Точка сборки

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Точка сборки

Где событья нашей жизни,

Кроме насморка и блох?

Саша Чёрный

Дверь подъезда, очевидно, была ровесницей блочной пятиэтажки и добрых чувств не вызывала. Разве что какой-нибудь реставратор старинных икон, давно помешавшийся от постоянного общения с прекрасным, пожалуй, остолбенел бы в благоговении, представив, сколько слоёв краски можно со сладострастной последовательностью снять с этой двери, погружаясь всё глубже и глубже в прошлое, пока наконец не доберёшься до сероватого левкаса хрущёвских времён.

Однако в данный момент Лариса Кирилловна не имела ни малейшего желания оценивать увиденное с исторической или хотя бы с эстетической точки зрения. «Не тот адрес дали…» — удручённо подумала она при одном лишь взгляде на парадное.

Кто может жить в таком подъезде? Мигранты-нелегалы. Но уж никак не личность, известная всему Баклужино — от Божемойки до Тихих Омутов!

Потянув сыгравшую на двух шурупах дверную ручку, Лариса Кирилловна всё же рискнула войти. Стены и отчасти потолок неблагоуханного помещения были густо заплетены рисунками и надписями антиобщественного содержания. Если верить номерам на увечных почтовых ящиках, нужная ей квартира находилась на пятом этаже. Лифта хрущёвке, естественно, не полагалось.

Убедившись окончательно в своей ошибке, Лариса Кирилловна ощутила сильнейшую досаду и, вздохнув, двинулась тем не менее по лестнице (со второго пролёта — брезгливо опираясь на перекрученное железо перил). Во время передышки на каком-то из этажей она обратила внимание, что воздух стал чуть свежее, панели почти очистились от рисунков, да и света прибавилось. Это показалось ей добрым предзнаменованием.

Наверху без щелчка открылась и закрылась певучая дверь, посыпались быстрые шаги. Лариса Кирилловна отступила к стене. Вскоре мимо неё сбежал по ступенькам скромно одетый мужчина средних лет. Судя по состоянию плаща, брюк, обуви, причёски — женат, но не первый год. Весь в мыслях, он даже не заметил, что кто-то даёт ему дорогу. Внезапно Лариса Кирилловна обомлела: на левой щеке незнакомца пылал свежий оттиск поцелуя, исполненный вульгарно-алой помадой чумахлинского производства.

«Вот стерва…» — чуть было не позавидовала она, как вдруг поняла, почему обомлела. Мужчина только что был окинут взглядом с головы до ног и обратно. Как же ей сразу не бросилась в глаза такая яркая скандальная подробность? Впору предположить, что след поцелуя возник в ту долю мгновения, когда Лариса Кирилловна бегло оценивала степень ухоженности туфель незнакомца.

Несколько сбитая с толку, она достигла пятого этажа и остановилась перед странной дверью, где взамен замочной скважины красовался приколоченный обойными гвоздями фанерный ромбик, а у порога лежал опрятный и словно бы отутюженный квадрат мешковины. Оглянувшись, Лариса Кирилловна удостоверилась, что коврики, брошенные перед тремя прочими дверьми, носят отчётливые следы вытирания ног. А на эту тряпку будто и наступить боялись.

— Ну и долго она там вошкаться будет? — раздражённо продребезжал старческий тенорок. — Открой ей, Глеб…

С тем же напевным скрипом, что звучал минуту назад, дверь отворилась. Лариса Кирилловна вскинула глаза — и беззвучно застонала при мысли о невозможности помолодеть лет на пятнадцать (если совсем откровенно, то на двадцать пять). На пороге стоял рослый юноша с отрешённым строгим лицом, показавшимся от неожиданности поразительно красивым.

Всё-таки ошиблась. В парикмахерской, давая адрес, говорили, что колдун далеко не молод. Скорее дряхл.

— Простите… — пробормотала Лариса Кирилловна. — Я, кажется, не туда…

Юноша смотрел на неё как бы издалека.

— Туда, — негромко заверил он. — Проходите…

Повернулся и ушёл в глубь квартиры, видимо, не сомневаясь, что гостья последует за ним. Решившись, она переступила девственно чистую мешковину и, пройдя ободранным коридорчиком с деревянной лавкой вдоль стены, растерянно приостановилась. В смысле опрятности комнатёнка была под стать прихожей. Глаза разбежались от невероятного количества вещей, подлежащих немедленной отправке либо в музей, либо в мусорный бак.

Сидящий у требующего скатерти стола сухощавый старичок в потёртом лоснящемся халате и таких же шлёпанцах одарил вошедшую пронзительным взглядом из-под косматой брови, потом, однако, смягчился, кивнул. Должно быть, сам колдун. Редкая бородёнка, нечёсанные патлы… А молодой, надо полагать, — помощник. Подколдовок.

— Располагайтесь, — сказал молодой и, выждав, пока посетительница преодолеет неприязнь к предложенному ей облезлому засаленному креслу, продолжил: — Слушаю вас…

— Помогите мне вспомнить! — вырвалось у неё.

Колдуны переглянулись.

— О чём? — спросил молодой.

— Зачем? — спросил старый.

* * *

Такое впечатление, что простенькой своей просьбой Лариса Кирилловна всерьёз озадачила обоих. Поначалу суровый Ефрем Поликарпович (так звали колдуна) вроде бы вознамерился препоручить гостью рослому красавцу Глебу, но уже после первых минут беседы нахмурился, пододвинул табурет поближе — и стал внимательно слушать.

— Нечего вспомнить? — недоверчиво переспрашивал Глеб. — Как это нечего?

— Так, — безвольно распустив рот, отвечала она. — То ли жила, то ли нет…

— А мужа с сыном?

Пойманная врасплох Лариса Кирилловна нервно рассмеялась.

— О них забудешь! — сгоряча подхватила она. — Домой приду — сидят, как две болячки. Один ноет, другой права качает… — И осеклась, сообразив, что о семейном положении ею не было сказано ещё ни слова. Он что же… в мыслях читает? Смотри-ка, такой молодой… С виду и не подумаешь…

— То есть помнить помните, а вспоминать не хочется, так?

— Так, — с неохотой призналась она.

— А мнемозаначек — много?

— Чего-чего много?

— Н-ну… мнемозаначек… — И рослый красавец в затруднении оглянулся на учителя.

— Тайных воспоминаний, — с недовольным видом перевёл тот. — Безгрешное ворошить — это, знаешь, и удавиться недолго. А вот как насчёт грехов? Тоже без удовольствия вспоминаешь?

Лариса Кирилловна тревожно задумалась. С грехами у неё было не густо: замуж выходила девушкой, мужа любила, изменила ему впервые не со зла, а из чистого любопытства, желая уразуметь, чем один мужчина отличается от другого. Особой разницы не ощутила — и с тех пор, если ей и доводилось изменять, делала она это скорее с чувством лёгкого недоумения, нежели с удовольствием.

— А ну-ка припомни что-нибудь навскидку, — отечески грубовато потребовал вдруг колдун.

Лариса Кирилловна растерялась:

— Из тайного?

— Можно и из явного…

— Ну вот… Сняли мы в мае дачный домик за Чумахлинкой… — поколебавшись, начала безрадостно перечислять она. — Природа, озёра… Шашлыки… Хорошее было мясо — на Центральном рынке брала… Сожгли. А ночью — лягушки. До утра спать не давали…

Умолкла. Уголки крашеного рта безнадёжно обвисли.

— Ну? — с мягкой укоризной вставил Глеб. — Даже лягушек помните…

— Лягушек-то помню! А остальное?

— Что остальное?

— Ну… — Она беспомощно оглядела напоминающую склад комнату. — Начнёшь жизнь перебирать — страшно становится. Думаешь: неужели вот только это и было? И ничего больше? — Округлые плечи её обессиленно обмякли. — Может, сглазили меня, что всё хорошее из памяти ушло…

— Редкий случай… — вполголоса заметил колдун — и ученик взглянул на него с удивлением. — А давай-ка мы тебя, матушка, того… в гипноз погрузим…

При слове «гипноз» Лариса Кирилловна ощутила щипок беспокойства. Живописная древность чародея и притягательная юность помощника внезапно предстали перед ней в другом свете. Нет, в парикмахерской вряд ли дали бы адрес жуликов, но туда ли она пришла?

— Простите… — торопливо заговорила гостья — единственно с тем, чтобы оттянуть внушающий опасение момент. — Тут по лестнице мужчина спускался… с поцелуем… Он не от вас шёл?

— Как? Уже? — И назвавшийся колдуном ухмыльнулся столь бесстыдно, что беспокойство немедленно переросло в панику. — Прыткая «пятнашка» попалась, — самодовольно сообщил он сообщнику. — Прямо в подъезде разукрасила… И много поцелуев? — Последний вопрос вновь был обращён к Ларисе Кирилловне.

— Один. На щеке…

— А-а… — несколько разочарованно протянул Ефрем Поликарпович, если это, конечно, были его настоящие имя и отчество. — Ну ничего. Пока домой дойдёт — штук пятнадцать нахватает… во все места…

— За что вы его так? — ужаснулась она.

Старый злодей скроил траурную физиономию, ханжески развёл ладошки.

— Ради его блага, матушка, исключительно ради его блага… Тебе вспомнить приспичило, а ему забыть. Ну вот покажется он сейчас супружнице на глаза — мигом всё лишнее и забудет… Давай-ка устраивайся поудобнее…

— А лицензия у вас есть? — взволнованно перебила она, приподнимаясь. — На гипноз!

— А я что, сказал «гипноз»? — всполошился главарь. — Не-ет… Какой гипноз? Так, магнетизм… — С кряхтеньем поднялся, запахнул свой невероятно заношенный халат и, приблизившись, склонился над креслом. Строго взглянул в глаза, забубнил какое-то жуткое слово и принялся водить раскрытой рукой по кругу перед лицом отпрянувшей жертвы, с каждым витком всё ближе и ближе, после чего внезапно ухватил её за нос.

Но жертва этого уже не почувствовала.

* * *

Лариса Кирилловна беспокоилась зря. Адрес ей дали правильный, и ничего она не перепутала. И старый колдун Ефрем Нехорошев, и ученик его Глеб Портнягин были именно теми, за кого себя выдавали.

— Ну? — повернулся к питомцу старый колдун. — Специалист по женскому полу! Что скажешь?

— А что говорить? — отозвался тот, наблюдая, как наставник обходит кресло, ощупывая энергетический кокон погружённой в забытьё женщины. — Дать ей склероз-травы — и порядок. Забыл, что забыл, — всё равно что вспомнил. Только слышь, Ефрем… — озабоченно добавил он. — Деньги с неё лучше сразу взять, а то долги в первую очередь из башки вылетают…

— Ишь прыткий какой! — усмехнулся чародей. — Ну, положим, стёр ты ей память. А толку? Вернётся домой — там эти два её оглоеда. Один ноет, другой права качает. И пошло всё по-старому…

Глеб подумал.

— Так, может, на неё тоже «пятнашку» напустить? Заявится с засосами — прошлая жизнь раем покажется…

— Так-то оно так, да муж у неё — рохля. Сам, чай, слышал…

— Мужа заколдовать, — предложил Глеб. — Чтоб ревновал…

— Тогда уж и весь свет в придачу. Тех же лягушек, чтоб спать не мешали! Она ж не только с мужиком своим общается… Ага, — удовлетворённо отметил Ефрем, нащупав что-то незримое за спинкой кресла. — Вот оно…

Глеб подошёл посмотреть, что делает учитель. Непонятное он что-то делал — разминал округлое затвердение воздуха. Словно бы лепил невидимый снежок.

— В самом деле хочешь ей память вернуть?

Колдун даже приостановился. Не ожидал он такой наивности от воспитанника.

— Угорел? — с любопытством осведомился он. — А ну как клиент ненароком государственную тайну вспомнит! Нет, Глебушка, память вернуть — это не к нам. Это в прокуратуру… — Стряхнул незримые капли с кончиков пальцев и вновь повернулся к креслу. — Так что, если кто без меня с такой просьбой пристанет, смело гони в шею. Насмотрятся западных фильмов, — ворчливо продолжал старикан, — а потом, чуть мозги отшибёт кому, он тут же, глядишь, губёнки и раскатает: «А вдруг я раньше олигархом был… или там наследником престола?..» А того не смыслит, что престолов-то на всех шибанутых не напасёшься…

Старый ворчун был, как всегда, неопровержим. Известно ведь, что черепно-мозговая травма в наших условиях чревата восстановлением памяти, а восстановление памяти — напротив, черепно-мозговой травмой.

— Непуганые, — сокрушённо пояснил он, возвращаясь к прерванному занятию. — Был у меня знакомый, тоже колдун. И сварил он однажды зелье. На пять секунд восстанавливает память в полном объёме… Решил испытать на себе, подвижник хренов! И такое, видать, припомнил, что уже на третьей секунде в окошко сиганул… Так-то вот.

— А сейчас ты что делаешь? — решился прервать ученик приступ старческой болтливости.

— Точку сборки подтягиваю, — хмуро поведал кудесник, сильно не любивший, когда его перебивают.

— Ты мне о ней ничего не говорил, — ревниво заметил Глеб.

— Так мы ж с тобой за Кастанеду всерьёз-то ещё не брались… — буркнул Ефрем. Помолчал, смягчился. — Точка сборки — это, Глебушка, такая светящаяся блямбочка с абрикосину… Да… И находится она, чтоб ты знал, вот здесь, позади правой лопатки. Ну, вроде дырки в энергетическом коконе. Вернее — лупы…

— Понятно, — процедил Глеб, приглядываясь. — А я думаю: глюки у меня, что ли? За каждой аурой вроде как правый «поворот» помигивает…

— Похоже… — кивнул колдун.

— И для чего она, точка эта?

— Главные мировые линии в пучок сводит… Ну, энергетические волокна — видел, чай, в астрале? Вот их она и того… и фокусирует. Картину мира создаёт, соображаешь? Скажем, хватил кого обморок — глядь: аура, как была, так и осталась, а точка сборки погасла. Почему? Сознание потерял. Какая уж тут, к лешему, картина мироздания, ежели всё черно…

— Прямо так с ней и рождаемся? — не отставал Глеб.

— Не-ет… Ну ты сам прикинь! Младенчик — он же на свет-то появляется голенький, розовый, беспомощный… Ни ходить не умеет, ни говорить… Даже воровать! Всему учить приходится… Учат-учат — и, глядишь, начинает у него потихонечку завязываться на энергетическом коконе эта самая, понимаешь ли, светящаяся блямбочка. Слабенькая ещё, непрочная… Почему, например, малых детей можно только по заднице шлёпать? — увлёкшись, снова принялся вещать старый колдун. — А вот как раз чтобы точку сборки ненароком не сдвинуть. А почему предки наши беглых да каторжан по спине секли? Да потому что точка-то у таких уже со сдвигом! А от битья она помаленьку на место возвращаться начинает… и становится человек снова частью общества… С памятью-то, вишь, у Ларисы свет Кирилловны всё в порядке, а вот точка сборки…

— Из кокона выскочила?

— Нет. Если выскочит, в другой мир попадёшь. Не выскочила. Разболталась слегка, расслабилась… С возрастом такое почти завсегда. Потому и кажется всё вокруг бессмысленным да нелепым. Положим, так оно и есть, но бабе-то от этого не легче…

Въедливость ученика подчас радовала, подчас раздражала старого колдуна. Впрочем, Ефрема Поликарпыча ещё поди пойми: ворчит — стало быть, всё идёт как надо, но если, не дай Бог, развеселился, держи ухо востро.

Вот и сейчас с притворным недовольством ожидал он очередного вопроса настырного юноши. Не дождался. Питомец тужился осмыслить услышанное.

Что ж, тоже дело.

* * *

Несмотря на крайнюю молодость Глеба Портнягина, мир вокруг него рушился по меньшей мере трижды — и приходилось собирать всё заново. Каждый раз какой-то детали не хватало или обнаруживались лишние, да и новая конструкция зачастую оказывалась неудачной, как, скажем, случилось пару лет назад, когда дружок Никодим подбил Глеба грабануть продовольственный склад, где обоих и накрыл участковый с выразительной фамилией Лютый.

Мироздание пришлось собирать из осколков уже в камере.

Разумеется, все эти ощущения личного характера наверняка не имели ни малейшего касательства к Карлосу Кастанеде, но само словосочетание «точка сборки» очаровало Глеба своим звучанием. Ученик чародея подошёл к стеллажу с эзотерической литературой и, отыскав полку, целиком посвящённую Кастанеде и его присным, достал наугад первую попавшуюся книжку. Раскрыл, листнул.

Пока он погружался в бездну премудрости, Ефрем Нехорошев нянькал и тетёшкал незримо светящуюся блямбочку. Наконец притомился и присел отдохнуть на табурет.

— Эх, ничего себе! — не смог удержаться Глеб. — Ты послушай, что пишут! «Нужно заметить, что человек благодаря разуму и речи сильнее прочих тварей фиксирует свою точку сборки, — огласил он. — У человека она не только собирает излучения, но и с целью получения большей чёткости восприятия ещё и убирает все „лишние“ излучения…»

— Правильно пишут, — устало одобрил старый кудесник. — Коряво, но правильно… И что?

— «Характерен пример затерянного в горах первобытного племени, над которым дважды в день в течение многих лет с рёвом проносились пассажирские самолёты, — взахлёб продолжал зачитывать Глеб. — Когда племя обнаружили наконец антропологи, то их больше всего поразило то, что дикари ни разу не видели и не слышали никаких „железных птиц“! С точки зрения дикарей самолёты не имели отношения к человеческому миру, и дикарские точки сборки отбрасывали все излучения, связанные с…» — Тут он уловил краем глаза, что учитель давно уже внимает ему с саркастической улыбкой, и запнулся. — Врут?

— Да не то чтобы врут… Не договаривают. Там покруче заваруха была: съело племя двух антропологов. Ну, американцы, понятное дело, давай их за это бомбить. Так, представляешь, дикари-то и бомбёжки не заметили!

Портнягин стоял неподвижно. Подхваченный мощным мыслеворотом, он не противился ему, но, как рекомендовано, потихоньку выплывал по спирали.

Не заметили бомбёжки… Это что ж получается? Посадить такого людоеда годика на полтора — тоже в упор не заметит?

— А жертвы? — осторожно спросил он. — Были?

— Ну а как же! Бомбы-то — рвались…

— Так что ж они, туземцы, слепые, что ли?

— Да не слепые! — всё более раздражаясь, отвечал колдун. — Не слепые… Просто точка сборки у них другая, не такая, как у нас. Видят: помирают люди, не поймёшь, с чего. Решили: болезнь заразная…

— Придурки, — подвёл итог Глеб, захлопывая книгу.

— Да? — вскипел колдун. — А мы чем лучше? Нас вон который век бомбят, а мы всё думаем, что от старости помираем!

— Кто бомбит? — не поверил Глеб.

— А я знаю? Инопланетяне какие-нибудь…

— Что ж они, одних стариков бомбят? — ошалело спросил Глеб.

— Всех подряд, — угрюмо известил кудесник. — Просто молодые — они ж прыткие, на месте не стоят, хрен попадёшь… Вечно ты со всякой ерундой не ко времени! Давай ставь книжку на место! Клиент просыпается…

* * *

Разъяв веки, Лариса Кирилловна увидела склонившееся к ней участливое морщинистое лицо Ефрема Поликарповича. Поискала глазами Глеба. Рослый ученик чародея стоял, отвернувшись к тусклому окну, и с ошеломлённым, как ей показалось, видом разминал костяшками пальцев правый висок. Что-то изменилось и в самом помещении. Теперь оно напоминало скорее лавку древностей, нежели захламлённый, плохо охраняемый склад.

— Ну как? — дружелюбно осведомился колдун. — Ничего не всплыло?

И Лариса Кирилловна почувствовала вдруг, что задыхается от счастья.

— Всплыло… — выдохнула она.

— Ну-ну! — подбодрил Ефрем Поликарпович.

— Как было чудно, как чудно… — заговорила словно бы в сладостном бреду Лариса Кирилловна. — Сняли мы в мае дачный домик за Чумахлинкой… Природа, озёра… Шашлыки… — Вспомнив о шашлыках, прыснула. — Хорошее было мясо, на Центральном рынке брала… — сообщила она, смеясь от души. — Сожгли!..

— Бывает, — утешил колдун, но Лариса Кирилловна его не услышала.

— А ночью — лягушки… — в упоении заключила она. — До утра спать не давали…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.