюсь не думать о блокадных днях, о голоде, в результате которого я чуть не умер от дистрофии зимой сорок первого года, об ощущении того, что меня могут убить мои товарищи, когда я принес полкотелка супа из крапивы, полученного на всех в нашей солдатской столовой, десять 125-граммовых пайков осклизлого зеленого хлеба и неполную плитку шоколада, из которой каждому полагалось по одной дольке.

– А вот мы сейчас проверим твою честность, – сказали голодные, обозленные, замерзшие солдаты, сидящие в полумраке вокруг еле теплой буржуйки.

Это были люди, вместе с которыми я переживал все тяжести блокады, с которыми вместе спал в неотапливаемом подвале на Рузовской улице. И я вдруг понял, что, если не хватит хотя бы одной дольки шоколада, они меня просто убьют.

Что такое бомбежка, можно представить себе по документальным и художественным фильмам, по описаниям в литературе и по рассказам очевидцев, попадавших под бомбежку или артобстрел. Можно представить себе, что испытывает человек, идущий в атаку по открытой для обстрела местности, что надо пережить ему и как преодолеть себя, чтобы вылезти из окопа под огнем противника, но что такое настоящий голод, может представить себе лишь тот, кто испытал это сам. Пожалуй, только Кнут Гамсун в своей повести «Голод» приблизился к точному описанию состояния голодающего. Я читал этот роман, лежа в подвале дома на Рузовской улице, где располагался наш полк в декабре 1941 года. Через пару дней меня уложили на сани и увезли в госпиталь.

Такие мрачные эпизоды не хочется вспоминать, но их выпало на долю моего поколения, к сожалению, много. Еще больше выпало на долю поколения предыдущего – поколения моих родителей: и революция, и Гражданская война, и тридцать седьмой год, и Финская кампания, и Отечественная война. Об этом можно было бы написать много, но, к сожалению, мне не удалось расспросить об этом моего отца, и это, как говорят немцы, «Es ist schon eint ganz andere Geschichte» (это уже совсем другая история).

Для того чтобы отвлечься от мрачных воспоминаний, расскажу еще об одном руководителе нашего государства, которого мне довелось увидеть вблизи.

В небольшом зале московского Союза художников на Беговой проходила конференция на тему «Скульптура малых форм». На столе в центре зала стояли образцы этих «малых форм», а участники конференции, приехавшие из разных городов, оживленно обменивались впечатлениями, толпясь вокруг стола и дожидаясь начала заседания. На стенах зала в больших застекленных рамах висели рисунки Николая Фешина. Если не ошибаюсь, он подарил их своей родине, из которой эмигрировал много лет назад в Америку.

Начало конференции задерживалось.

– Сейчас приедет товарищ Ворошилов, – объявил кто-то из администрации.

Это сообщение не произвело особого впечатления на присутствующих. Уже наступила оттепель, и появление кого-то из бывших руководителей в творческих союзах не казалось событием. Анастаса Микояна часто можно было встретить в ресторане Союза художников, где он запросто сидел за столиком со своими земляками.

Ворошилов вошел в сопровождении художника Кацмана и кого-то из функционеров правления Союза. Я обратил внимание на то, что лицо его было багрово-красным, а шел он, странно широко расставляя ноги.

Присутствовавшие на конференции никак не отреагировали на его появление. В зале стоял гул разговаривающих художников.

Ворошилов шел вдоль стен, разглядывая большие рисунки, пока не уткнулся в лист, на котором одной контурной линией был изображен женский торс. Поскольку Ворошилов стоял почти вплотную к листу, он видел только белую бумагу, а карандашная линия, изображавшая торс, оказалась вне поля его зрения почти по краям белого листа.

– Ничего не вижу, – сказал обрадованный Ворошилов.

– Климент Ефремович, отойдите немного подальше, – посоветовал Кацман и, услужливо поддерживая Ворошилова под руку, отвел его от рисунка на пару шагов.

Ворошилов поставил ладошку козырьком и наконец увидел рисунок. А в это время, как порой бывает, зал случайно затих, и в возникшей тишине мы услышали громкий обрадованный голос Ворошилова.

– Так это же ж***!

Вот тут-то присутствующие и обратили внимание на «вождя».