Отчет о результатах поисковой экспедиции. Венчание

В Иркутск прибыли 26 февраля (10 марта) и поселились в небольшой деревянной гостинице «Метрополь». Эту гостиницу Колчак хорошо знал: она располагалась в районе ул. Луговой (ныне ул. Марата) и Большаковского переулка (долгое время бывший Большевистским, сегодня этот переулок исчез – его почти полностью занял двор Управления ВСЖД), на территории когда-то знаменитой усадьбы Щукиных.

В этой семье были особенно известны иркутянам и уважаемы два брата: Николай Семёнович, писатель, краевед, увлекающийся этнографией и фольклором, большую часть своего времени проводивший в Петербурге, но часто навещавший Иркутск. И Семён Семёнович, действительный член ВСОИРГО, много внесший своими трудами в изучение флоры, фауны и минералогии Сибири. Оба окончили Иркутскую классическую гимназию, став впоследствии ее преподавателями, а Семен Семёнович некоторое время даже директорствовал.

После отъезда в Петербург наследники усадьбу разделили и часть ее продали Волковым. Вот они-то в 1899–1901 гг. и возвели в усадьбе сохранившиеся до наших дней два деревянных здания и соединяющий их двор с каменными постройками. Сегодня эта усадьба имеет адрес: ул. Марата, д. 68 и 70, и находятся в ней охранное агентство, рекламные офисы и жилые квартиры.

А тогда, в начале прошлого века, открыли хозяева в одном из зданий ресторан и гостиницу «Метрополь». По столичным меркам совсем небольшая, в 42 номера, гостиница была хороша и снаружи – деревянное узорочье скромным изящным декором украшало парадные двери, наличники окон, балконные решетки. А также удобно и даже роскошно обставлена внутри: просторный бильярдный зал, уютный зимний сад, ресторан, работающий до двух часов ночи. Одной из первых гостиница обзавелась и омнибусом, встречающим гостей прямо на вокзале.

Но главная прелесть «Метрополя» была в его удобном расположении. Совсем рядом – главная улица города Большая, буквально рукой подать до Ангары и Дома губернатора, а еще ближе – здания театра, музея ВСОИРГО. Поэтому и селились здесь довольно часто и российские и зарубежные знаменитости.

Так, по случаю торжеств в честь 50-летия ВСОИРГО здесь в ноябре 1901 г. останавливались француз Жюль Легра, профессор Дижонского университета, директор Минусинского краеведческого музея Н. И. Мартьянов, профессор Томского университета ученый-биолог В. В. Сапожников. А 16 ноября вечером в ресторане редакция газеты «Восточное обозрение» чествовала всех приехавших на юбилей обедом. На нем присутствовали Г. Н. Потанин, путешественник и исследователь Сибири; М. В. Загоскин, писатель (кстати, оба – бывшие редакторы газеты); существующий редактор, революционер-народник И. И. Попов, директор Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории А. В. Вознесенский.

А 7 июля 1903 г. местная интеллигенция после двухнедельных гастролей давала прощальный ужин актерам Императорского Малого театра во главе с А. А. Яблочкиной и Е. Д. Турчаниновой…

В Иркутске Колчак предполагал задержаться всего на несколько дней. Все письма, различные распоряжения, рапорты морскому начальству он отправил еще из Якутска. Важнейшие документы и финансовую отчетность он намеревался отправить в столицу с отцом, который вот-вот должен был прибыть в Иркутск. Здесь же, в Иркутске, было необходимо закончить составление всех отчетов по делам экспедиции и, наконец, заняться подготовкой к венчанию.

Однако с помолвкой сразу же начались проблемы. Во-первых, конец февраля и март – это время Великого поста, когда венчания запрещены, а кроме того, военнослужащий не может жениться без дозволения начальства. Пришлось вновь обращаться к великому князю. И хотя Колчак уже не подчинялся Академии наук, Константин Константинович, согласовав этот вопрос со Святейшим Синодом, с удовольствием на телеграмме Колчака поставил размашистое: «Разрешаю». Теперь ждали приезда Василия Ивановича Колчака.

* * *

Большую часть времени Александр Васильевич проводил в своем номере за письменным столом, обрабатывая дневники, где подробно описывался каждый шаг во время поисков барона Толля. Сонечка отдыхала, читала, особенно наслаждаясь этим в зимнем саду; выходила в город на соседнюю Большую улицу полюбоваться ювелирными украшениями в многочисленных витринах, иногда заходила в кондитерские. С Александром Васильевичем они встречались за завтраком, к обеду он часто опаздывал, но зато уже ближе к вечеру непременно отправлялись гулять по городу. Потом вечерний чай и долгие, долгие беседы. Обсуждение сегодняшних городских событий, полученных впечатлений и обязательное знакомство со свежими «Иркутскими городскими ведомостями».

Прошел ровно год с того февральского дня 1903 г., когда в очередной раз Колчак покинул Иркутск. На первый взгляд казалось, что в городе ничего особенно не изменилось, хотя примет военного времени с каждым днем становилось все больше. Так, в первый же день по дороге на почту, а потом в здание банка он обнаружил закрытой большую торговую лавку, где еще год назад шла бойкая торговля крабами и лангустами. А буквально рядом оказалась заколоченной дверь в модную японскую прачечную. Японцы покидали город.

Зато в здании почты Александр Васильевич почти сразу же столкнулся с человеком, который назвал себя агентом Красного Креста и обратился с просьбой пожертвовать на военные нужды. И куда бы потом ни приходил Колчак по своим неотложным делам – в банк ли, в редакцию, в книжный магазин, музей, городскую управу – всюду натыкался на подобных агентов Красного Креста, Дамского комитета или горного кружка непосредственной помощи военным. И везде звучала речь о том, что делиться нужно не только лишним, но и необходимым.

А в здании городской управы на входной лестнице поставили громадный ящик с надписью: «Не пожалейте, господа, опустить в этот ящик папирос или табаку для воинов на Дальнем Востоке». Позднее подобные ящики появились в четырех местах на Большой улице. Например, у ворот магазина Щелкунова и Метелева.

Возвращаясь в гостиницу, обратил Александр Васильевич внимание и на яркие театральные афиши, рассказывающие о благотворительных спектаклях. В Общественном собрании заканчивался зимний сезон комической оперы и оперетты из Москвы и Петербурга. В городском театре антреприза Вольского обещала под занавес отрывки из самых полюбившихся спектаклей: «Снегурочка», «Мещане», «Василиса Мелентьева», «Ромео и Юлия». И в последующие дни Александр Васильевич в различных местах города видел подобные афиши, приглашающие на благотворительные концерты. Проводили их воспитанники духовной семинарии, архиерейский хор и хор любителей духовной музыки. Готовили такие же концерты участники музыкального общества, актеры различных антреприз и даже администрация Александровской каторжной тюрьмы.

И Колчаку было понятно, что иркутяне в силу своей близости к месту военных действий и традиционной отзывчивости быстро и необычайно душевно откликнулись на военную трагедию. То есть как любая война, так и эта, нашла сочувствие в обществе.

* * *

В гостинице после вечернего чая Александр Васильевич вместе с Софьей Фёдоровной разыскали подписку «Иркутских губернских ведомостей» и с необычным пристрастием начали рассматривать каждый номер, пытаясь найти что-либо интересное и имеющее отношение к русско-японским событиям.[45]

О войне с Японией иркутяне узнали 29 января (ст. ст.) 1904 г., а 30 января, после Божественной литургии, в Казанском соборе в присутствии Его Превосходительства начальника губернии был зачитан высочайший манифест от 27 января 1904 г. о начале военных действий на Дальнем Востоке.

А в городе уже начались митинги, уличные демонстрации с криками «Ура!» и гимном «Боже, Царя храни!», гремели духовые и театральные оркестры… Ночью были расклеены объявления, приглашающие лиц, состоявших в запасе, явиться на сборные пункты. Наутро эту же мысль «Мобилизация началась!», но уже вполне официально, иркутянам объявили «Иркутские губернские ведомости», которые вскоре становятся главным информационным центром, где находили свое отражение все дальнейшие события.

Незамедлительной на начало военных действий была реакция городской Думы. В постановлении экстренного Совета сообщалось: «…просить повергнуть к стопам Его Императорского Величества чувство беспредельной верноподданнической любви и преданности и полную готовность принести на Алтарь Отечества свои жертвы и достояния на славу дорогой Родины и обожаемого монарха». Из бюджета города на мобилизацию было выделено 20 тыс. р.

Почти одними из первых «Иркутские губернские ведомости» решились написать о военных событиях на Востоке, ибо прошло уже полмесяца, город полнился разными слухами, а важных правительственных сообщений не было до сих пор. Вот тогда и появились в «Ведомостях» перепечатки из иностранных газет. Правда, сразу же с оговоркой, что пока все эти известия не подтверждены официальными сообщениями русского правительства. Однако рассказы очевидцев боев при Чемульпо (гибель «Варяга» и канонерской лодки «Кореец») и в Порт-Артуре буквально потрясли многих иркутян, заставив их серьезно отнестись к «событиям на Востоке» и поверить в то, что сегодняшняя жизнь в России – это уже война, а жить в военное время надо по-другому.

Прожив в Иркутске всего несколько дней, Колчак уже хорошо видел и ощущал, как эта жизнь сама по себе, и на первый взгляд совсем незаметно, входила в быт иркутян. Возможно, и поэтому, когда после торжественного молебна в Казанском соборе, где так убедительно прозвучали слова протоиерея Михаила Фивейского: «…пусть Отечество в каждом из нас встретит не только Пожарского, но и Минина», к концу дня большая соборная кружка была заполнена до краев пожертвованиями прихожан (111 р. 71 коп.).

* * *

А вскоре в обиходе появилось новое понятие – «военные нужды». Сначала оно подразумевало помощь в обмундировании низших запасных чинов, отправляемых на фронт, и содержание их семейств, зачастую остававшихся без кормильцев. И уже наработанные в Иркутске механизмы благотворительности, и существование людей, которые просто очень привязались к своему городу, помогали решать эти непростые проблемы «военных нужд». Денежные взносы на эти нужды стали поступать буквально отовсюду – от мусульманского общества, от еврейского молитвенного дома, от благотворительного ежегодного польского бала; железнодорожники стали отказываться от брони, педагоги пошли на двухпроцентное отчисление от жалованья. Особым энтузиазмом прониклись молодые люди, воспитанники разных учреждений. Юнкера пехотного училища отказались от конфет, пирожных и киселей; барышни из Девичьего института тоже отдают «сладкие деньги» и начинают сушить сухари; а воспитанники учительской семинарии и трапезниковского ремесленного училища пустили «шапку по кругу» и вообще решили добровольцами отправиться на фронт.

Мобилизация между тем продолжалась. И Колчак, бывая в разных концах города, видел многие дворы мобилизационных пунктов, забитые молодыми людьми. Оторванные от обычной крестьянской жизни, они терялись в большом городе и свою неуверенность пытались заглушить громким смехом, задиристыми шутками, самогоном, гуляющим по кругу в железных кружках. Веселые, смелые, в деревенских треухах, с зоркими глазами охотника, способными на расстоянии в двести метров рассмотреть белку, парни грозились: «Мы этим кривоглазым покажем!».

Колчаку бывало немного грустно слышать эти речи. Многие ребята вернутся с этой войны искалеченными, многие не вернутся совсем, и лишь малое число из них возвратится не тронутыми пулей.

Помимо воспитанников ремесленного училища и учительской семинарии в Иркутске обнаружился большой наплыв добровольцев. К сожалению, всем им было отказано по простейшей причине – занятостью отправкой запасных низших чинов. «Обидно, что нельзя использовать подъем этих первых недель начала войны, – досадовал Александр Васильевич. – Какие важные дела могли случиться во имя этой проснувшейся любви к Отчизне! Какие подвиги могли прославить Россию!» А после подъема ведь неизбежно последует спад, и мало ли на что уйдет нерастраченная, застоявшаяся энергия этих добровольцев…

А с запасниками проблема-то, действительно, была серьезной: не хватало обмундирования. И решать ее военное ведомство пыталось различными путями. Например, новобранцам иногда предлагали экипироваться самостоятельно, получая от казны соответствующую компенсацию: за сапоги – 5 р., за полушубок – 4 р., рукавицы – 26 коп., шерстяные носки или портянки – 72 коп. Не избалованные деньгами, будущие воины пользовались случаем подбросить оставшейся без кормильца своей семье лишние 10–12 р. и, как могли, экипировались самостоятельно.

Уже позднее, на железнодорожной станции Байкал, Колчак видел эти «воинские поезда», где многие «защитники» были без валенок, в коротких, не по росту полушубках, в шапках, не закрывающих уши. А незадолго перед этим Александр Васильевич оказался тоже втянут в эту проблему «запасного обмундирования».

2 марта после выступления в музее ВСОИРГО он был приглашен начальником Горного управления Д. Л. Ивановым навестить золотосплавочную лабораторию, где часто собирался иркутский горный кружок. За приятной беседой, затянувшейся за полночь, разговаривали о многом: о трудностях военного времени, о необходимости помощи фронтовикам и раненым, касались и своего, личного. Д. Л. Иванов вспоминал. как в 1871 г. Горному управлению удалось открыть эту лабораторию, которая и теперь принимает золотые россыпи со всех приисков Восточной Сибири, а выдает золотые слитки. В конце беседы договорились о том, что Колчак доставит в Порт-Артур на миноносцы посылку с теплыми вещами.

В первые послевоенные годы прошлого века на базе Горного управления и золотосплавочной лаборатории рождается известный далеко за пределами Иркутской области Институт редких металлов ИРГИРЕДМЕТ (бульвар Гагарина, 38). Его основное занятие – технологические исследования и промышленно-экономическая оценка всех редкоземельных металлов.

* * *

Горный кружок, или, как правильно его называли, «частный кружок непосредственной помощи нуждам воинов на Дальнем Востоке», существовал в Иркутске чуть более полумесяца. Идея его создания принадлежала действительному статскому советнику начальнику Горного управления Дмитрию Львовичу Иванову, а поддержана была еще тремя супружескими парами.

«Помощь нуждам воинов» началась с организации портновской мастерской, где шили фуфайки, теплые стеганые куртки под мундиры, ватные нагрудники, набрюшники, одежду и белье для госпиталей. Посылки с теплыми вещами регулярно отправлялись на Дальний Восток.

При этом не забывались непромокаемые накидки, портянки, мешочки с чаем, медицинские мешочки с дезинфекционным порошком, кровоостанавливающими средствами, широкими марлевыми бинтами.

Пошивочная мастерская была устроена прямо на квартире супругов Оранских; портновские и швейные машинки в бесплатное пользование выделили хозяева специальных магазинов; иркутские купцы, отпуская товар для кружка, делали уступку до 20 %; а за машинками с 10 ч утра до 6 ч вечера трудились жены крупных предпринимателей, барышни из Девичьего института, воспитанницы из иркутских приютов.

Денежные суммы и характер пожертвований были весьма различны: кто – сухари и сахар, а кто – книги и журналы; кто-то жертвовал 60 коп., а кто-то – 100 р. И организовывали в пользу кружка благотворительные лекции и концерты; и губернатор возвращался из столицы, нагруженный теплыми вещами; и редактор «Иркутских губернских ведомостей» отчитывался о расходовании собранных по подписке средств на приобретение валенок, шапок и полушубков; и создавались различные общественные комитеты в помощь военному ведомству и мобилизационному законодательству.

* * *

Но настоящее дыхание войны иркутские жители ощутили, когда в начале февраля в город стали прибывать регулярные войска. К середине февраля их было размещено в городе около 7 тыс. человек – им отдают здания восьми начальных школ, отправив учеников на каникулы. Огромное помещение под постой для военных арендует купец Н. В. Яковлев, обеспечивая их и самоваром и чаем. Солдат начинают размещать и в домах обывателей.

Александр Васильевич уже на нескольких улицах города – Ланинской, Преображенской, Саломатинской (Декабрьских Событий, Тимирязева, Карла Либкнехта) во дворе отдельных домов видел специальные навесы для очагов, на которых в огромных котлах трижды в день кипятили воду для солдатских пищеблоков. Еще затемно во дворах начинало дымить, потом подъезжали кошевки, и на них обычно с шумом и хохотом, но при этом очень бережно, устанавливались парящие котлы и небыстрым ходом отправлялись в солдатские казармы.

Позднее началась повальная реквизиция лошадей для военных нужд. Еще большая паника охватила Иркутск с прибытием первых раненых.

Русская армия, сосредоточенная в Маньчжурии, к лету 1905 г. насчитывала в своих рядах более миллиона солдат и офицеров, а ее боевые действия от Европейской России были удалены на 8 тыс. км. Поэтому создание хороших санитарных условий на всем пути воинских эшелонов, возвращение в строй больных и раненых – стали задачей первостепенной важности. И одну из главных ролей во всем этом сыграл Иркутск.

Однако и февраль, и март 1904 г. отмечены весьма пассивным образом действий и в Маньчжурии, и в Корее – они ограничивались стычками разведывательных отрядов, и больших потерь не было. Поэтому лечебных учреждений Приамурского военного округа было достаточно для лечения.

Кровопролитие в Маньчжурии начнется с июля 1904 г. И вот тогда в Иркутске уже не будет хватать свободных зданий для размещения раненых, медикаментов, медицинских кадров и санитарных поездов в западном направлении. А пока все было нормально.

Не имея времени навестить семью Бессоновых и не желая надолго оставлять одну Софью Фёдоровну, Александр Васильевич все-таки заглянул в госпиталь к Николаю Николаевичу, узнав, что тот тоже вскоре уезжает на фронт. Хотя и здесь, в Иркутске, вскоре, видимо, будет много работы: количество мест в госпитале уже увеличилось в три раза, и в Иркутск прибыли уполномоченные Всероссийского общества Красного Креста во главе с П. М. Кауфманом, начальником санитарно-эвакуационной части в Сибирском военном округе.

Еще в январе 1904 г. руководством общества был разработан план его работы во время военных действий с Японией. Красный Крест должен был не только помогать военным госпиталям персоналом и материалами по уходу за ранеными. Он был обязан устраивать собственные лазареты, санотряды и санпоезда и даже летучие отряды первой помощи раненым на поле боя. В обязанности Красного Креста входила организация складов для лечебных учреждений и создание обогревательных и питательных пунктов на пути следования войск. Именно такие пункты вместе с небольшим лазаретом видел Колчак на льду Байкала, когда уже позднее он вместе с Н. Бегичевым уходил через озеро к железнодорожной станции Танхой.

Выполняли учреждения Красного Креста в Иркутске и все остальные обязанности, а посильную помощь в деле спасения раненых и лечения больных оказывали гражданские больницы и лазареты, которые содержались на средства кружков или даже отдельных частных лиц. Например, амбулатория Горного кружка на станции Иркутск или лазарет Анны Лукьяновны Бекель в двух дачах в Рабочей слободе на берегу Ушаковки.

* * *

На прощание Николай Николаевич, прекрасно зная, что Колчак непременно подключится к пожертвованиям на все эти «военные нужды», посоветовал ему сделать это через Дамский комитет Красного Креста. Причем лучше побывать там вместе с Софьей Фёдоровной.

Днем организации этого комитета было начало второй военной недели, 6 февраля 1904 г. Иркутские дамы к этому времени уже обсудили гибель «Варяга», открыли шестинедельные курсы медсестер (в один день записалось сразу 70 человек, дам различного социального положения) и собрали на организацию Дамского комитета 4665 р. Организатором и руководителем комитета стала жена губернатора Анастасия Петровна Моллериус.

Первоначально задача Дамского комитета сводилась к узкой цели – заготовке постельного белья. Поэтому жены и дочери предпринимателей с утра отправлялись в Дом губернатора, там в импровизированной мастерской шили комплекты для лазаретов. Что касалось средств для содержания этой мастерской – то кто же из купцов мог отказать губернаторше в помощи раненым деньгами ли, вещами, материалами; или по ее просьбе не взяться за сбор отчислений жалованья сотрудников в любом чиновничьем учреждении!?

Видя сочувствие общества, дамы развернули более активную деятельность: создали специальный отдел Комитета по оказанию помощи семьям, чьи мужья и сыновья были отправлены в район боевых действий. Стали создавать частные лазареты и госпитали. Например, дом Фрумина,[46] дом Мейеровича.[47]

Специальные комитеты помощи раненым создавала епархия. Знаменский монастырь открыл двери для сестер милосердия, проезжающих на Дальний Восток. Городская управа повысила проездные и телеграфные тарифы. Кружечные сборы ввели во всех магазинах. Ученицы 4-х классов Хаминовской гимназии передали в Красный Крест 25 дюжин носовых платков, ученицы 5-го класса – десять с половиной дюжин полотенец. С. С. Кальмеер пожертвовал 100 бобриковых одеял, магазины Стахеева – 402 аршина бумажной материи.

* * *

Прошел уже месяц с начала войны. Иркутск все более приобретал черты прифронтового города, и вчера еще Дальний Восток становился все более близким для каждого жителя. Эта близость возрастала с ростом воинских повинностей: даже если кто не попадал под мобилизацию, то должен был брать на постой, обеспечивать раненых. Все это накладывало отпечаток на многие стороны иркутской жизни простых обывателей.

В городе начались грабежи, разбои, и во многих учреждениях отменили вечерние работы. Это немного раздражало Колчака, ибо он не укладывался в намеченный график иркутских неотложных дел. Угнетало его появление на улице детей, просящих милостыню. И без того тяжелое положение осложнилось дефицитом повседневных товаров. Крайне трудно стало купить керосин, сахар, свечи отпускались по два фунта в руки.

Зато в гастрономических магазинах появились консервы «Для Дальнего Востока», а в кондитерских – «Военная карамель». В продаже появилось множество лубочных картин на темы войны; рисунчатых платков со сценами из морской жизни, гибели «Варяга» и «Корейца»; художественных альбомов с картинами известных художников и текстом «Русско-японская война на суше и на море»; альбомов с портретами героев войны.

В ресторане «Метрополя» подавались свежие омары, зернистая икра и устрицы, спаржа, цветная капуста, помидоры, цыплята и поросята. И Александр Васильевич почти каждый вечер видел здесь иностранных корреспондентов, в надежде на очередную военную сенсацию спешащих на восточный фронт; столичных журналистов, своим скепсисом и иронией убивающих уже сложившееся мнение иркутян о маленькой, слабой Японии, странным образом посягнувшей на великую мировую державу; временно поселившихся в Иркутске титулованных особ, живших еще по петербургским меркам. Много постояльцев было из специалистов-инженеров; как-то на прощальный вечер зашли в ресторан иркутские врачи – многие из них продавали свой домашний скарб, лошадей и тоже уезжали на восток. Да и офицеры, которые и прежде не экономили на гостиницах, теперь и вовсе пошли в разгул.

И вся эта «публика с запросом-с» немало способствовала развитию гостиничного комплекса, хотя, казалось бы, наоборот – война может приносить только горе, боль и обнищание.

На «мужской интерес» ставили и многие торговцы, например, галантерейщики. И, кажется, угадывали. В магазинах было обилие предметов мужского туалета – воротничков, галстуков, запонок, подтяжек и разноцветных манишек. Но, как ни странно, именно открытие театра военных действий обостряло восприятие мирных радостей, и возрастные покупатели потянулись в магазины…

Что еще необычайно удивляло Колчака в разговорах с иркутянами, так это весьма приблизительное представление о Дальнем Востоке, миноносцах и броненосцах. Если бы не жесткие сроки, ограничивающие написание его отчета о спасательной экспедиции, уж он непременно бы выступил с лекцией о Русско-японской войне на каком-либо собрании или заседании. Александр Васильевич прекрасно знал, что такое Дальний Восток и что такое Япония – проведенные там четыре года не могли пройти даром.

Однако сведения о русском флоте, о тех же миноносцах и броненосцах, участвующих в боевых операциях, постоянно мелькали на страницах «Иркутских губернских ведомостей». Затем о них стали рассказывать читателям почти с энциклопедическими подробностями. Наконец, в Общественном собрании начались лекции об истории русского флота, о Великом океане, о правилах морского боя. Проводили их полковник фон Агте, инспектор Иркутского юнкерского училища, и полковник Генерального штаба Хлыновский. Билеты стоили недешево, однако мест в зале не хватало, а сбор весь отчислялся в казну.

Влияние этих лекций было столь велико, что чиновники почтово-телеграфного округа начали сбор средств на миноносец «Телеграфист», а иркутские приказчики обратились к собратьям из Европейской России, предлагая построить миноносец «Приказчик».

* * *

И все-таки Александру Васильевичу пришлось выступить перед иркутянами. Он уже заканчивал свой отчет, когда к нему обратился председатель Восточно-Сибирского отделения Географического общества Н. Е. Маковецкий. От имени всех членов общества он просил Колчака рассказать о Русской полярной экспедиции как одного из самых главных ее участников.

Правда, в сентябре прошлого года иркутяне уже общались с Ф. А. Матисеном, вторым командиром шхуны «Заря». Он тогда возвращался из бухты Тикси, где провел несколько зимних месяцев 1903 г., ожидая весеннего ледохода, чтобы передать «Зарю» новым владельцам (фирме А. И. Громовой). Матисен потихоньку разоружает шхуну, снимает с нее все ценное научное оборудование, а в свободное время продолжает вести наблюдения (вспомним, что Фёдор Андреевич был еще и метеоролог) и подводить предварительные итоги полярной экспедиции барона Толля.

В городе он задержался на несколько дней у своих родственников Бессоновых и 23 сентября на общем собрании ВСОИРГО выступил с обстоятельным докладом «Последние известия о бароне Толле и о картографических и океанографических работах Русской полярной экспедиции». Рассказывая о богатейшем картографическом материале (в частности, уточнение береговой линии, открытие новых мысов и островов) и о большой научной ценности океанографических исследований, Матисен ничего определенного не мог сообщить о судьбе начальника экспедиции и его спутников. Хотя сентябрь – это время, когда после посещения о. Беннетта Колчак со своей командой возвращается на о. Котельный, но о том, что Э. В. Толль не найден ни живым, ни мертвым, пока знали только на Новосибирских островах.

* * *

Первое сообщение об этом привозит в Якутск Н. Бегичев, специально посланный Колчаком из Казачьего нарочным с телеграммами и письмом к якутскому губернатору (письмо приводилось выше).

А 2 января уже и в Иркутске была из Якутска получена телеграмма:

«2 января в Якутск прибыл участник экспедиции Колчака Биличев [ошибка: Бегичев. – Авт.]. Барон Толль и его спутники не найдены. Экспедиция посетила Ляховские острова, Котельный, Новую Сибирь и о. Беннетта. На последнем нашли следы пребывания Толля: вещи и письма. На о. Беннетта Толль пробыл три месяца, ушел 26 октября 1902 г. и имел провизии на 14 дней».

Уже позднее во многих газетах была опубликована телеграмма Колчака, которую он послал на имя президента Академии наук сразу же, как только прибыл в Якутск. Текст ее был похож на отчет – длинный, подробный – и заканчивался вполне определенно: «…найдя документы барона, я вернулся на Михайлов стан 27 августа. Из документов видно, что барон находился на острове с 21 июля по 26 октября прошлого года, когда ушел со своей партией обратно на юг <…> по берегам острова не нашли никаких следов, указывающих на возвращение какого-либо из людей партии барона. К 7 декабря моя экспедиция, а также инженера Бруснёва прибыли в Казачье. Все здоровы. Лейтенант Колчак».

Безусловно, многие иркутяне читали газеты, но желание воспользоваться возможностью увидеть этого мужественного человека, штурмовавшего ледяные преграды Арктики только ради помощи другим людям, было велико. Да и традиции Иркутского географического общества были весьма глубоки: каждый путешественник, ученый, исследователь, оказавшись в этом городе, считал за честь выступить перед членами общества.

Александр Васильевич сразу же дал согласие, но попросил организовать это выступление где-то ближе к вечеру, так как день его весь был занят массой дел, связанных с завершением спасательной экспедиции. Как начальник этой экспедиции он прекрасно понимал, что нужно успеть сделать все, что от него требуется, именно теперь, ведь из Порт-Артура можно и не вернуться.

И одной из важнейших задач, что легла на его плечи, было то особое внимание, что он уделял членам своей экспедиции, людям, с которыми делил и хлеб и холод.

В этот день, 2 марта, рано утром он отправлял в Петербург четырех мезенских поморов под командой Василия Железникова (Алексея Дорофеева, Илью Инькова, Михаила Рогачева и Алексея Олупкина). Вместе с ними отправляется и письмо на имя ученого секретаря Комиссии по снаряжению РПЭ В. А. Бианки:

«Императорская академия наук. Февраль 24 дня 1904 г.

Командир Новосибирской партии. г. Иркутск.

Многоуважаемый Валентин Львович!

С настоящим письмом прибудут в Петербург пять человек моей вельботной команды <…> Не имея возможности лично в Петербурге позаботиться о своих людях, я прошу не оставить их без Ваших распоряжений относительно выдачи им содержания и отправки на работу <…> Я считаю, что деятельность всех людей моей команды была одинаково полезна, и справедливость требует одинакового вознаграждения. Я прошу Вашего ходатайства о вознаграждении всех участников моей экспедиции медалями а, если возможно, то и деньгами, признавая, что все они заслуживают высокой награды за свое отношение к делу и поведение в течение всего времени пребывания на службе Академии. Успех моего предприятия <…> обуславливается энергией, смелостью, знанием дела и самым безукоризненным отношением к нему моих помощников, которые в этом отношении стоят выше всех похвал <…>

Я остаюсь глубоко уважающий Вас лейтенант Колчак».

Уже одно это письмо говорит о том, что Колчак лучше и глубже других понимал, за какое серьезное и опасное дело взялись его спутники, а потому и хотелось ему добиться для них максимального поощрения, тем более что спасательная экспедиция прошла без человеческих жертв, что редко случалось в стране вечного льда.

Как показывает дальнейшая история, обращение Колчака к высокому начальству возымело положительный результат. Медалями были награждены восемь человек нижних чинов – матросов, состоявших на действительной флотской службе и причисленных к флотским экипажам, размещенным в Кронштадте. Медали были золотые с надписью «За усердие» для ношения на груди со Станиславской лентой. Вольнонаемные три человека награды не получили, матрос Носов погиб. Четыре мезенских помора будут награждены золотой медалью позднее, в 1909 г.

* * *

Вечером 2 марта 1904 г. в музее ВСОИРГО (зал Сиверса) А. В. Колчак выступал с «большим докладом о своей спасательной экспедиции по розыску барона Толля». Коротко коснувшись непосредственно экспедиции Э. В. Толля и тех задач, которые тот ставил перед собой, Александр Васильевич большую часть доклада посвятил всем тем неизбежным и многочисленным в полярных условиях трудностям, которым подвергалась вся его команда во время поисков начальника Полярной экспедиции и его спутников. Рассказывая о научных результатах экспедиции, об о. Беннетта, он иногда не мог сдержать своих эмоций и удивлял слушателей, восторгаясь первозданной красотой Приполярья.

Выступление Колчака было настолько подробным и эмоциональным, что слушатели продолжительными аплодисментами благодарили рассказчика за полное захватывающего интереса сообщение. В заключение председатель общества Маковецкий «под непрекращающиеся аплодисменты присутствующих, вставших с мест, <…> выразил наилучшие пожелания молодому лейтенанту, который после трудной полярной экспедиции сразу отправляется на театр военных действий в Порт-Артур» и еще раз поблагодарил за то время, что нашел Колчак для общества, несмотря на усталость и спешные приготовления к отъезду.

* * *

4 марта 1904 г. в Иркутск прибывает отец Александра Васильевича генерал-майор в отставке Василий Иванович Колчак. На следующий день, 5 марта (ст. ст.) в Градо-Иркутской Михаило-Архангельской церкви состоялось таинство бракосочетания Александра Васильевича Колчака и Софьи Фёдоровны Омировой. Можно предполагать, что церковь для венчания была выбрана по двум причинам: располагалась она недалеко от гостиницы, где жил А. В. Колчак, и считалась в городе «военной» церковью.

В фонде духовной консистории этой церкви (хранится в Госархиве Иркутской области) и сегодня можно найти церковную запись о бракосочетании 5 (18) марта 1904 г.

«Лейтенанта флота Александра Васильевича Колчака, православного, первым браком, 29 лет» с

«Дочерью действительного статского советника, потомственной дворянкой Подольской губернии Софьей Фёдоровной Омировой, православной, первым браком, 27 лет».

Совершали таинство: «Протоиерей Измаил Ионов Соколов с диаконом Василием Петелиным».

Поручителями были:

«по жениху – генерал-майор Василий Иванович Колчак и боцман Русской полярной экспедиции шхуны «Заря» Никифор Александрович Бегичев;

по невесте – подпоручик Иркутского сибирского пехотного полка Иван Иванович Жалейщиков и прапорщик Енисейского сибирского пехотного полка Владимир Яковлевич Толмачёв».

Можно догадываться, сколь скромно проходило венчание. Из родственников был только отец Александра Васильевича, из близких – соратник по экспедиции боцман Бегичев. Два офицера – поручители невесты – были просто иркутскими знакомыми. Сибирские пехотинцы, они так же, как и Колчак, готовились отбыть в Маньчжурию.

И свадьба была поспешной, и на ней взаправду было «горько», потому что муж – худой, почерневший, надсадно кашляющий – торопился на войну. А что готовят ему порт-артурские сопки и румбы Желтого моря – славу победы, горечь поражения или смертную пулю – знала об этом и решала все только его судьба («прикол-звездой» звали ее обычно северопроходцы).

И было уж тут не до шумного веселья, не до пышного застолья и дорогих подарков. Но все-таки букет ослепительно белых гвоздик был преподнесен Александром Васильевичем своей невесте. И в этом не было ничего удивительного [как уверяют другие издания. – Авт.]. Несмотря на военное время и холодную зиму, цветочные магазины Иркутска по-прежнему радовали своих покупателей богатым ассортиментом.

* * *

Медовый месяц у молодоженов сократился до четырех дней. Всего три вечера провели они вместе с Василием Ивановичем в этой тихой и уютной гостинице, наслаждаясь воспоминаниями, разговорами, общением друг с другом. Грузный, немного насмешливый и колкий на язык Колчак-старший неплохо играл на фортепиано и даже пел (в номере оказалось старенькое пианино). Скорее всего, именно он и исполнил впервые очень модный в то время романс «Гори, гори, моя звезда», ставший впоследствии своеобразным жизненным талисманом А. В. Колчака. По одной легенде – Александр Васильевич чуть ли не автор музыки или слов, или того и другого вместе, по другой – страстный поклонник этого произведения и искусный исполнитель.

Внук Александра Васильевича – Александр Ростиславович, живущий в Париже и по профессии музыкант, в беседе с Никитой Михалковым уверяет, что его дед действительно написал романс, посвященный А. В. Тимирёвой. Но все-таки вряд ли это был «Гори, гори, моя звезда».

О музыкальных способностях А. В. Колчака напоминает и его известный биограф Н. А. Черкашин. Он пишет, что Колчак действительно создал несколько романсов и песен, что он великолепно играл на фортепиано и виртуозно владел гитарой.

Интересна версия писателя Валерия Поволяева. Он уверен, что именно в Иркутске и именно в этой гостинице Колчак, повторяя этот романс после отца, немного изменил мелодию, сделав ее более задушевной и печальной, и к существующим стихам (автор – В. Чуевский) в первом куплете добавил для лучшего звучания еще одно слово «гори» – «Гори, гори, моя звезда!».[48] Конечно, в тот вечер романс этот исполнялся для молодой жены, сидящей рядом и не сводившей влюбленных глаз с певца. Но вся историография Колчака связывает его всегда с другим именем, с другой женщиной. Но об этом чуть позже…

7 (20) марта Василий Иванович посетил и осмотрел музей ВСОИРГО и подарил библиотеке свою книгу воспоминаний о Русско-турецкой войне «Война и плен 1853–1855 гг. Из воспоминаний о давно пережитом» с дарственной надписью.[49]

Семнадцатилетним юношей Василий Иванович поступает на службу юнкером в морскую артиллерию. Во время войны конвоирует транспорт с порохом из Николаева в Севастополь, где получает назначение на Малахов курган. Воевал там помощником командира батареи. При штурме противником Малахова кургана был ранен, взят в плен французами и отправлен в Мраморное море на Принцевы острова. Домой вернулся в феврале 1856 г.

Прощание с Иркутском состоялось 9 (22) марта. Александр Васильевич наконец-то закончил свой «Предварительный отчет начальника экспедиции на Землю Беннетта для оказания помощи барону Толлю». И вместе с финансовыми документами завершившейся экспедиции и пакетом с небольшой почтовой корреспонденцией на имя руководства Императорской Академии наук вручает его отцу. На железнодорожном вокзале они расстаются: отец с молодой супругой Александра Васильевича возвращаются в Петербург, а Колчак с Н. Бегичевым направляются на театр военных действий в Порт-Артур.

* * *

В первом подъезде железнодорожного вокзала, в зале билетных касс, висит мемориальная доска, рассказывающая о моментах пребывания А. В. Колчака на Иркутском вокзале. Инициаторами установки были известный иркутский историк и краевед А. С. Новиков и начальник вокзала А. В. Соломин. Исполнителями – рабочие алзамайского завода: отлили плиту, изготовили барельеф адмирала и текст. Прочитав его, можно узнать, что проездом Колчак бывал на вокзале пять раз, шестой закончился арестом.

Первый раз вокзал встретил Александра Васильевича в декабре 1902 г., когда он спешил в Петербург с известием о трагической пропаже начальника экспедиции Э. В. Толля. Второй раз он прибыл в Иркутск в феврале 1903 г. для подготовки вспомогательной экспедиции по спасению барона Толля. Третий раз – март 1904 г. – Иркутск провожает Колчака на Русско-японскую войну.

Начавшаяся война с Японией сразу потребовала многократного увеличения всех видов перевозок: воинской силы, обмундирования, вооружения, продовольствия и пр. Плотность графика передвижения воинских эшелонов была необычайно велика. К тому же огромной трудностью была передача подвижного состава через Байкал. Сквозного железнодорожного пути в 1904 г. еще не существовало. Кругобайкальская дорога продолжала строиться, порт Байкал и станция Танхой не были соединены рельсовым путем.

А паромная переправа через Байкал не могла работать круглый год. Примерно с середины апреля до середины января следующего года транспортировку грузов и пассажиров осуществляли два ледокола «Байкал» и «Ангара». Молодой зимний лед и исхудавший весенний (до 70 см) они кололи исправно. Затем три зимних месяца довольствовались санным путем и путешествовали на лошадях. Но было несколько недель, когда движение полностью прекращалось: гужевая переправа становилась опасной, а лед у берега оставался крепким и не поддавался ледоколам.

Вот поэтому тогда, в феврале 1904 г., и возникло решение устроить рельсовый путь прямо по льду Байкала. Подряд на устройство ледовой переправы и ее эксплуатацию получил иркутский купец первой гильдии Давид Кузнец. Роскошный особняк его на Арсенальской улице (ул. Дзержинского) давно уже арендовало Управление Забайкальской железной дороги, а сам Д. Кузнец не одну неделю провел на льду Байкала бок о бок с министром путей сообщения князем М. И. Хилковым.

Расчистили площадку от ледяных торосов и снежных заносов, положили рельсы, с обеих сторон устроили проходы для свободного движения лошадей и подъездные пути, построили прямо на льду озера теплые бараки с буфетом и комнатой отдыха – и ледяная переправа заработала.

Вообще-то идея укладки рельсов по льду была довольно рискованной. Так, первые три дня переправа проработала, а к началу четвертого лед подвинулся (подземные толчки), и в пятнадцати верстах от станции Байкал образовалась широкая трещина. Потом неудачно пошла переправа паровозов: они продавливали лед. Решение было найдено довольно быстро. На станции Байкал паровоз разбирали на две части, в таком виде его перевозили через озеро, а на противоположном берегу, в Танхое, в специально выстроенной мастерской собирали.

Действовала переправа с 18 февраля по 15 марта (ст. ст.). Через нее везли вагоны, локомотивы, пехота же, артиллерийские обозы, офицеры и нижние чины шли прямо по льду озера. Среди них уходили пешком на ту сторону Байкала А. В. Колчак и боцман Бегичев.

* * *

Среди многих, до сих пор неизвестных моментов пребывания А. В. Колчака в Иркутске, есть один, связанный с Байкалом. Вернее, это вопрос: побывал или не побывал Александр Васильевич хотя бы на одном из двух ледоколов, стоявших в порту Байкал?

В любом случае, добираясь из Иркутска до озера по железной дороге, миновать порт Колчак, конечно, не мог, но и не заметить двух красавцев-ледоколов на зимней стоянке в гавани мыса Малый Баранчик (порт Байкал) тоже не мог. Гавань эта представляла собой каменную дамбу, выдвинутую в море, и пристань в виде двух раздвоенных, как вилка, молов. Пристань с молом соединялась специальным переходным мостиком, а в ее «вилках» как раз и зимовали ледоколы «Байкал» и «Ангара».

Появление этих ледоколов на озере Байкал связано со строительством Транссибирской магистрали. Эта дорога, почти соединив в единый пространственно-временной узел Восток с Западом, Атлантику с Тихим океаном, Марсель с Владивостоком, оказалась в затруднении, встретившись с Байкалом. Его бездна, окруженная скалистыми обрывами, потребовала доработки проекта, огромного и сложного строительного мастерства и, главное, времени. И вот, чтобы все-таки замкнуть в единое целое эту самую длинную в мире железную дорогу, на самом глубоком в мире озере построили временную переправу, оказавшуюся одной из самых грандиозных из всех известных на свете – говорят, третья по величине.

За образец была взята железнодорожная переправа через пролив в семь морских миль между двумя Великими американскими озерами Гурон и Мичиган вместе с курсирующим там ледоколом американского образца «Санта-Мария». При этом, учитывая размеры озера Байкал, соответственно были увеличены осадка судна и его мощность.

Однако при скрупулезном изучении всех условий строительства подобного парома оказалось, что к настоящему времени почти везде прекратилась постройка деревянных судов больших размеров, и найти специалистов довольно сложно. Поэтому гораздо проще и дешевле построить современный стальной корабль в Европе и собрать его на Байкале. Так и поступили.

18 декабря 1895 г. на судостроительной фирме «Сэр Армстронг, Витворт и другие» в Англии был заказан паром – ледокол «Байкал»; через три года, в 1898 г., заказали еще один, вспомогательный – «Ангару».

На Байкал их везли в разобранном виде (отдельные металлические детали). И путь, который проделали «Байкал» и «Ангара» от берегов туманного Альбиона до сибирского поселка Лиственничное, можно без преувеличения назвать фантастическим. Морем до Ревеля, дальше железной дорогой, потом конной тягой по сибирскому бездорожью и баржами по морям и рекам. Последний маршрут был особенно сложен: морем к устью Енисея, затем по Енисею и Ангаре до Братских порогов, самым страшным из которых был Падунский. Здесь в обход Падуна была проложена железная дорога длиной в три версты. С помощью паровых лебедок суда затащили на специально построенные платформы, провели выше порогов и опять спустили на воду.

В селе Лиственничном за это время построили мастерские и плавучий деревянный док для ремонта ледоколов, соорудили огромных размеров стапель. Здесь и производили сборку кораблей сибирские мастера и высококвалифицированные корабелы из Петербурга, которых специально привез из столицы руководитель работ русский инженер Вацлав Заболоцкий.

* * *

А дальше, пожалуй, и открывается то самое главное, что могло привлекать в иркутских ледоколах А. В. Колчака. Вполне возможно, что у читателя появится вопрос: почему, зная о существовании в Иркутске двух ледоколов и имея к ним большой интерес, Александр Васильевич не посетил их во время предыдущих пребываний в нашем городе? Ответ, скорей всего, будет только один: масса проблем, недостаток времени, надежда еще не раз побывать в Иркутске.

Доктор исторических наук профессор А. В. Дулов неоднократно упоминал в своих статьях, что автором проекта одного из ледоколов «Ангары» может быть известный флотоводец и адмирал Степан Осипович Макаров. «Ледокольное дело зародилось у нас в России», – с гордостью писал адмирал. И это не случайно и совсем не удивительно, ибо недаром страну нашу справедливо считают лежащей на берегу Ледовитого океана. А такое оригинальное и героическое средство передвижения по морям и океанам, как ледокол, и должно было появиться у нас в России. История русского флота утверждает, что первое судно ледокольного типа было применено кронштадтским купцом Бритновым в 1864 г.

При каждом удобном случае, и чаще всего в Императорском Географическом обществе, выступая с лекциями и докладами, говорил С. О. Макаров о необходимости увеличения объема научных исследований именно в Арктике и о создании мощного ледокольного флота. Одна из его лекций так и называлась «К Северному полюсу напролом». Адмирал был уверен, что при наличии мощного ледокола арктические льды перестанут быть тяжелым препятствием для плавания.

И вот, наконец, таким кораблем Российский флот пополнился в 1899 г. Со стапелей судостроительного завода в Ньюкасле (Англия) сходит первый российский многотоннажный ледокол «Ермак». Автором проекта самого мощного в мире первого ледокола, способного активно действовать и обеспечивать проводку кораблей в тяжелых льдах, был именитый русский флотоводец и адмирал С. О. Макаров.

Степан Осипович в своей книге «“Ермак” во льдах» подробно описывает историю проектирования, постройки и испытания своего замечательного детища. Он много раз бывал в Ньюкасле в 1898–1899 гг., наблюдал за постройкой «Ермака», вполне возможно, вел переговоры с английской фирмой о заказе на «Ангару» и принимал участие в разработке ее проекта. Кстати, силуэтом «Ангара» очень похожа на своего знаменитого ровесника и коллегу, хотя в водоизмещении уступает ему в шесть раз.

Столичные журналы подробно описывали устройство ледокола, сообщая, что «Ермак» не столько прорезает, сколько продавливает лед, «наскакивая» на ледяную поверхность своей колоссальной тяжестью. Поэтому для зацепления льда корабль снизу был обеспечен особыми якорями. И все тогда надеялись, что сроки навигации торговых и промысловых судов, идущих по Северному морскому пути, благодаря «Ермаку» будут продлены на много месяцев. А, может быть, навигация станет даже круглогодичной.

В дни, когда «Ермак» должен был уходить в свое первое плавание к о. Шпицберген, Колчак познакомился с Макаровым лично, хотя уже давно привык считать его своим учителем. Он читал все, что было написано адмиралом, начиная с самых ранних публикаций еще гардемарина Макарова в «Морском вестнике» и кончая его исследованиями о живучести кораблей и, что особенно было близко Колчаку, о ледокольном флоте.

На новый ледокол стремились попасть многие молодые офицеры, попытался и Колчак. Степан Осипович был уже наслышан о молодом лейтенанте, который по своему почину стал вести гидрологические замеры в Желтом и Японском морях. Возможно, адмирал вспомнил и себя, когда-то тоже ставшего «доброхотно» измерять скорости течений в Босфорском проливе. И, скорее всего, он взял бы Колчака в свою команду, но подводило время: перевод с боевого корабля на научное судно – это длительная штабная процедура, а «Ермак» покидал Кронштадт через два дня.

На ледоколе Александр Васильевич так и не побывал, а вот с его создателем жизнь сводила еще не раз. В начале июня 1900 г. адмирал Макаров с супругой провожали небольшое судно «Заря» в полярное путешествие, творя про себя тихую молитву в помощь идущим в неведомое. А в январе 1903 г., когда Академией наук решался вопрос об организации помощи по спасению группы барона Толля, случилось, казалось бы, невозможное. Была отвергнута помощь мощного ледокола и его командира, а руководителем спасательной экспедиции на шлюпочном вельботе назначен 29-летний лейтенант морского флота. На этот раз «опоздал» патриарх морских наук и флотоводец…

С началом Русско-японской войны адмирал Макаров был назначен командующим Тихоокеанской эскадрой (1 (14) февраля 1904 г.). Колчак уже знал, что 14 (27) февраля вместе с генералом П. К. Ренненкампфом и офицерами Генерального штаба он проехал через Иркутск. На железнодорожном вокзале была сделана весьма кратковременная остановка. Степан Осипович спешил: нужно было как можно скорее усилить обороноспособность Порт-Артурской базы и боевую активность самой эскадры.

Колчак тоже спешил. Ему хотелось как можно быстрее оказаться в рядах защитников Порт-Артура. Славу полярного первопроходца теперь предстояло подтвердить боевой доблестью морского корабельного офицера. Для этой цели лучше всего подходил миноносец – корабль, которому по роду службы чаще всего приходится встречаться с противником. И обычно всегда чуравшийся высоких протекций, на этот раз получить назначение на миноносец Александр Васильевич надеялся благодаря дружеской расположенности к нему адмирала, благоволившего и к его научным работам и поощрявшего любой интерес к ледокольным проблемам.

Но побывать на ледоколе «Ангара» молодому офицеру могли помешать два обстоятельства. Во-первых, в каютах «Ангары» все еще могли находиться люди, эвакуированные с Востока. Дело в том, что навстречу пешим солдатам, спешащим на восточный берег озера, к бухте Танхой, и конным обозам, тянувшим по рельсам груженые вагоны и перевозимые по частям разобранные паровозы, из-за Байкала шла масса женщин с детьми. Это были, в основном, жены офицеров из прифронтовых, ранее расквартированных на Дальнем Востоке полков. Многие в спешке не успевали захватить теплые вещи, а сибирские морозы и байкальские ветры заставляли их укутывать и себя и детей во что придется.

На помощь им тут же приходит министр путей сообщения князь Хилков, который на время строительства рельсовой ледовой дороги, казалось, не покидал ее ни одну минуту. Он отдает беженцам свой вагон и отводит каюты вставшего на зимовку ледокола «Ангара».

В тот же день, что и Колчак, через Байкал на восток проезжает командующий Маньчжурской армией генерал Куропаткин. Поезд прибыл рано утром, но его уже встречали князь Хилков и толпа иркутян, желающих представиться командующему. Ибо еще накануне в Иркутск пришло известие, что генерал решил все запланированные на иркутском железнодорожном вокзале встречи перенести на станцию Байкал. Исключение было сделано для генерал-губернатора Кутайсова и ответственного за передвижение войск.

На Байкале приемов было тоже немного. В вагоне все время оставался только министр путей сообщения, да еще были приглашены городской голова Гаряев и соборный протоиерей: иркутская делегация привезла 12 тыс. р., собранных иркутянами на военные нужды и помощь раненым. Потом генерала одели в теплые унты, усадили в специальные сани с ковром и медвежьей полостью и на тройке сибирских лошадок осторожно повезли через Байкал. Провожающие еще долго смотрели вслед генералу, так до конца и не поняв причин его нежелания увидеться и поговорить с людьми. Возможно, был среди них и А. В. Колчак, планы которого побывать на ледоколе вполне могли быть нарушены поведением командующего и его окружением.

Одним словом, о том, удалось ли Александру Васильевичу посетить ледокол «Ангара», можно догадываться, можно сомневаться, спорить, что-то доказывать. Но вот то, что в любой информации об истории ледокола имя Колчака упоминается непременно – факт неопровержимый. И дело здесь в весьма непростой и долгой жизни «Ангары».

* * *

В 1906 г. после окончания строительства Кругобайкальской железной дороги «Ангара» еще совершает эпизодические рейсы, но в навигацию 1907 г. она уже не вошла: оказалась весьма затратной эксплуатация двух ледоколов. «Байкал» еще совершал редкие рейсы в Танхой, но «Ангара» более 10 лет простояла в бездействии на причале.

А дальше – трагические страницы истории: революция, Гражданская война, братоубийственная бойня, привлекавшая ледокол то на одну, то на другую воюющую сторону.

Когда красногвардейцы Лиственничного установили на «Ангаре» две полевые пушки, четыре станковых пулемета, капитанскую рубку обложили мешками с песком, ледокол начинает активно патрулировать байкальские берега, вести разведку. Он проводит десантные операции, вдоль магистрали обстреливает поезда белочехов, даже освобождает от них село Голоустное. А после того, как в августе 1918 г. сгорел ледокол «Байкал», – белогвардейский снаряд попал в корму, начался пожар, спасти судно было невозможно – «Ангара» становится самой активной участницей боевых действий советской байкальской флотилии.

В начале января 1920 г., когда уже стало ясно, что Колчаковскому правительству власть в Иркутске не удержать и руководители белогвардейского войска начинают покидать город, на ледоколе происходят события, оставившие навсегда в его истории кровавый след.

Начальник Иркутского гарнизона генерал Сычёв перед тем, как покинуть город, 2 января 1920 г. через своего начальника штаба капитана Б. В. Люба подписывает приказ на имя начальника контрразведывательного отделения штаба Иркутского военного округа штабс-капитана Д. П. Черепанова об эвакуации ранее арестованных членов эсеро-меньшевистского «Политцентра» в село Лиственничное, на Байкал.[50]

3 января в Иркутск поступает телеграмма из штаба атамана Г. М. Семёнова[51] о передаче этих заключенных генералу Л. Н. Скипетрову. А 4 января 1920 г. политических заключенных в количестве 31 человека на подводах под конвоем, назначенным контрразведкой, вывозят по Байкальскому тракту в село Лиственничное.[52]

Здесь их погрузили на пароход «Кругобайкалец», перевезли в порт Байкал и разместили в каютах ледокола «Ангара». Вечером 6 января ледокол отошел в сторону Лиственничного, следом за ним двинулся «Кругобайкалец» – небольшой пассажирский пароход с плохими каютами, но с мощной машиной.

Под днищем «Ангары» гулко трещали, дробясь, льдины; сбоку наползали нагромождения толстого байкальского «целика»; небо посерело – начинало светать, а на палубе ледокола происходило что-то невероятное. На корму по одному выводили раздетых до нижнего белья босых арестованных; затем дородный бородатый казак деревянной колотушкой (обычно этой колотушкой обкалывали лед с палубы) ударял его по голове в затылок; человек переваливался через ограждение и падал в черную пузырящуюся воду, оставляя на палубе два кровавых следа. В следующую же секунду на него наезжал «Кругобайкалец» и разрубал винтом на несколько частей. Спастись у несчастного не было ни одного шанса. Казнь продолжалась более часа. Были уничтожены все, кого взяли на борт, – тридцать один человек…

А. В. Колчак, безусловно, хорошо знал, что такое контрразведка, но никогда не придавал ей большого значения, а уж тем более такого, какое она приобрела под его крылом в Сибири. А контрразведка лютовала – она была пострашнее казаков, белочехов и сибирских морозов вместе взятых. Говорят, именно контрразведчиками и была устроена эта казнь заложников на «Ангаре» – весело, с выдумкой и последующим обедом.

Было шампанское, для любителей «остренького» – американский спирт и китайская женьшеневая водка. Пили за здоровье, за будущие награды, за воинские удачи под руководством Главкома и Верховного правителя… Вот так имя Колчака и осталось в истории ледокола, ибо все, что происходило в Сибири, «вешали» на Колчака – по его-де велению. И во всем обвиняли Колчака – он, дескать, приказал. И, может быть, искренне верили, что будь Верховный рядом, он поступил бы именно так.

Та же «Иркутская летопись» Ю. П. Калмыкова сообщает, что 24 августа 1920 г. судом Иркутского губернского революционного трибунала были приговорены к смертной казни «бывший начальник гарнизона и комендант станции Байкал К. Ф. Годлевский, его помощник штабс-капитан Ф. Я. Колчин и бывший начальник оперативного штаба Иркутского военного округа и начальник штаба при генерале Сычёве капитан Б. В. Люба».

Приговор вынесен по делу «об убийстве на озере Байкал, на ледоколе «Ангара» 31 политического заключенного».[53]

* * *

Сегодня ледокол «Ангара» стоит на якоре в заливе Иркутского водохранилища в микрорайоне Солнечный, недалеко от плотины ГЭС. Встал он на эту почетную вечную стоянку уже более чем двадцать лет назад (1990 г.) благодаря инициативе Иркутского регионального отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ИРО ВООПИиК), организовавшего сбор средств среди населения города на его спасение, восстановление и реставрацию. Встал как символ возрождающейся памяти нашей России, как единственный из первых судов ледокольного типа, сохранившийся до наших дней. Все эти годы на ледоколе располагалась штаб-квартира Общества охраны памятников истории и культуры; действовал культурно-досуговый центр, ведущий исследовательскую работу по изучению истории земли Иркутской; проводились культурно-массовые мероприятия и народные праздники, заседания морского клуба ветеранов флота; были открыты двери общественного музея по истории ледокола и Байкальской железнодорожной переправы.

Подобный музей есть и в Англии. Британские судостроители помнят байкальскую эпопею и бережно хранят ее в музее истории судов, построенных фирмой «Армстронг» для Байкальской переправы.

В 2014 г. ледокол был передан Областному краеведческому музею. В октябре 2015 г. там открылась первая выставочная экспозиция, посвященная истории Байкальского флота.