Володя Татарович

В 1937 году в Ленинграде, как тогда писали, в «торжественной обстановке» был открыт Дворец пионеров. Роскошные залы бывшего Аничкова дворца были переделаны под помещения для занятий художественной самодеятельностью, лекций, игр и развлечений. Какие-то комнаты расписали палешане, которых специально пригласили в Ленинград. Два более скромных корпуса, где раньше, видимо, располагались службы дворца, отдали под научные и художественные кружки.

Кружком скульптуры руководила молоденькая и очень хорошенькая Валентина Николаевна Китайгородская. Благодаря ей из восьми человек, занимавшихся в кружке, пятеро окончили Академию художеств и стали скульпторами. Ване Кривенко во время войны оторвало руку, и он стал искусствоведом. Двое погибли.

Из занимавшихся в кружке Ия Вениева, Татарович и я поселились в доме на Песочной набережной. Все мы жили на одной лестнице, и наши мастерские находились в одном коридоре.

Володя Татарович, ладный, красивый шатен, с серыми глазами и хищным носом, носил до войны черную кавказскую бурку. Бурка ему очень шла… а может быть, бурки и не было, но он всегда производил впечатление человека в бурке и с острым кинжалом на поясе. До переезда на Песочную набережную Володя жил с женой Ирой и сыном Андреем в мансарде на Васильевском острове. Это была небольшая комната с низким потолком и с окном, выходящим на крышу.

В студенческие годы Володина мансарда стала любимым местом наших сборищ. Там мы отмечали все праздники – дни рождения, завершение сессий, Новый год. Сидеть было не на чем. Стола не было вообще. Скатерть клали прямо на пол, и все усаживались вокруг по-турецки. Единственное, без чего нельзя было обойтись, – разномастные рюмки и стаканы, которые каждый из нас приносил с собой. Оставшиеся целыми после «застолья» рюмки составлялись в низенький «древтрестовский» буфет.

Вскоре у Татаровичей родились близнецы – двое мальчишек. Был объявлен конкурс на лучшие имена для этих ребят. Предложений было много, конкурс затянулся, и тогда Татарович решил:

– Надоело думать и выбирать. Назову всех Андреями.

Мы еле отговорили его от этой безумной идеи, которая могла бы очень осложнить ребятам жизнь в будущем и создать массу проблем для детей, для милиции и паспортисток. До рождения близнецов Володя был очень озабочен отсутствием денег. Ходил подавленный, мрачный. После рождения двойняшек он вдруг успокоился и заметно повеселел.

– Все равно не прокормить, – говорил он беззаботно.

Когда близнецы подросли, они оказались очень живыми и подвижными ребятами. Однажды они запустили юлу в отделение буфета, где стояли наши рюмки. Систематически раскачиваясь на свисающей с потолка лампе, они выбивали ногами стекла в окне. Проклиная все на свете, Володя затащил ящик стекла на свой седьмой этаж и каждые несколько дней вставлял в окно новые стекла.

Постепенно дети заполнили всю мансарду. Пить стало не из чего, да и мы вскоре окончили академию и разбрелись по разным углам, и наши веселые праздники на Васильевском острове закончились.

Но нас с Володей продолжало связывать многое. Сначала мы вместе работали в мастерской в Александро-Невской лавре. Эту мастерскую мы втроем – с третьим нашим другом, с которым мы вместе занимались еще во Дворце пионеров, Лешей Далиненко, – сами восстанавливали полгода из руин. Здесь же втроем выполнили несколько первых памятников: Анатолию Бредову для Мурманска, Ленину – для Кировского завода и много других совместных работ.

К несчастью, Леша, который был, пожалуй, самым талантливым из нас, рано ушел из жизни. Он обладал удивительным качеством: стоило ему вылепить портрет какого-нибудь видного государственного деятеля, как того сразу же разоблачали или в лучшем случае снимали с работы. Так было с портретом академика Марра, с портретами Берии и Хрущева.

Мы шепотом посоветовали ему не разбрасываться, а сразу сделать групповой портрет всех членов Политбюро. Как-то он вылепил трехметровый барельеф Ленина и Сталина для Балтийского вокзала, но мы почему-то в те годы еще не придали этому никакого значения. Несколько позже и это сработало.

А мы с Володей продолжали некоторое время работать вместе. С нами случались разные истории, связанные и не связанные с нашей профессией, но об одной из них я хотел бы рассказать особо.

Эта история произошла со мной много лет назад, и кое-что сейчас может показаться странным.

Мы работали с Володей над памятником Ленину для столицы Чувашии. Работа подошла к концу, и Володя ожидал меня в Москве у своей очередной дамы, чтобы вместе лететь на открытие.

Памятник этот мы выиграли по конкурсу, затем без особых мук утвердили проект на художественном совете и несколько лет продолжали упорно работать, если так можно сказать, над «образом», бесконечно уточняя детали: то вкладывая кепку в руку, то убирая ее.

Это было то время, когда уже никто не спрашивал, кому делается памятник. Кому – было и так ясно, спрашивали только, для какого города.

По нашему замыслу, шестиметровая фигура вождя должна была спускаться по широким гранитным ступеням к народу. По тем временам решение это было не очень обычным, но как раз оно-то чуть было и не загубило всю нашу работу.

Во время обсуждения проекта с руководством и общественностью города самый главный начальник сказал примерно следующее:

– Так изображать вождя нельзя. Вождь должен стоять, вытянув руку и указывая вперед, где маячит светлое будущее. – И он принял позу, достаточно похожую на широко известное изображение.

Естественно, что все выступавшие следом горячо поддержали главного, углубляя и развивая его мысли, и только местный министр культуры неожиданно вступился за нас и, что было еще более неожиданно, сумел переубедить всех присутствующих, включая и главного, посулив, что город получит уникальный, ни на что не похожий монумент.

Мы приехали в этот город накануне обсуждения, ночью. На вокзале нас встретил молодой парень в кепочке и в замызганном плаще. Увидев в наших руках рулоны с чертежами и подрамники и, видимо, догадавшись, что мы и есть авторы памятника, он схватил самый тяжелый ящик с макетом и поволок его к грузовичку у привокзальной площади.

Перед входом в гостиницу, где стояла большая бочка, в которой входящие мыли свои сапоги, он стряхнул прилипшие к плащу опилки, протянул руку и сказал:

– Спокойной ночи! Завтра приходите к десяти в Министерство культуры.

– А к кому? – поинтересовались мы.

– Ко мне, – сказал молодой человек. – Я – министр культуры.

Сознаюсь, что до того времени я ни разу не встречался с министрами культуры и в моем представлении они должны были выглядеть как-то иначе.

Так вот, этот молодой человек, как потом выяснилось, в прошлом режиссер драматического театра, и спас наш проект от полного разгрома.

И все же нам пришлось внести одно существенное изменение.

Кто-то из руководителей города нашел, что спускающаяся по ступеням фигура вождя может вызвать разные толкования. Например: почему он спускается вниз, а не поднимается наверх? Почему он идет к народу, а не народ идет за ним? Могли возникнуть и другие нежелательные толкования, и поэтому нам было предложено сделать верхнюю ступень значительно шире и посередине установить трехметровый пьедестал, а на нем – идущую фигуру вождя. Таким образом вроде бы и сохранялась оригинальная идея, и в то же время памятник приобретал более привычные очертания.

Тут же на макет водрузили массивную чернильницу из искусственного камня, на нее поставили гипсовую фигурку.

Честно говоря, получилась странная композиция: теперь вождь стремительно шагал по крохотной площадке, а перед ним была глубокая пропасть.

Почему-то такое решение ни у кого не вызвало никаких сомнений, и проект был утвержден.

Руководители города оказались людьми простыми и очень демократичными. Если, например, надо было решать вопрос о том, установить ли памятник на метр ближе к правительственному зданию или на метр дальше, все дружно выходили на площадь и вместе со всеми желающими, в том числе и с теми, кто случайно проходил мимо, решали вопрос на месте.

Для установки гранитных ступеней и пьедестала вслед за нами приехали пять гранитчиков. Здоровые добродушные ребята, прекрасные мастера и, как многие из гранитчиков, любители выпить.

Во время очередного выхода руководства города на площадь они заявили: для того чтобы полированный гранит лучше блестел, его необходимо промыть спиртом и для этой цели потребуется минимум пятьдесят литров спирта. Промывать гранит спиртом так же бессмысленно, как поливать улицы во время дождя. Естественно, что использовать спирт для этой цели никто и не собирался. Я думаю, что и руководители города это отлично понимали, но не хотели вступать в конфликт с гранитчиками, чтобы не сорвать сроки открытия памятника.

– Такого количества спирта у нас нет, – прозвучал робкий голос, – может, подойдет технический?

– Нет, – резонно заметил самый главный, – технический не подойдет – все отравятся. Дадим двадцать пять литров чистого.

– Ну что ж, – сказал бригадир гранитчиков, – будет немного хуже блестеть.

Бутыль, оплетенную ивовыми ветками, поставили в моем номере гостиницы, после чего примерно неделю никто из гранитчиков не выходил на работу, а на моей кровати все время кто-нибудь, не раздеваясь, спал.

Володя в первый же день познакомился с местной журналисткой, и я его больше на строительной площадке не видел.

Работа приостановилась. Поскольку моя часть была выполнена, а спать мне было негде, я плюнул на все и уехал в Ленинград, решив ожидать приглашения на открытие памятника дома. Через несколько дней пришло письмо от Володи, в котором он писал, что в поезде познакомился с очаровательной студенткой и решил застрять на несколько дней в Москве.

Билет на самолет я достал до места назначения, но с пересадкой. В Москве я должен был перебраться из Внуковского аэропорта в Домодедово и на следующее утро лететь вместе с Володей дальше.

– Вы можете переночевать в аэропортовской гостинице в Домодедове, – любезно сообщили мне во Внуково.

В молодости не существует проблем с ночевкой. Если не устроюсь в гостинице, решил я, как-нибудь переночую в кресле в холле. Ничего страшного, высплюсь в самолете.

Домодедовский аэропорт встретил меня непрерывным гулом взлетающих и приземляющихся самолетов. Оказалось, что в гостиницу мне будет попасть трудно, поскольку ее еще не начали строить.

Посреди центральной клумбы перед входом во временное здание аэропорта были установлены два щита. На одном большими синими буквами по белому полю было написано:

Чтобы в пути не иметь забот,

Чтоб настроение было хорошее,

Нет лучше транспорта, чем самолет:

Быстро, удобно и выгодно.

Вместо «выгодно» напрашивалось слово «дешево», которое лучше рифмовалось со второй строчкой, но совестливое руководство «Аэрофлота» решило все же заменить слово «дешево» на другое, более соответствующее действительности.

На втором щите было изображено красивое здание будущего аэропорта. Где-то в этом здании и должна была размещаться гостиница, в которой я собирался переночевать.

Люди покорно укладывались на теплый газон, подстилая под себя плащи и газеты. Счастливчики спали на немногочисленных жестких скамейках, нервно поеживаясь и прижимая к груди наиболее ценную поклажу.

– Ты знаешь, – огорченно сказал мне по телефону Володя, – билетов нет. Мне посоветовали приехать к отлету – возможно, кто-нибудь опоздает.

– Постарайся сам не опоздать, – сказал я, – открытие в два часа. Потом будет банкет.

– Во всех случаях я приеду в аэропорт, – сказал Володя без особой надежды в голосе.

Ночь прошла, честно говоря, неважно. На мне был единственный светлый костюм. Я боялся лечь на траву, чтобы не испачкать его и не помять.

Мне припомнилась ситуация, в которую я однажды уже попал.

Я так же торопился на открытие небольшого памятника погибшим воинам для одного из колхозов. Лил проливной дождь. По пути местный автобус застрял в громадной непролазной луже. Все пассажиры вышли на дорогу и начали плечами выталкивать автобус. Из-под колес вылетала жидкая грязь, и вскоре мое лицо, костюм, уже не говоря о ботинках, оказались полностью заляпанными. В последний момент, когда автобус с натужным воем выползал из лужи, я каким-то образом зацепился плечом за номерной знак и почти оторвал рукав пиджака.

В таком виде я и появился на площади перед правлением колхоза, где уже начался митинг, посвященный открытию памятника. За фигурой коленопреклоненного воина, к которой плотно прилипло мокрое покрывало, эффектно обобщая и подчеркивая формы, была сооружена небольшая деревянная трибуна. На площади мокли немногочисленные представители трудящихся.

Обойдя толпу, я подошел к трибуне, на которой под зонтами стояло несколько человек. Выступала комсомолка. По опыту я уже знал, что это третий или четвертый оратор и митинг скоро закончится. Однако путь к трибуне мне преградили два парня с красными повязками, справедливо решив, что появление на трибуне незнакомого ханыги может сорвать хорошо организованный митинг.

Не дожидаясь, пока спадет покрывало, вернее, пока его отлепят от памятника, я поплелся искать «Дом колхозника», где для меня должно было быть оставлено место.

Дежурная соединила меня с секретарем парткома. Я рассказал ему о моих злоключениях и пошел в свою комнату.

– Воду дадут только вечером, – крикнула мне вслед дежурная.

Меня знобило. Я чувствовал, что заболеваю. Хорошо, что в портфеле у меня оказалась бутылка коньяку, предназначенная для того, чтобы отметить открытие.

Не раздеваясь, я налил полстакана и залпом выпил. Через некоторое время я почувствовал, что согреваюсь. Меня, видимо, развезло, поскольку я не услышал стука в дверь и только увидел стоящего посреди комнаты секретаря парткома.

На лице его был написан ужас. Как мне показалось, я произвел на него неважное впечатление. Во всяком случае, он сказал, что я правильно сделал, что в таком виде не поднялся на трибуну…

Все это произошло со мной несколько лет назад, но этот печальный эпизод стоял перед моими глазами, и я предпочел провести ночь, сидя на маленьком жестком чемодане.

На рассвете появился Володя. Он был гладко выбрит, видимо, хорошо выспался и позавтракал.

От бессонной ночи в голове у меня гудело, ныла спина, хотелось есть.

– Пойду посмотрю, не удастся ли достать билет. Жди меня у выхода на летное поле, – сказал Володя.

Я поплелся к выходу, привычно устроился на моем жестком чемодане и стал ждать.

Монотонно бубнил диктор, объявляя о вылете и прибытии самолетов. Голова продолжала гудеть, болезненно отзываясь на рев взлетающих самолетов. Наконец объявили наш рейс, и к летному полю потянулись пассажиры. Последним появился Володя. В руках он держал билет, и мы пошли на посадку.

– Нам повезло, – сказал Володя, – все-таки один чудак не пришел.

Я протянул свой билет девушке в синей форме.

– А ваш билет не зарегистрирован, и место продано, – сказала она.

Я понял, что «один чудак, который не пришел» был я.

Такого идиотства я никак не ожидал. Я, у которого был билет, который промучился всю ночь на чемодане, остался в Москве, а Володя, у которого вообще не было билета, летит на открытие памятника! Я не могу сказать, что я очень тщеславный человек, но каждому автору хочется услышать приятные слова в свой адрес. Как правило, критика начинается много позже, а в день открытия памятника авторы ходят именинниками, их все поздравляют, их фотографируют для газет, у них берут интервью для радио и телевидения. Сонливость мгновенно слетела с меня. Сейчас восемь утра. Лететь всего два с половиной часа. Возможно, есть какой-нибудь выход.

Толстый веселый человек в аэрофлотской форме выслушал меня с интересом, посмеялся и обещал отправить через пару часов.

– Можете пока позавтракать и побриться.

Это был крохотный самолетик, наверное, на десять-двенадцать мест. Внутри он был похож на пригородный обшарпанный автобус или на автобус, переделанный в самолет. Кресел как таковых не было. В салоне стояли автобусные сиденья с длинными поржавевшими поручнями вдоль спинок. Летчики стояли около железной лесенки и, несмотря на строгие объявления, курили перед вылетом.

– Сколько времени лететь до города? – спросил я.

– А когда тебе нужно там быть?

Я ответил.

– Ничего, поднажмем – успеешь вовремя, – успокоили они.

Самолет поднялся в воздух. Мы летели низко над землей.

Можно было разглядеть не только деревенские дома, но даже дремлющих в пыли собак. Ребятишки махали нам вслед руками.

Недалеко от деревни в поле стояли три женщины с мешками. Они тоже помахали нам руками.

Я с интересом наблюдал за этими идиллическими сценами.

Внезапно мотор сбросил обороты, самолет сделал крутой вираж и приземлился прямо около этой группы. Летчики вышли и помогли женщинам втащить в самолет мешки. Две новые пассажирки заняли свободные места, а третья примостилась в проходе на мешках. Летчики получили по десятке с каждой, и самолет снова поднялся в воздух.

«Как такси», – подумал я, огорченно поглядывая на часы.

До открытия оставалось все меньше и меньше времени.

Я уже перестал смотреть в иллюминатор и начал прикидывать, как бы мне побыстрее добраться из аэропорта в центр города, как вдруг самолет приземлился еще раз.

Летчики спустили металлическую лесенку, и в самолет поднялся мужчина с ребенком. В руках он держал десятку. Я вежливо уступил ему место и встал в проходе возле кабины пилотов.

– Знаешь, – сказал мне летчик, – нам придется завернуть в Йошкар-Олу, а потом завезем тебя.

Я понял, что открытия памятника мне не видать.

Когда мы через несколько часов приземлились наконец в городе, куда я летел, уже темнело. Обалдевший от бессонной ночи, многочасового перелета, я вошел в здание аэропорта, не представляя себе, что же мне делать дальше, и тут я увидел спешащего мне навстречу Володю.

– Молодец, что прилетел, – сказал он радостно. – Открытие прошло великолепно. Меня все поздравляли. Я уже взял обратные билеты. Через час-полтора наш самолет.

От него попахивало алкоголем. В глубине зала в толпе провожающих я заметил местную журналистку. Глаза ее были заплаканными.